Любовь сильнее всякой боли

      – Никак не могу понять, – Осаму брезгливо окидывает взглядом заснувшего за барной стойкой Накахару, – что ты нашёл в этом слизняке?       – А разве нужна причина, чтобы любить человека?       Дазай тут же затыкается, не зная, что ответить. Для такого, как он, чувство любви не знакомо. Для него чуждо проявление заботы по отношение к другому человеку, жалости, нежности.       Нужна ли причина любить? А черт его знает.       Парень отворачивается от спящего напарника, залпом осушая бокал виски. Сама мысль о том, что его голова будет забита кем-то, приводит подростка в негодование. Он жизнь то свою не любит, что уж говорить о ком-то другом.       А вот Одасаку любит. Искренне и трепетно. Любит всем сердцем. Жаль, только, безнадежно. Ведь предметом его тайного воздыхания оказался несносный, вспыльчивый, задиристый и неконтролируемый мальчишка Чуя Накахара.       Их встреча произошла случайно. Столкнулись в коридорах мафии, разговорились, сдружились. И постепенно, общаясь с ярким и жизнелюбивым, являющимся полной противоположностью Дазая, человеком, Сакуноске понял, что полюбил.       Однако, говорить о своих чувствах не спешил. А вскоре и вовсе отказался от этой идеи. Мужчине было достаточно просто находиться рядом. Просто проводить время вместе, помогать, поддерживать, давать советы.       Просто любить, не требуя ничего взамен.       А Чуя, отыскав в Сакуноске родственную душу, всеми силами старался сберечь эту образовавшуюся между ними связь, отзываясь об Оде, как о своём старшем брате.       Догадывается ли Накахара о чувствах Сакуноске к нему, или нет – Дазай не знает. Но счастливая физиономия напарника, рядом с его лучшим другом, неимоверно раздражает. От взгляда на них руки сами собой сжимаются в кулаки, на губах расползается змеиная усмешка, а челюсть сводит от негодования.       Но он терпит. Не вмешивается. Уважает единственного друга и его выбор, как бы сильно не убивался в непонимании.

Чем он его зацепил?

      Осаму задается этим вопросом снова и снова, наблюдая, как Ода бережно берёт на руки спящего Накахару и выходит с ним из бара. Он не позволит по отношению к подростку ничего лишнего. Даже не поцелует. Разве, только в лоб или щеку, пока тот спит и не видит. Но не больше.       Этого Осаму не понимает ещё больше. Разве, любить не означает желание обладать человеком полностью?       Ода бы поспорил, решись Дазай озвучить ему этот вопрос. Любить – значит оберегать и дарить человеку счастье.       Счастье…       Ещё одно слово, которое Осаму не знакомо…       ***       Привычный мир рушится в один момент, с треском осыпаясь на мелкие осколки. Сакуноске погиб, Осаму сбежал. Чуя искренне не понимает, как так получилось. Не понимает, почему в итоге остался совершенно один.       Почему?..       Острое лезвие обжигает кожу, оставляет после себя тонкие линии, вмиг окрашивающихся алым цветом. Он не чувствует боли, она куда слабее душевного истощения. Он уже мёртв, безжизненной куклой существуя жалкие три месяца после той злосчастной ночи. Мёртв душой, не телом. Но стремится уйти до конца.       Когда-то Накахара был тем, кто яростно выбивал из рук напарника лезвия, вытаскивал его из петли, доставал из реки, мешая совершать самоубийства, а сейчас? Что в итоге поменялось сейчас? Почему именно он, оказавшись в одиночестве, хватается за лезвия и решает опробовать метод Дазая на себе.       Чуя вымученно усмехается, сползает спиной по мокрому от душа кафелю на пол и думает, что обязательно бы влепил самому себе пощечину, если бы всё было как раньше, но…

Как раньше уже не будет.

      Голубые глаза медленно закрываются, руки безвольно опускаются вниз, пачкая кровью обёрнутое поверх бёдер полотенце. Мимолётный, необдуманный порыв – и вот чем всё обернулось. Чуя не планировал прощаться со своей жизнью, нет. По крайней мере утром. Просто в один момент в нём что-то перемкнуло. Просто память так некстати подкинула перетянутые запястья Дазая, и шальная мысль «А почему бы и нет?», закралась так внезапно, что ответ сам собой слетел с искусанных от отчаяния губ, потонув эхом в ванной комнате.       Чуя засыпает, погружаясь в вечный сон. И в какой-то степени ему даже иронично осознавать, что первое, что он слышит, проваливаясь в ад – это голос заклятого напарника. Горячие ладони касаются холодных обнаженных плеч, и Накахара окончательно проваливается в беспамятство.       ***       – Ты идиот, Чуя!       Осаму не спрашивает. Констатирует факт. Ему стоило огромных усилий вытащить Накахару с того света, отыскав его полудохлое тело в собственной душевой в луже крови. Как вовремя, однако, он решил проверить своего напарника.       О чем вообще этот сопляк думал?       Дазай недовольно пыхтит, впервые стягивая плотными лентами бинтов запястье другого человека, а не свои собственные. Он испугался. Действительно испугался, что несносный мальчишка отбросит коньки раньше, чем Осаму сможет остановить кровь. Испугался, что потеряет и этого человека.       Осознание страха за, казалось бы, чуждую для него жизнь, пришло в тот момент, когда на Дазая посмотрели остеклевшие голубые глаза. Как у поломанной куклы. Забытой и никому не нужной. Подрагивающие от переполняющих эмоций ладони порывисто схватились за обнаженные плечи, встряхивая, но не получая никакого ответа.       Снова опоздал?       Нет, дыхание есть. Ещё живой. Живой, но время неумолимо ускользает, нужно торопиться.       Дотащив Накахару на руках до кровати, отыскав в шкафу несколько мотков бинтов, Осаму резво, даже для самого себя, обработал запястья и перетянул, после чего накрыл бессознательного юношу простыней и принялся ждать его пробуждения.       – Идиот, – недовольно повторяет Осаму, наблюдая за мучительным пробуждением напарника. – Уж от кого, а от тебя я точно не ожидал подобной глупости, Чуя.       Накахара молчит, отводит взгляд. Всё тело окутала смертельная усталость. Голова немного кружится. Юноша мысленно проводит параллель своего нынешнего состояния с состоянием после применения Порчи, хоть отдалённо и понимает: физическая боль от Порчи не идёт ни в одно сравнение с этим.       – Какая занятная смена ролей, не находишь? – неприкрытое ехидство так и сквозит в словах Дазая, впитываясь в сознание Накахары змеиным ядом. Зачем он спас его? Чтобы после поиздеваться?       – Зачем вернулся? – тихо, почти не слышно, ведь на большее нет ни сил, ни желания.       Дазай не торопится отвечать. Сидит в кресле, против кровати Накахары, осмысливает вопрос, тщательно подбирает слова. Действительно, зачем?..       – Тебя и впрямь волнует причина? – интересуется он спустя пять минут молчания. Чуя слабо кивает в ответ. – Считай это моей личной прихотью. Так сказать, отдаю дань памяти Одасаку, проверяя, насколько сильно ты впал в отчаянье, после его смерти. Признаюсь, удивлён, – насмешки исчезли, голос парня ровный, спокойный, – не ожидал найти тебя в подобном состоянии.       – Твои методы и правда то ещё дерьмо, – слабая, вымученная усмешка, – эффекта ноль, зато последствия хуже похмелья. В итоге, теперь сдохнуть хочется сильнее.       – А я никогда и не говорил, что они приносят мне удовольствие, – пожимает плечами. – Знаешь, он бы не обрадовался, узнай о твоей проделке.       – Сейчас это уже не имеет значение. Его нет, знач-       – Имеет, – грубо перебивает, – или тебе плевать на его чувства и память?       – С каких пор тебя волнуют чужие чувства, Осаму? – голубые глаза сверкают злобой. – Тебя никогда, ничего и никто не интересовал, с чего вдруг?..       – Вот тут ты не прав, – качает головой. – Я ценю свою дружбу с Одасаку. Поэтому не могу позволить тебе умереть. Смирись с этим, слизень, и постарайся не доставлять мне больше проблем, – встаёт на ноги и направляется в сторону выхода из комнаты, желая отыскать на кухне что-нибудь перекусить. Он уже и забыл, когда последний раз нормально питался. – Ты же не против, – остановившись в дверях, оборачивается на Чую, – что я поживу пока у тебя. Здесь меня не станут искать.       – Не боишься, что сдам тебя Мори? – неудачная попытка подняться заканчивается тем, что Чуя, болезненно шикая, падает обратно на подушку. Гадство.       – Нет, – Накахаре кажется, что он бредит. На губах Осаму играет слабая, но искренняя улыбка, – мы с тобой по-прежнему партнёры, Чуя, а, значит, не враги друг другу. Это неизменно, какую бы сильную ненависть мы не испытывали к нашему союзу.       Дазай скрывается за поворотом. Через пару минут, из кухни доносятся звуки открываемых шкафчиков и холодильника. Звон посуды.       Чуя с трудом, но всё же садится на кровати, осторожно облокачивается спиной на стену и старается осмыслить сказанные Осаму слова: «мы партнёры… не враги друг другу…». Партнёры – вертится в голове, и губы, против воли, искажаются в улыбке. Дазай ясно дал понять, что не отказывается от их с Чуей… дружбы? Звучит странно, по отношению к ним. Можно ли назвать их отношения «дружбой»? Чуя не уверен. Но и чужими они никогда не станут.

«Это неизбежно»

      Веки тяжелеют, клонит в сон, и Накахара всеми силами борется с самим собой, чтобы не провалиться в беспамятство снова. Перетянутые запястья тянет тупая боль, однако через каких-то пару-тройку дней, юноша уверен, от полосных шрамов не останется и следа: Арахабаки позаботится об этом.       Из кухни веет приятным ароматом жаренного мяса, что немного удивляет. Чуе казалось, что у него отсутствуют какие-либо продукты. За последние недели он редко куда выходил. Да и в кулинарные навыки напарника он верит с трудом, учитывая пристрастия к ядам у последнего. Сознание постепенно уплывает, окутывая ослабленное от кровопотери тело безмятежным спокойствием. А когда Чуя в следующий раз открывает глаза, то видит перед собой довольную физиономию Дазая и поднос с едой. Немного подгоревшей, но, на удивление, приятно пахнущей.       – Яда нет, можешь не мечтать, – насмешливо бросает Осаму, догадавшись о мыслях напарника, и уходит, оставив поднос на прикроватной тумбочке. – Поешь, – кричит он откуда-то из недр квартиры, – иначе ещё долго на ноги не встанешь. Тебе нужно восполнить силы.       Чуя с подозрением косится на поднос, и всё же тянется к нему руками, намереваясь взять и попробовать, но… Шипение, пальцы безвольно разжимаются, не удерживая тарелку, чудом не опрокидывая ее на кровать. Хреново. Не так уж он и голоден, думается юноше. Он возвращается в исходное положение с пустыми руками, так и не притронувшись к еде.       В итоге его насильно кормит вернувшийся через несколько минут Дазай, ничего не говоря о беспомощном состоянии напарника. Просто помогает держать в руках тарелку, просто придерживает за плечи, словно так и должно быть. И Накахара думает, что он, всё-таки, умер…       ***       Жизнь под одной крышей с ненавистным напарником оказывается не такой отвратительной, какой могла показаться Дазаю раньше. Без трудностей, конечно, не обошлось. Первая неделя ушла на то, чтобы вывести Накахару из депрессии и поставить его на ноги. Уже к середине второй недели Чуя в своей привычной манере грозился выпнуть бесящую скумбрию за порог или выкинуть в окно. Такой Накахара нравился Дазаю куда больше безжизненной марионетки.       Когда Накахара вернулся к выполнению своих обязанностей в мафии, Дазаю подолгу приходилось коротать дни в пустой квартире в полном одиночестве. Первое время это казалось раем, на четвёртый, Осаму откровенно заскучал. Ему не хватало рядом присутствие вспыльчивого напарника, поэтому, по возвращению домой, Чую намеренно выводили из себя, только чтобы восполнить свое одиночество гневными высказываниями, нередко приправленными ощутимыми тумаками.       Проживая бок о бок с Накахарой, Дазай постепенно начинает понимать, что такое не раз упомянутое Одасаку счастье.       Бывали дни, когда Чуя приходил домой вымотанный тяжелым рабочим днём и без сил сваливался на диван, не в состоянии доползти даже до кровати. В такие моменты Осаму всегда молча помогал юноше раздеться, отправлял его в душ, после кормил ужином и относил на руках уснувшее за столом тело в спальню.       Бывало сам Дазая подолгу засиживался за компьютером, крепко засыпая прямо за рабочим столом. И тогда уже Чуя заботливо укрывал напарника теплым пледом, убирал из-под его рук лишние предметы, взамен подсовывая маленькую подушку, и, отключив свет, прикрывал в комнату уже давно не гостя дверь.       Их обоюдная забота друг о друге так прочно въелась в повседневную жизнь, что они уже не представляли, как это по-другому. Всё казалось таким правильным, необходимым, нужным. Вечерние совместные просмотры телевизора; горячий ужин на столе к возвращению Накахары с работы; или теплый завтрак для Осаму утром и какая-нибудь глупая записка с не менее глупыми пожеланиями на день.       Всякий раз, когда Осаму задерживался на очередной своей вылазке из дома Накахары больше, чем на сутки, он знал, что его ждут. Ждут в месте, к которому от привязался всей своей черствой душой, всем своим черным сердцем, которое, как оказалось, у него всё-таки есть. И тот извечный вопрос, который Дазай когда-то задавал Оде, приобрёл для него новую, не менее будоражащую мысли, формулировку:

«Что я нашёл в этом слизняке?»

      Спустя месяц проживания под одной крышей до Осаму наконец-то дошло: всё это время, наблюдая за счастливыми в своём общении Одасаку и Чуей, Дазай бесился, потому что ревновал. Ревновал Чую к своему лучшему другу, потому что любил. И ревнует сейчас.       Эта мысль осенила парня совершенно случайно. Он просто разглядывал уснувшего во время очередного просмотра телевизора юношу, наклонившегося на его колени, и понял, что действительно любит это неугомонное и яркое существо. Только, в отличие от Оды, любит настолько сильно, что не намерен делить его чувства с кем-то ещё. Но и признаться в своих не смеет.       И снова тот самый тупик, в который когда-то загнал себя Ода. Скрывать чувства от любимого, молча оставаясь рядом и заботясь, не выдавая своей привязанности и безграничной любви. Скрывать, потому что в глубине души чувствует некоторую вину перед погибшим другом: открытие своего сердца перед Накахарой кажется ему сродни предательству по отношению к Одасаку.       Последующие полгода Осаму сходит с ума от переполняющих его чувств, что сковывают и мешают рационально мыслить. Он разрывается, метается от одного решения к другому, в итоге ничего так и не предпринимая. Боится даже притронуться к Накахаре лишний раз. Неимоверно сильно хочет коснуться напарника, провести ладонью по его лицу, зарыться ладонью в густые локоны, обнять, крепко прижимая к себе, поцеловать, но всякий раз останавливает себя от подобных порывов, запираясь в ванной.       А Чуя злится. Злится и обижается, не понимая, что происходит с Дазаем. От странного поведения напарника больно. Паршиво. Накахара интуитивно чувствует, что причина кроется в нём самом, но не может отыскать корень проблемы. Да и действия Осаму всякий раз идут вразрез с его словами.       Каким бы гениальным Дазай не был, он не замечает очевидного: своими метаниями он загоняет в омут отчаяния не только себя, но и своего горячо любимого напарника.       – Если ты так сильно любишь этого мальчишку, чего не признаешься? – Осаму и не старается скрыть непонимание во взгляде и голосе, обращаясь к рядом сидящему другу. – Уверен, он не откажет тебе.       – Все не так просто, – янтарная жидкость на самом дне широкого бокала с тихим звоном гоняет по кругу таящий хрусталик льда. – У Чуи уже есть любимый человек.       – Тоже мне проблема, – недовольно фыркает, взмахивая рукой. – Отбить возлюбленного у соперника и дело с концом.       – Нет, я так не могу, – отрицательно качает головой. Делает глоток, обжигая горло будоражащим напитком, и мягко улыбается. – Видишь ли, тот, кого любит Чуя, тоже его любит, просто пока не осознает своих чувств.       – И что?..       – Когда-нибудь, ты всё поймешь, Осаму…       Но как бы Дазай ни старался, это то самое уязвимое место, которое он понять не может. Даже сейчас, стоя перед могилой лучшего друга, Осаму вновь и вновь просит у него совета, какого-нибудь знака, хоть чего-нибудь, чтобы, наконец, разобраться в самом себе и своих чувствах. Руки, стянутые свежими бинтами, жжёт от острых лезвий – очередная минутная слабость. Желание перекрыть душевную боль физической. Но не очередная попытка суицида, нет. О смерти он больше не думает.       В этот раз смерть не решит его проблему, а вот прибавить новые, особенно для Чуи, может. Этого Осаму допустить не может.       В квартиру Накахары он возвращается спустя неделю. Открывает дверь собственными ключами, которые Чуя вручил ему еще в первый месяц его обитания здесь, и тихо проходит в пустующую квартиру. Накахара на работе, Дазаю это только на руку.       На кухне, на столе, давно остывший завтрак с маленькой запиской: «Безмозглому идиоту. Не подавись, скотина!». И не нужно быть гением, чтобы понять, что Чуя оставлял завтрак для Осаму на протяжении всей недели, не изменяя их общей традиции. Оставлял, будучи не уверенным, вернется ли бродяга. Но верил. И ждал.       Дазаю кажется, что, окажись сейчас Накахара рядом, он непременно бы сгреб его в объятия. Непреодолимое желание ведет его в комнату возлюбленного. Парень плюхается на заправленную постель, сгребает в объятия чужую подушку, утыкаясь в неё носом, и представляет, каким милым выглядит Накахара по утрам. Осаму ненадолго прикрывает глаза, проваливаясь в дремоту, а когда открывает, первое, что бросается в глаза – приоткрытая дверца шкафа. Необъятная сила заставляет бывшего мафиози подняться на ноги и заглянуть в шкаф, извлекая с верхней полки распечатанное письмо. С мокрыми пятнами от слёз и неровными, от хватки пальцев, краями.       Письмо от Оды.       Осаму особо не задумывается. Он разворачивает сложенный вчетверо лист и внимательно вчитывается в написанное.       «Привет, мой милый друг, я, вероятно, скоро покину тебя насовсем, но, прошу, не переживай обо мне и не огорчайся. Моё новое задание не даёт мне право вернуться с него живым. Думаю, ты понимаешь мои чувства и мою обязанность перед детьми, которые погибли по моей вине. Обещаю, я уйду без единого сожаления. Почти…       Мне трудно оставлять тебя вот так, не встретившись лично, но, боюсь, моя решимость падёт после встречи с тобой. Да и ты обязательно соберешься со мной, чего допустить я не могу. Не могу позволить тебе пострадать по моей вине. Не могу допустить твоей смерти. Прости.       Думал, смогу о многом тебе написать, но все мысли улетучились, стоило взять в руки ручку. Сейчас как-никогда чувствую себя глупым подростком в твоих глазах, но, может, оно и к лучшему. К лучшему, потому что…       Чуя, что бы ни произошло, не поддавайся негативным эмоциям. Я верю, ты сможешь справиться с любыми трудностями на пути, сможешь преодолеть любые барьеры, любые испытания, потому что ты невероятно сильный человек. Я знаю это. Знаю, и верю в твои силы, в твою выносливость. Будь лишь чуточку спокойнее и не позволяй одерживать над собой кому-либо верх.       Ты не один, рядом с тобой по-прежнему остается Осаму. Да, у него тяжелый характер и слишком наивный взгляд на людские отношения, но он никогда не оставит тебя. Станьте чуточку ближе друг к другу и тогда он поймет, что ваши чувства взаимны. Уверяю, он любит тебя ничуть не меньше, чем ты его. Просто, пока не осознает этого.       Будь счастлив, Чуя.       Лю…       Прощай…»       Трясущиеся пальцы крепко сжимают края листа. Не может быть. Осаму не может поверить, что Одасаку смог понять мысли Осаму раньше самого Дазая. И, что более важно, он самолично подталкивает Накахару к тому, чтобы Чуя и Осаму были вместе.       Стоп.       Дазай снова перечитывает письмо, с замиранием сердца цепляясь за одну единственную строчку. «Ваши чувства взаимны». Взаимны. Вот же… безмозглый слепец.

«Видишь ли, тот, кого любит Чуя, тоже любит его, просто пока не осознает своих чувств...»

      – Я, кажется, просил тебя не шариться в моих вещах, скумбрия, – голос Чуи выводит из оцепенения. Осаму резко оборачивается, наталкиваясь на недовольного Накахару, застывшего в дверном проёме.       – Порою такая наглость очень даже полезна, – беззлобная усмешка едва касается тонких губ, дрожь в руках проходит. Осаму в кой-то веки нашел решение столь волнующей его задачи и теперь не намерен отпускать свое единственное счастье.       – И чем же? – подозрение и некое опасение отражается в лазурных глазах. Письмо в руках Дазая, то самое, которое Чуя получил на следующий день после смерти Сакуноске. Письмо, которое не хватило сил выбросить. Последнее наставление близкого человека, заменившего Накахаре несуществующую семью, став названным братом. Братом, который… нет, Чуя искренне надеется, что его предположение ошибочно.       – Помогает избавиться от сомнений, – письмо откладывается на полочку в шкафу, – и подталкивает к решительным действиям, – шаг вперёд. – Всё это время я трусливо сбегал, не желая даже бороться, – ещё шаг, – бороться с призраком, которого так опрометчиво считал своим соперником за твою любовь.       – О чем ты?.. – шаг назад, но неожиданно крепкая хватка на руке не позволяет отступить. Напротив, резко тянет на себя, сокращая расстояние между ними.       – О нашей взаимности, – свободная рука собственнически опускается на чужую поясницу, притягивая ближе, – взаимной ненависти, – вторая, выпустив из захвата тонкое запястье, касается чуть заалевшей щеки, – взаимной любви…       – Кого ты считал соперником, Осаму? – Чуя прикрывает глаза, ластиться о такое желанное прикосновение, оплетая в ответ перебинтованную шею руками.       – Уже не важно, – качает головой, – не важно, – повторяет он. Скользит широкой ладонью вверх по спине, надавливает на лопатки, медленно склоняясь к приоткрытым манящим губам, накрывая их собственными, втягивая в такой необходимый для них обоих поцелуй.

«Разве нужна причина, чтобы любить человека?»

      Сейчас Осаму может ответить на этот вопрос. Причина любить кроется в самом существовании того человека, без которого ты не представляешь своей жизни. В человеке, который дополняет тебя, становится с тобой единым целым не только физически, но и духовно.       Ловить губами каждый стон, чувствовать под руками трепещущую от удовольствия дрожь любимого тела, плавиться от этого жара, окутывающего своей страстью с ног до головы. А на утро проснуться в теплых объятиях любимого и знать, что тебя больше никогда не оставят одного. Не бросят, не предадут.       Пожалуй, это лучшее, что когда-либо случалось в их жизни. Любовь – смысл их дальнейшего существования.