Эпоха

Ветер бьет точно в рамы. Гудит. На стене тикают часы. «Кукушке пора бы звонить десять». Они так никуда не вышли. Марта притихла, не хотела слезать со Светиных колен. Цеплялась за накинутый на ноги плед, прижималась, вертела головой и хныкала, стоило только попытаться забрать. — Мартиш, может пряничек? — Диана танцевала вокруг дочери, баюкала, уговаривала. И ничего. Даже полусонная — та все равно не хотела отпускать Свету, кривилась. — Дин, я сама ее отнесу и тоже лягу, не переживай, — первая фраза после всего. Еле слышная, все ещё слившимися с серой кожей губами. Диана затолкала внутрь проснувшуюся вдруг, какую-то непонятную, чуждую, но… ревность. Хотелось сгрести Свету в объятия и не пускать даже к дочери. «Сейчас не время. Это Марта просто почувствовала, восприняла. И поэтому вот так». А потом легла рядом сама. Поправила одеяло — одно на двоих — и замерла, не решаясь. Смотрела, вслушивалась, чтобы поймать момент — отмашку, что теперь все по правилам. Теперь можно, потому что… — Свет, — перехватить ладонь, ткнуться в макушку губами и шептать: — Не делай так больше, не убегай. Я испугалась. Очень. И ты… важна. Мать всегда говорила: «Дочь моя, шо тот козел, ток молоко давать сможет». Но Диана уже не верит. Вот же… только Светуля лежала и жмурилась, а теперь улыбается и ладонь сгребла себе поближе. Как тогда в арке. «Я же смогла, я же увела. И искала всего ничего», — страх скручивает заново. Рисует перед глазами клубы поземки, пробирается холодом под пальто. И раскуроченная там-сям плитка с наведёнными мостками кажется брошенным давно кладбищем. Хочется снова кричать, звать, беспорядочно бегать от ниши к нише. Пусть считают сумасшедшей, пусть. Только бы найти. Увидеть робкий взгляд покрасневших глаз, который тут же спрячут. Стыдно. «Плакала, хотя в детстве очень хорошо научили, что плакать нельзя, но иногда…» — завернуть в пальто и увести. Быстрее, чтобы не заболела, не слегла с пневмонией. «Верная смерть, — но только не для Светки, — ее не могут забрать так». Гладить по смерзшимся прядям, отогревать дыханием: — Все хорошо, больше не будет, не позволю, — придерживать чашку, ходящую ходуном в дрожащих пальцах. Диане почему-то кажется, что все происходит заново. И Света опять цепляется за куцые, вставшие колом от воды, рукавчики халата. Качает головой и что-то шепчет, постоянно срываясь. Можно разобрать только: «Зачем?» — Затем, — Диане хочется сказать строго, встряхнуть, чтобы Светка пришла в себя. «Да, полугода не прошло, а ты уже стала константой. Бывает так, видимо». Но стоит только посмотреть в глаза — и порыв спадает. Это же Светка. Все та же тень в арке, которую не заметить — раз плюнуть. Скрючившаяся, махонькая. Совсем девочка, будто выгнанная кем-то в метель. «Мной? Неужели?» — от мысли тошно. Нет, она исправится. И уже… и все. Ведь теперь Светуля лежит совсем рядом, сопит. Зарывается в нагревшуюся подушку, натягивает одеяло повыше, и Диана утверждается в совершенно дикой мысли: «Так и есть правильно». *** Понедельник пролетает вьюгой. Только под вечер, как по просьбе, выглядывает солнце. Щурится вместе с прохожими, не веря собственному счастью в смутный декабрь. И Света сжимает ладошку Марты покрепче. Старается не потерять свалившееся ей на голову сокровище. Резвое, непослушное, которое жаждали спихнуть из сада побыстрее: «Забирайте, мамушка, последняя осталась». А теперь счастье скачет рядом, катаясь по замёрзшим лужам: — Тетя Света, а мы к маме пойдём? Или домой? Или в магазин? А давайте погуляем? Мама с тетрадями сидеть будет, а у тебя тетрадей нет. И солнышко ещё не зашло. Давай-давай! — дергает за руку, и Света склонна повиноваться. — Пойдём во двор школы, чтобы мама нас не потеряла. — А мама что — не знает, где мы? — Марта удивленно останавливается, и Свете приходится притормозить: «Вот уж чудеса на виражах», — потереть пострадавшие колени и все же подхватить на руки довольную до неприличия девочку: — Ого! А тут как у птичек! *** Диана появляется с сумерками, осторожно шагает по наледи и едва не поскальзывается от испуга: на талию ложатся две пары ладоней. Слишком знакомых, с теплом, которое чувствуется через пальто и рукавицы. Шепчет с паузой, будто не веря: — Почти… напугала, — и Света на мгновение замирает, прижимается, стараясь защитить соседку от резвости дочери. Сжимает, тут же чувствует дрожь и бормочет, пытаясь все исправить: — Я, я сейчас отпущу, это же… чтобы не об лёд, помощь, — коченеет, уловив еле слышное: — А мне, понравилось, спасибо, — облачко дыхания растворяется в падающих снежинках. «Динка правда?» — убрать ладони теперь кажется невозможным. Только сжать покрепче и одновременно подхватить Марту за руки. Одернуть вдвоем, слаженным хором: — Марта! Куда носом в лужу?! — выдохнуть, замечая хитрющую мордашку. — Маааам, а ты знаешь, на какой сюрприз мы тебя поведём? Диана не знала. Искренне надеялась, что на ее помощь Света не будет отваливать золотые горы. Подумаешь, пальто, торт. Это все мелочи. Всего двое суток постоять у гастронома. А пальто-то — даром. Эти лишения точно стоят сияющих глаз, румянца на закутанных в шаль щечках и тихого, смущенного: — Спасибо, — с поцелуем в пальцы. — Золушка же так фею-крестную благодарила, — и Марта поддакивала, взахлёб пересказывая сказку. —… А теперь у нас сюрприз, а то все вы носите, Диана Сергеевна — то пальто, то шапки, то тортики. Негоже! Света отчитывает темпераментно, театрально, до восхищения солдатика, проходящего мимо. Только решительно его не замечает. Лишь выпутывается из шарфа, чтобы было удобнее высказывать пожелания, а Диане кажется, что скрежет ее зубов слышит вся набережная. И челюсти ведь не приказать — «Молчать! Не двигаться!» — эта паразитка будет только упорнее стискиваться при таком вот внимании. «Очень определённом и исключительно неприличном! Под трибунал. За несоблюдение устава, а не на девушек смотреть. Мал ещё!» — Воот, сюда, — Света подталкивает уверенно. Берет под локоть и сама шагает вперёд. — Ты не смотри, что тут одна лучина горит, дамме София свое дело знает. И Диана покоряется, цепляется сильнее за пальто, и сжимает ручку дочери — чтобы та не потерялась впотьмах. Не зря… Стоит лишь переступить порог… — Светка, это же… — Ага, настоящее ателье. А это София, — Света приветливо обнимает сухонькую старушку, шепчется с ней, улыбается любезностям. И Диана не знает куда смотреть — всюду диковинные ткани, которые просто не могли сохраниться. «Точно бы продали, обменяли на хлеб, спалили в буржуйке, наконец», — но атлас сверкает в свете мерцающей лампочки, а шифон так и просится в руки. Диана даже тянется к лазурному отрезу, но тут же отдергивает пальцы, услышав хитроватое покашливание: — Понравилось, милочка? У меня всем нравится, и все возвращаются. Да, Светлана Яковлевна? Будьте добры, сделайте «le réclame» нашему объединению. И Диана ловит себя на мысли, что с радостью бы послушала «рекомендации», но Светка только стушевывается и отрезает: — Познавать надо делом, а не болтовнёй! — неспешно развязывает намотанный крест-накрест шарф, укладывает пальто на резной подлокотник кресла. — Ох, какие мы, петербуржцы, суровые. Тогда, прошу, кидайте все свои пожитки — будем вас, милая, la demoiselle, обшивать по лучшим традициям. Не стесняйтесь. Сказать было легче, чем сделать… «Это ведь никогда. С мерками, под заказ. И Света? Света вот так?» — ноги подкашивались, руки совершенно не хотели находить пуговицы, а платок укрывал голову до последнего смешливого подбадривания: — Мы же в женском обществе, бросьте стесняться! — старушка все же скрылась за ширмой, все щёлкала чем-то, скрежетала и простукивала дерево. Но сделать шаг у Дианы не получалось. Даже выпустить платок казалось непостижимым. — Динь, давай! — ладонь участливо опускается на поясницу, и Диана каменеет — только не от страха. Она слишком хорошо умеет различать. От страха — это сжаться и не дышать лишний раз, а сейчас хочется остаться наедине, зажмуриться и — только подумать — стоять, наслаждаясь морозной свежестью платья, которое она сама караулила во дворе после стирки, а Света одобрила с утра. «Случайно ли?» — Страшно, Свет… Веришь? — Светлана кивает. Бережно забирает платок. Отгибает пальчики по одному, высвобождает ткань. Гладит, стараясь помочь перебороть страх. И Диана соглашается, только смотрит все равно испуганно, лепечет: — Там же раздеваться не надо? Она же не будет? — Дин, — строгий взгляд глаза в глаза, сжатые пальцы, вкрадчивый голос, — она только снимет мерки. Для платья. Это будет подарок, мой. Специально для стояния в очередях. — Да? — Да, и комарики кусать не будут. — Какие комарики? У мамы будут кровь брать? — Марта появляется из неоткуда. Довольная, с сухариком в зубах и стеклянных бусах на шее. Изрекает с видом профессора: — Мам, тут кровь не берут, и ничего не берут. Только дают! — показывает свои приобретения, быстренько проскальзывает к замечательной блестящей машинке — вдруг удасться потрогать! А хочется же — до зуда в пальчиках! — Дин, идём! — против рук приема не бывает.