Эпоха

За окном воет метель. Зима совсем рассвирепела: принялась выхолаживать жилища и уничтожать запасы дров, силилась пробраться в погреб, превратить в гниющую склизкую кашу оставшиеся овощи и ботву. «Света успела вовремя», — выгребла все и устроила в холодном шкафу, а соль с сахаром затолкала под кровать. Те, правда, превратились в глыбу — зато надежно, никто не полезет и не достанет. Даже Диане приходится отщипывает по крохе: чуть соли, листик лаврушки — чтобы баланда из муки с водой и морковкой для вида не казалась такой безвкусной. — Свет, надо поесть, открывай глазки, — Диана целует неизменно. Сначала касается губами мочки уха, заправляет выбившуюся прядь под недовольное ворчание — Светка уже проснулась, но выменивать сон на сомнительный завтрак… — Светик, пора, мне не нравятся твои рёбра. Очень! — Диана специально делает акцент на последнем слове: месяц зимы превратил Светку в качающуюся веточку. Диана до сих пор не понимала — как ту ветер не сносит? «А может?» — ложка в руках дрожит, стуча о края супницы — богатой, с золотой фольгой по краям и павлином на донышке. — Светик, надо кушать, а то птичка захлебнётся и умрет. Ты же не хочешь, чтобы птичка умирала? — улыбка выползает сама собой. — Это запрещённый приём, Диана Сергеевна. — Зато рабочий! — Диана улыбается в ответ. И ведь будет делать вид, что спит, паразитка! — Свет, три ложки, давай. И я от тебя отстану, и даже не буду ворчать, что уколы ты ставишь больно, и что у меня, пардон, вся попа уже в синяках. — Не попа, а ягодицы, попрошу! И была бы без синяков, только кое-кто крутится, как юла! Или скажешь — не ты? — Я, — Диана невинно хлопает глазами и даже не пытается отнекиваться. Просто медсестра попалась уж очень замечательная. Как с такой можно в принципе лежать, уткнувшись в подушку? — Но это все равно не повод отказываться от завтрака, — Диана замирает на секунду. Перевести дух. И снова в бой: — Светик, надо, чуть-чуть, за меня и за Марту, пожалуйста, — строит умильные глазки, — пожалуйста, — и старается сдержать слезы. Светка такая маленькая, высохшая, даже пальчики превратились в скрученные веточки. — Я покормлю. Ничего не болит? Вопрос можно было не задавать… Партизанка ведь. Будет молчать и отнекиваться. — Все хорошо, — полуулыбка, — только много не надо, чтобы плохо не было, — вывалившие, слишком грустные глаза. — Покушаем, и буду тебя греть, договорились? — Света уже ничего не отвечает. Только кивает и закрывает глаза. Спать хочется всегда, и под свинцовые веки будто бросили песка. Такое уже было зимой сорок второго. Они кутались в черные от сажи ватные одеяла, спали с мамулечкой, сдвинув кровати из последних сил. «Теперь опять?» — тело вечно холодное, неповоротливое. Света искренне удивляется, когда Диана раз за разом ложится рядом, обнимает, а потом, уже в полусне подтыкает одеяло на ночь. Она ведь твёрдая, ледяная. Полутруп. Зачем? — Это того не стоит, Дин, не усердствуй, — но Диана непреклонно завершает начатое: — Чтобы тепло не выходило, не надо нам тут ещё одного бронхита, — один раз с головой укутала, как маленькую: — У тебя даже голова в мурашках, совсем замёрзла, — замерла, недовольно цокнула языком и перешла на шею. Гладила снизу вверх, едва касаясь кожи кончиками пальцев, а потом, когда ничего не помогало, зарылась лицом и принялась дышать. Шея, руки, плечи — дыхание забралось везде. Тёплое, прерывистое, но вызывающее только больше мурашек. — Динька, так хорошо, — слабость вдруг сменилась приятной истомой, — кто тебя такому научил? — очень хотелось самой оплести руками, тоже подышать, ведь Динке наверняка не теплее, а она тут… разлеживается, и Марту не мешало бы погреть. — Ты и научила. Все, спи, а не болтай. — Я… уже, кажется, — глаза закрылись как по мановению, и Диана ещё долго любовалась полуулыбкой: не могла оторваться от причмокивающих губ, вновь похожих на спелые ягоды, а не серый бетон. Такие манящие. И даже эти мысли… Такие! Уже не вызывали оторопи. Если Свете так лучше… да и ей самой хуже не становится уж точно. В тепле и ласке, сытая — что ещё надо? *** «Что за несносная девчонка?!» — едва Диана видит нагруженную бумажными свертками Свету — сразу взрывается! «Нет! Ну вы видели! Опять все притараканила! Отоварила обеденные талоны! А есть кто будет?! Откуда силам браться?» Диане складывающаяся ситуация не нравится. Светка уже даже не скрывает — не ест она на работе. Совсем. Сахар и мука приносятся каждую неделю. Исправно. И то, и то непросеянное, пополам с мусором, но ведь мука! И сахар! А так просто не выдадут. Гнилые очистки картофеля с морковью могут — если настойчиво попросить, и принести какой кулёк плохонькой муки, но ту ещё достать надо. Успеть выкупить, вместе с отсыревшим жмыхом и отрубями в нагрузку. А картошку точно придется вылавливать. Без вариантов. — Дин, я тут… немного, — Света неловко приваривается к стене, сгружает с плеч полный мешок на пять кило. Тот забит под завязку. И Диана кидается наперерез: — Это что? Откуда? — всплескивает руками, вытирает мокрые ладони о юбку. — Картошка, на складе дали, правда талоны пришлось «мясные» отдать, но те нужно отоварить до нового года. А то сгорят, — Свете неловко. А вдруг бы под праздники выбросили хрящей, а если бы кости? А она так профукала половину талонов. Но сделанного не воротишь. — Светка, вот дурная. Я картошки с осени не видела. А если ещё хорошая, — глаза Дианы загораются, блестят не хуже лампочки, — сейчас все переберем. Что отсырело сразу сварим, супа сделаем, пюре, ещё котлет, лучка немного — и будет почти как из мяса, — от перечисления яств Света невольно сглатывает. Хвойный отвар с кусочком хлеба поднадоел. Хочется… очень хочется эдакого. Как летом, когда они ели яблоки и жмурились, смакуя каждый ломтик. Или конфету. Настоящую, шоколадную. Чтобы разделить ту поровну, разрезать на мелкие кусочки и катать языком каждый. Но пока есть картошка. Света почти уверена, что дали хорошую — она ведь даже мешок не вымочила за дорогу — точно не гнильё. — Помоги-ка сокровище занести, хотя… не надо! — Как это не надо?! Думаешь, совсем уж немощная? — очень хочется обидится. За кого ее Динка только принимает? Она хоть и из интеллигенции, но ведь рабочей. И все может. Надо только чуть-чуть отдохнуть. — Забочусь, просто забочусь. И так через весь город тащила, — стушеваться, опустить глаза в пол. Она ведь и правда хотела, как лучше. Чтобы Светка отдохнула, не напрягалась. А выходит — обидела? — Свет, я не хотела… правда, — руки грязные после перебора овощных очисток и никак не желают оттираться. Такими и касаться Светы не хочется. — Там рагу почти, покушай, пожалуйста. Если не говорить, что рагу из тыквенных корок, моркови и картофельных шкурок… Выглядит все прилично! Ещё бы масла и лепёшек напечь… «Надо подумать к новому году, как». *** — Света! Смотри, там ёлка! И ещё ёлка, и ещё! — Марта, как заворожённая, тянет Светлану всюду. Глаза разбегаются и остановиться рассмотреть… — Смотри, там конфеты! Такие большие! А они настоящие? Их съесть можно? А белочка — это пряник? — Нет, это игрушка, и от конфеты только фантик, а внутри вата. — Вата? — девочка озадаченно тянет варежку ко рту. Как это вата? Зачем же тогда конфеты делать? Эти взрослые только и умеют, что дразниться и обещать! А потом вата! — Пошли отсюда, плохие это елки! — Почему же? — Света подхватывает девочку на руки, вытряхивает из валенок снег и готовится к неспешной прогулке. С Мартой, в каше под ногами по щиколотку — они будут тащиться не меньше часа. — От них пользы нет, Свет. Вот от санок есть польза! На них ездить можно. А ёлка. Елки в лесу должны быть, чтобы под ними зайки грелись, а нам она зачем? — А полюбоваться? Красивая же. Смотри как люди ходят, смотрят и радуются. И у вас будет елочка. Будете хоровод водить, в красивых платьицах, а потом подарок получите, — Марта слушает внимательно, цепляется за шею — Света всегда говорила, что ей так нести удобнее, и мама. Главное — не сильно морщиться. Света такая большая, но такая доверчивая. Походят они вокруг елочки. Пашка опять щипаться будет, а стать больше нигде нельзя — ругать будут. И нужна эта кра-со-та? Даже слово такое… ненужное! Вот если бы яблоки давали! Сразу… без всяких хороводов. Это дело другое! Или картошку горячую, с маслом! Но ее только на день, когда дедушка Ленин и рабочие победили, давали. Уже почти давно. — Свет, а нам картошку дадут? Как на прошлый праздник, этот… — Марта зажмуривается, пытаясь вспомнить, но слово такое непослушное, все увиливает, хоть и бегает на языке! — Ре-во-лю-ций, вот! — а когда вспоминает, довольно смеётся. Она все запомнила и надолго! — Не знаю Мартишка, но если будете красиво танцевать — подарок будет обязательно! А мы будем смотреть, как в театре. — С мамой? Точно-точно? В первом ряду только сядьте, чтобы вам все видно было! Обещаешь? — Конечно… — смотреть в предвкушающие детские глаза — лучшего не придумать. «И коврижку нужно достать, и мяса… если повезёт», — почему-то котлеты Марта любила больше конфет… … Коврижка находится сама. Будто ждёт на прилавке. Красуется загоревшим боком и светится поблескивающим в лампочках мёдом. Или сахарным сиропом. В последнее Света верит больше. — День добрый, не муляж? — Света не верит до последнего. Смотрит, затаив дыхание, как дородная некогда продавщица вешает товар. Подбирает грузики до грамма. Потом проверяет талоны, отрывает резко, с грохотом. И вручает заветный свёрток. — Вы хоть за пазуху спрячьте, отберут ещё, — добродушно улыбается и провожает взглядом. Света чувствует, как чувствует тепло хлеба рядом с сердцем. От хлеба такое тоже иногда было, особенно когда локтями прилетало в давке. Такой хлеб казался ещё вкуснее, заслуженнее. Хоть Диана потом головой качала, глядя на сине-зелёные отметины, гладила по контурам и прикладывала холодную бутылку в полотенце. «Теперь терпи!» Тепло сменяется холодом уже в парадной. Перед глазами все плывёт, тело немеет, а воздух слишком плохо вдыхается. «Только бы не украли!» — ведь пахнет… до одури. Ещё мягкая, теплая. Находка для любого… *** — Ты что?! Ты что такое выдумала! Дурочка, как есть дурочка! Ты же врач почти, Светик, все же сама знаешь! Зачем? Зачем? — Диана частит, захлёбывается словами, старается говорить твёрдо, и все равно срывается на лепет пополам с плачем. Светка, ее Светка решила, что она так — не важна, а вот продукты, запасы… дурочка! Разве не понимает: — Не будет ничего, и сахар не спасёт, и хлеб сушёный? И коврижка эта! — хочется упасть на одеяло и плакать-плакать-плакать. Вдруг так Света поймёт, что никакие деликатесы не заменят… — Динь, ты чего? Я же, как лучше. Динечка, — перед глазами не то все плывёт от голода, не то от навернувшихся слез. И руки все ещё совсем тяжелые, одеревеневшие. И пусть Динкина макушка, кажется, так близко — блестит серебром, переливается — а дотянуться… Света пробует раз, два и сдаётся, вздыхает, распластываясь в мягкой постели. — Динь, я же здесь, и все хорошо, только сил как-то нет. Ты… пододвинься, пожалуйста. А то… хочу и никак, — от смущения хочется прикрыть глаза. Поблагодарить, что не… Не забрала хлеб, оставив. — Ещё раз так сделаешь! И не знаю! Не знаю! — Я не думала, — и правда ведь не думала… только о коврижке и думала.