Эпоха

Светлана возвращается вечером. В коридоре темно, и даже из-под дверей не бьет свет. «Слишком поздно». Приходится пробираться наощупь. «Опять на подстанции дров нет, — это уже никого не удивляет, — а лучина? Сегодня же наша очередь, — нехорошее предчувствие сразу же скребется о рёбра, не даёт дышать. — Динка! Если она забыла о дровах, или не смогла нарубить? Раньше такого никогда не случалось. Значит…» — в комнату Светлана вбегает, безуспешно щёлкает выключателем, потом чиркает спичкой, пытаясь разглядеть хоть что-то. На Дианиной кровати, кажется, лежит какой-то ком. «Должно быть, Марту завернули. И… все?» — Света неловко оглядывается, откидывает спичку с громким: «Ай!» — когда огонь начинает лизать пальцы, ойкает ещё громче, когда спотыкается обо что-то мягкое. «Динка улеглась на полу? Зачем? Или упала? Точно упала!» — присаживается рядом, поглаживает, проверяя дыхание, отсчитывает биение артерии на шее и не может сдержаться, не провести по щеке, стирая что-то: «Пот? И ведь скрутилась в калачик». — Динь, вставай, надо встать, тут холодно. Заболеешь же, а болеть нельзя. Давай, моя хорошая, — наклониться совсем близко, поцеловать за ухом — Диана на такие манипуляции среагирует наверняка: заворочается, может даже поднимется, но та только стонет, цепляясь за пальцы. — Динька, надо вставать, все хорошо, но надо встать. Давай. — Света? — Диана шипит, но только сильнее сжимает подставленную руку. Светка вернулась, возится тут с ней: «Невероятно!» — это стоит того, чтобы терпеть боль в ладони, стискивать зубы, но не отпускать. «Заслужила, дрянь буржуазная». — Надо вставать. Я помогу. Хорошо? — Диане с трудом верится, что это все взаправду, что Света поднимает ее, крепко цепляя за подмышки, поддерживает за талию. Ещё в пальто, припорошенном снегом, и все равно такая теплая. Шепчущая на ушко, что на полу делать нечего. — Я заслужила пол. Не надо на кровать, — Диана отнекивается из последних сил. Если бы их осталось чуть больше — она бы оттолкнула, но стоило только попытаться… как руки повисли плетьми. — Ещё как надо! Выдумала, тоже мне! — Света тащит упрямо. Придерживает волочащуюся шаль, перехватывают удобнее через талию. — Дурочка ты, Дин. И я сейчас не обзываюсь, не думай тут. — Точно? — от этого неуверенного «точно» внутри у Светы все холодеет: «Это как надо было девчонку добить?» — Точно! Но если ещё раз так сделаешь, — кулак у носа должен был стать грозным предупреждением, но Диана, дрожащая на коленях, так и старающаяся снова сползти на пол... ругать ее никогда не получится. — Я не буду, честно-честно, и Марту буду забирать. Тебе больше не придется, — всхлипывает и частит ещё сильнее, — в семь вечера. Как штык, обещаю. Веришь? Диана уверена, что ей ни за что не поверят. Раз она уже опростоволосилась, и Светка точно будет думать, что все повториться. — Верю, Диан, все я верю, — проводит ладонью по волосам напоследок. — Пойду нам ужин сделаю. Голодная? — Нет, я в школе ела, — хочется вскочить, предложить помощь, негоже тут разлеживаться, только сил почему-то совсем нет. — Знаю я эти обеды — одна требуха с очистками. Нет там ничего полезного, Дин. Лежи, а я все сделаю. Кипяток согрею для некоторых мерзликов. А ты пока подумай — как себя должны вести хорошие девочки, — Света тихонько смеётся, укрывает Диану одеялом, надеясь, что той не взбредёт в голову ещё какой чепухи. *** — Свет, я так не могу. Ты тут готовишь, а я лежу. Так неправильно. Диана появляется на пороге почти сразу. Света даже не успевает прогреть плиту. — Я помогу, можно? — протягивает пальцы к лучине, и тут же прячет руку в шаль, когда замечает, что Света недовольно поджимает губы. — Когда? — перехватить ладонь, размотать кривую повязку, уже насквозь пропитавшуюся сукровицей. — Дин, когда обожглась? Дин? Перекисью обрабатывала? — на каждый вопрос — только молчание. — Динь, это почти небольно будет, посмотри на меня, — вытереть покатившиеся слёзы, приподнять подбородок, поцеловать мельком, чтобы Динка наконец отмерла. — Вчера. Воду грела и не заметила. Ты же ругаться не будешь? — И даже по попе бить не буду. Все хорошо, давай сюда лапку. Диана завороженно наблюдает за пальцами, за собственной рукой, покоящейся на чужом бедре. Ничего сверх — только помощь: очень аккуратная, чтобы ни за что не причинить лишнюю боль. И бинт, завязанный бантиком. — Все, готово, принимайте работу, пациент! И даю рекомендацию — никаких нагрузок на повреждённую руку. Даже перо в руки не брать, понятно, Диана Сергеевна? — Так точно, Светлана Яковлевна, и даже с ужином помочь нельзя? — Можно помочь съесть, даже нужно, — Света снова присаживается рядом, берет в руки здоровую ладонь, поглаживает, — иногда надо о себе заботится, понимаешь, Дин? — Я пытаюсь, не знаю, нужно же все на благо Родины. Света на такой манифест качает головой, а потом склоняется к уху и произносит совершенную крамолу: — Не все надо на благо Родины, но я этого не говорила, а ты не слышала. И ты заслужила отдохнуть, поэтому сиди! «Заслужила отдохнуть? — Диана остается послушно сидеть, даже закутывается в шаль, но все равно напоминает нахохлившую курочку, оставленную на жердочке: — Так не бывает. Отдохнуть можно только потом, в коммунистическом раю, а пока надо работать, не опуская рук. И как можно есть? Я же не работала: дрова не колола, печку не топила. Только Света заслужила ужин». Тарелку с кашей Диана отодвигает. Забивается в угол, опускает голову, мотает ею, отказываясь. — Так, это что ещё за демарш? Быстро есть! Диана, ты же взрослая женщина и понимаешь, что силы нужны. Давай! — кормить Диану приходится с ложки, проталкивать побольше, вытирать уголки губ, а когда в тарелке ничего не остаётся — прижать в себе, во избежание необдуманных поступков: — Ты же у меня умная, Динь, с дипломом, а так себя ведёшь. Нельзя так, родная, нельзя. И спать надо в кровати. Даже если меня нет — ложись. Она твоя. — Хорошо, моя, — Диана зарывается носом в шею, дышит. Воздух кажется совсем не тем, будто рядом со Светой он меняется. Становится теплее и чище. — Прости за вчерашнее, я все компенсирую, — но Света в ответ только смеётся: — Дурочка, ничего не надо, всякое бывает. И родные люди нужны, чтобы помогать. — Родные? — Диана сглатывает, заглядывает в глаза, не веря: это она родная? Вот так просто? — Они самые, все хорошо будет, Дин, не переживай. А теперь спать! Возражения не принимаются. *** Спит Диана беспокойно, ворочается, скидывает одеяло и дрожит на самом краешке кровати, пока Света не обнимает, укутывая. Утром убегает, не дождавшись завтрака, но на строгое: «Ты помнишь — никакой нагрузки!» — кивает, и сильнее стискивает руку Марты. «Что-то не так. Не смирилась», — Свете такое поведение решительно не нравится, но Диана возвращается вечером, когда стрелка ещё не переступила отметки «шесть». Ведёт довольную Марту, желающую всем показать своего снеговичка. И Света выдыхает. Она тоже иногда ошибается. К счастью. — Я сегодня такой рецепт нашла. Ваш, белорусский, драники называется. Правильно же? — Диана довольно кивает, быстро разделывается с пальто, раздевает Марту. Смеётся: «Я одной рукой, все рекомендации соблюдаю, видишь?» — улыбается ещё шире, получив поцелуй в щеку. — Я не сомневалась в ваших способностях, Диана Сергеевна, — Света смущается, заметив зрителей, хотя Анна Димитриевна, кажется, больше интересуется картофельными оладушками. — Светлана, не поделитесь рецептиком? Я, знаете ли, собираю. А потом Диана с удовольствием уплетает ещё тёплый ужин, не убирает пострадавшую ладонь со Светиного бедра. И становится совсем спокойно. Обошлось. *** Ночью Света просыпается от холода, пытается нащупать своего извечного дезертира, обнять и уснуть дальше, но кровать пуста. Подрывается. Обходит квартиру. На душе неспокойно. «Может пошла подышать?» Света оббегает парадную, двор. Мечется по закоулкам. Загребает калошами снег и зовёт. Отмахивается от злобного: «Разоралась ночью. С мужем так ори. Ему хоть приятно будет». Нигде никого. Приходится плестись домой. «С утра в милицию. На розыск». Заснуть не удаётся. В голове мелькает то Дианин вздох, то взгляд, который лишь на секунду становился печальным, задумчивым. А Света не придала этому значения. Зря. «Надо было мягче, лучше, как-то по-доброму. Успокоить лучше, привязать к кровати в конце-концов». *** В дверь трезвонят настойчиво. Сбивчиво. А когда не дожидаются ответа — начинают стучать кулаками с истошным: «Откройте!» — слишком высоким и, кажется, детским голосом. — Диана Сергеевна же здесь живет? — на пороге запыхавшийся мальчуган. Чумазый, в старом тулупе и бескозырке. — Только она, это, в больнице, переохлаждение, подозрение на пневмонию. Тут только позвонили, я к вам. Вы там передайте кому. Муж же есть. Хлопец убегает, едва договорив, а Света так и остаётся стоять. «Динка… Всю ночь по улице валандалась, дурында». — Какая больница хоть? — догонять мальчугана приходится на лестнице, нестись, перепрыгивая через ступеньки. — Какая? — Да в эту, на Литейном повезли. — Спасибо, — от известности становится легче. «Динка жива, не совсем здорова, но жива» *** Диана находится на удивление быстро. Может подсобил пропуск, может решительное выражение лица. Лежит среди таких же подобранцев разной степени побитости. Бледная, с руками поверх серого одеяла, в пропитавшихся сукровицей повязках. Глаза запавшие, а дыхание — частое. — Привет, моя хорошая, — слова слетают с губ сами собой. Хочется утешить, подбодрить и, совсем немного, снять с себя вину. Это же она учинила, она довела до того, что Динка сбежала. Света присаживается рядом, поглаживает предплечье, почти не пострадавшее, только совсем тонкое — с виднеющимися костьми и выпирающими венами. — Привет, — Диана говорит хрипло, не открывая глаз, отворачивает голову к стене, облизывает растрескавшиеся губы, но все же выдавливает: — Ты зря пришла, я не заслужила, — но Света только качает головой. Подсаживается ближе. Наклоняется, поглаживает спутанные волосы и шепчет в самое ухо: — Вот дурная, у тебя же Марта. Весь мозг мне выест — где же мама? — щекочет дыханием. Диана зажмуривается — быть так просто не может, Света это не всерьёз. Не такая уж она незаменимая. Слёзы появляются сами собой. — Не надо, Свет. Ты с ней и сама справишься. И мамой будешь. Или уже. Думаю, уже. А меня она забудет. И всем будет лучше. — Не забудет, и я без тебя не справлюсь, точно-точно. Поверь. А сейчас... — Света наклоняется совсем близко, шепчет: — Иди сюда, будем лечиться,— и, прижавшись губами к щеке, добивает, — нас никто не заметит, все хорошо, — целует кротко, отрывисто, сжимает предплечье сильнее, дышит в волосы, пытается развернуть лицом, — Динка! Вот упрямая! — а когда та никак не хочет — поворачивает насильно и припечатывает поцелуем: крепким, аккурат в губы, — от меня не убежишь и не вырвешься! — Догадываюсь, — Диана все же открывает глаза, всматривается в лицо напротив, пытается натянуть одеяло повыше и морщится. — Болит? — короткий, по-детски жалостливый, кивок в ответ, невысказанное: «Болит, пожалей!» — Скоро пройдёт, потерпи. Ты умница, — Света проводит ладонью по плечу, все же натягивает одеяло до подбородка, укутывает: — Не замерзла? — улавливает что-то среднее между «да» и «нет», тихонько смеётся. Это же ее Динка. Ее ли? И разум как-то очень однозначно отвечает: «Твоя! А чья ещё?!» Очень боящаяся доставить неудобства, не верящая, что ее могут ждать, переживать, дожидаясь, и пестовать, когда все осталось позади. — Я принесу из дома покушать, тебе надо, Дин. Я знаю, что ты так и не ела. Так нельзя, совсем, понимаешь? — Диана смотрит обескураженно, кивает. Где-то в глубине души хочется, чтобы все получилось. — А пока пойду на пост, стребую чай, с сахаром. Чай едва тёплый, и чтобы получить даже такой — пришлось скандалить, грозиться ОБХСС, которые разберутся, какого лешего тут происходит! И с рук ничего не спустят. А потом аккуратно нести этот драгоценный чай, в который при упоминании аж две ложки сахара всыпали, ещё и помешали — от страха. — Ничего, Динь, ещё поживём, хорошо поживём, — перед глазами сама собой появляется Диана, прячущаяся под колючим одеялом. Серая и почти неживая, но стоит Свете войти — тут же распахивает глаза, улыбается, надеясь, что сильно ругать не будут. Света же не такая? И бить не будут. — Приподнимайся, сейчас будем лечится, — помочь сесть, подпихнуть подушку под спину, невзначай погладить плечико, так кстати показавшееся в вырезе ночной рубашки, — все хорошо, родная, открывай рот. Ааам, — поить по глотку, то и дело вытирая уголки рта. — Давай ещё ложечку? А потом пообедаем, успею принести. Только надо будет скушать все, договорились? — Диана кивает мелко, боится спугнуть: «Света что, ещё придёт? Вот так придёт?» — Может не надо? Марта же дома, и дела, — спрашивает и хочет услышать единственный ответ: «Как это — не надо?» — Ещё как надо, вот когда ты ела? — Света смотрит строго, вкладывает в руки чашку, в которой осталось совсем чуть-чуть. Придерживает Динкины ладони своими — чтобы наверняка удержала. Пусть так, с дрожью и отстуком зубов о фарфор, но сама. — Не помню, тут же дают вроде, — кивает на забинтованное запястье, истыканное иглами, и виновато прижимает руку к бедру. — Надо, Дин. Самой, хоть чуть-чуть. Тогда поправишься быстрее. У нас сегодня каша пшённая. Будем тебя кормить, — Света смеётся звонко, как колокольчик, и Диана вдруг понимает, что хочет слышать смех чаще, а можно и нравоучения. Не важно. Важно, что это говорит Света — своим мягким и вкрадчивым голосом, от которого становится слишком ленно. — Хорошо, кормите, — получается даже улыбнуться. — А теперь надо поспать, — Диана нехотя поворачивается на бок, вздыхает, не желая закрывать глаза: «А вдруг не придёт, сбежит? Так хоть сейчас, в последний раз», — но Света будто читает мысли: гладит по плечу, наклоняется поправить одеяло и шепчет: «Проснёшься — и приду, вот увидишь! С Мартой. Она так хотела тебя увидеть».