Эпоха

      — Свет, может не надо? А? Ну, пожалуйста! Давай отложим, давай… на чёрный день. Мало ли что случиться может. А, давай? Платье же, это неправильно. Зачем оно мне сейчас?       Диана цепляется за руку, пытается тормозить, увязая в снежной каше. Поскальзывается, будто специально. Но Света неумолима. Сложно объяснить внутренний порыв. А если рассказывать как есть…       «Не поверит, посчитает сумасшедшей и сбежит», — финал мысли не проговаривается даже про себя. Нельзя признаться, что такие сны ощущаются вещими. Неправильно. Мамуля точно покачает головой. Осудит. И после захочется только сбежать.       «Динка такого не заслуживает. И платья, которое надо латать еженедельно тоже!»       — Ещё же… оно же… — увещевания перемежаются со всхлипами, — не надо, — и совсем тихим решительным: — Я не пойду. Не надо оно.       Приходится остановиться посреди улицы, позыркать на любопытных прохожих и крепко прижать. Как в детстве.       — Дин, твое уже разлазится. Штопаешь-штопаешь, а через день новая дырка. А ещё, — посмотреть в глаза, поцеловать поочередно в брови, чтобы Диана открыла плотно сжатые веки, — ты заслуживаешь платья! Самого настоящего, нового, из шерсти и с подкладкой. Шелковой, — просочиться пальцами в платок, погладить скулы и шепнуть осторожное: — И не только платье. Только не падай, тут холодно и твёрдо, — обхватить сильнее.       — А чего это вы обнимаетесь? Я тоже хочу! И к Софии хочу! Она мне пряник обещала.       — Марта! Нельзя же так требовать! Что за невоспитанный ребёнок?! — воспитательный окрик получается обоюдным, а поясняющий шёпот — ласковый и только для одной, на ушко: — Детям отказывать нельзя, пойдём.       Поправить собственноручно раздербаненный платок, заправить за уши прядки. Подхватить под руку. Идти в ногу. Все, лишь бы Диана дошла живой и здоровой.       «Когда-то же учили. Давай, Сурганова, сдавай экзамен!»

***

      «Только не упасть, только не упасть, только не…», — перед глазами давно стало темно, видна только снежная тропинка в маленькой щелочке, в ушах противно шумит. И только рука ещё как-то держит. Непривычно сильная и осторожная одновременно. Таких не бывает, Диана знает. И эти ощущения — от волнения, обглодавшего ее до скелета.       «Какие платья? Зачем? — эту простую мысль до Светы донести не удалось. — Всегда довольствовалась малым и тут будет так же. Не привыкать. Тещовой станешь — тады пагаворым! А ведь мама была права. Не доросла ещё. Или…» — перед глазами встаёт самое страшное, спина горит и ноет от выступившей крови.       Света ни разу не давала повода, даже не смотрела со злостью, только головой качала, когда ей совсем все не нравилось, но что, если за счастьем последует расплата. Соленые розги доводящие до полупамяти, как минимум.       «Их же можно спрятать, и потом, когда придём…» — ноги подкашиваются сами собой, снежная тропинка мутнеет, а спина заранее каменеет, чтобы хоть немного заглушить боль.       — Свет, не надо, а? Я же знаю, что ты потом потребуешь обратно. Как Игнат приходил, вертел перед носом подсолнухом, на колени становился, а потом по спине… — Диана прячет нос в платок, кусает тот до боли в челюсти. Но Света все равно слышит. Всхлипы, захлебывания и эта обречённость.       «Динька, боже...»       «Света не стерпит, — остается только сжаться отвернуться в стену и ждать. — Сильно бить она все равно не сможет».       — Динь, ты что себе такое выдумала? — не верится, решительно не верится. Нет, Света, конечно, многое повидала, но чтобы Динку — вот этого напуганного воробушка? В голове не укладывается. — Ничего не будет. Мы только платье померяем. Вдруг тебе понравится? И Мартиша оценит, правда?       «Завести в парадную, быстрее, быстрее»       Девочка мелко кивает в подтверждение, внимательно смотрит на Светлану, и тоже берет маму под руку.       — Свет, ты не переживай, мы маму доведём!       «Мы и так уже справились. С доведением».

***

      Горячий чай, плед, тёплый компресс. София старательно ворчит на «этот полевой госпиталь посреди мастерской», но кивает и идет греть чайник. Очередной.       — Динь, давай, — коснуться губ краем чашки, вытереть пролившееся мимо. Поймать момент — доказать, что все мысли — из отжившего своё мира. Давно отжившего. А потом — коснуться губ не только чашкой, а пальцами. Трогать осторожно, боясь, что подруга свалится в беспамятство. А потом решиться на совершенное непотребство — губы:       — Дин, тебе не показалось, — прикасаться ещё и ещё. Трогать языком, обводить по контуру. Остановиться только от еле слышного: «Так нельзя, это неправильно, ошибка», — присесть в ответ на подлокотник. Ближе. Чтобы было удобнее прильнуть, зарыться в волосы и убедить:       — Тут все неправильно, догадываешься? И бить! — Света едва сдерживает возглас негодования. — Тоже неправильно! Точно-точно!       — Не хочу такого больше, — пальцы переплетаются сами собой. Едва тёплые после морозов и совершенно ледяные от беспамятства.       — Не будет. Только руки твои согреем, давай, — теперь губы касаются ладоней. Совсем невесомо, но Диана смущенно отводит глаза, прикрывает веки и благодарит мир, что модистка отчаянно экономит на электричестве.       «Уже баба давно, а краснеешь, как на выданье!»       — Ну-с, голубушки, будем меряться? — София врывается бесцеремонно. С лязгом задвигает ширму, поджигает ещё пару лучин, от которых копоти больше, чем света. И решительно сверлит взглядом покупательниц: — Шерсть нынче попалась добротная! Не пожалеете.       — Я помогу, хорошо? Можно, Дин? — успокаивающий поцелуй в центр ладони. Пальцы аккуратно сворачивают в кулачок. Один за другим. — Чтобы поцелуй не убежал.       — Хорошо, — звучало, как эхо. Потому что поверить, что это ей, Диане, выглаживают ладони. И улыбаются. И от танцующих пальцев накатывает такая нега, что ноги не держат и держать никого не планируют. — Только я не знаю, как встать, ноги дрожат. Можно попросить... подержать?

***

      Все кажется не меньшим таинством, чем венчание. Хочется отвернуться. Посмотреть только на то, как Диана будет придирчиво рассматривать себя отовсюду. Но это будет потом.       — Стоишь? — поправить рукава, застегнуть пуговицы, уложить воротник, разгладить складки на юбке. И постараться не распластаться рядом самой. Не прикоснуться слишком однозначно. «Получится!» — все, лишь бы Диане снова не стало боязно.       — Такое тёплое, — Диана неверяще всматривается в отражение. Простое чёрное платье — юбка солнцем, но идеально выточенная спина, пояс…       — Банты — не моя сильная сторона, — Света расстроенно разводит руками, поправляет неловкий узел, совершенно не годящийся для такой талии.       — Зато настойчивость — сильная. Спасибо, — Диана бросается на шею. Хочется стиснуть, зарыться в кожу, как это случилось дома, но застывшие в дверях свидетели. Слишком восхищенные.       — Мам, а такого платья ни у кого в садике нету. Даже у Нины Аркадьевны! — Марта, внезапно решившая, что непослушная «р» должна ей покориться. — Света, вы только никого больше сюда не водите! Только мама должна быть красивой!       — Не приведу, обещаю. Мама будет самой красивой, — и пусть пока лазурный шёлк в цветах останется только во сне.       «Чёрное — не хуже! А талия, — взгляд раз за разом проходится по волнующему изгибу, и Света педантично одергивает себя: — Сурганова, совсем рехнулась, совсем!»       — Спасибо, ещё никто, — такая Диана, то и дело грозящаяся кинуться на шею с благодарностями, почти верящая, что все и правда может быть хорошо — в новинку.       «Будет. В новом году все будет. Совсем скоро».