Семь причин быть вместе

      Седьмое июля       Мне трудно уверовать в сие мерзотное событие.       Стыдно признаться, но с того момента как захлопнулась дверь моего родового гнезда, я не мог думать ни о чём, кроме как о примирении. Тот промозглый зимний вечер не единожды вставал у меня перед глазами. Так неужели сегодня я полностью расстанусь с эфемерной мечтой о мире?..       Неужто именно сегодня моя жена пройдёт к порочному алтарю похоти и предательства, дабы наречь Ричарда Вандекампа своим супругом?! Неужели она позволит запечатлеть на своих устах его законный поцелуй, заключив тем самым сделку с дьяволом?! Это они называют «свадьбой»?!       Не может быть, всё это затянувшийся ночной кошмар…       Руки мои трясутся от гнева и жалости к себе самому. Обида сковала моё сознание, заставляя то и дело наполнять округлый бокал.       – Я вообще не хочу идти на эту идиотскую свадьбу! – ворчал Драко, потуже затягивая атласный галстук на шее. – Какого чёрта я должен пялиться на этого убогого в его напыщенном свадебном костюме...       – Что значит «не хочу»? Ты должен! – Оборачиваюсь, пытаясь придать лицу гримасу строгой озабоченности. – Если ты думаешь, что я позволю тебе огорчить свою матушку, проявив подобную бестактность – ты горько ошибаешься!       Больше всего на свете мне сейчас хотелось, чтобы Драко не оставлял меня одного. Однако я не мог позволить себе омрачить свадебную церемонию любимой женщины отсутствием её сына. Это было бы чересчур низко даже для меня.       – Да зачем я вообще там нужен? Ей вполне было бы достаточно моего личного поздравления. А уж с ним говорить я и вовсе не хочу, – сын непроизвольно сморщился, и на его лице проступили отголоски душевной боли, сидящей где-то очень глубоко.       – Знаю. Но есть правила приличия, и если мы не хотим стать ещё большим посмешищем в глазах общества, то придётся переступить через себя, дорогой.       – Отец…       – Прошу тебя, Драко, не уподобляйся своему старику. Сделай над собой усилие, проглоти эту лягушку. Дальше будет намного легче, вот увидишь.       – Однако же на любом балу есть место призраку... Я полагаю...       Делаю очередной глоток ароматно-янтарного пойла. По всей видимости, именно этот бокал стал роковым – моя попытка подняться с кресла не увенчалась успехом. Бросив эту затею, я машу на прощание сыну в край ослабевшей от хмеля рукой:       – Повеселись там, Дракуля...       Как только захлопывается дверь сего храма подлости и уныния, что, увы, зовётся моим домом, я отпускаю себя на волю. В едином порыве я вскакиваю с кресла, и вот опустевшая бутылка уже летит по направлению к мраморной стене напротив. Грядёт основательная пьяная истерика, режиссёр коей я. Актёр – тоже. Как, впрочем, и сценарист.       Но вот силы покидают меня. Чтобы не завалиться набок, пришлось облокотиться об изящную тумбу из палисандрового дерева.       Закрываю глаза, и веки мои обжигает огненный туман. Несмотря на все усилия, сдержаться не получается – по коридорам опустевшего поместья проносится глухой стон. Прокатившись по пустынным гулким залам, он оседает в зияющих лестничных проёмах.       – Лжецы… Вокруг одни лжецы… – шепчу я, расслабляясь на диване. – Цисси… Прости меня. Не важно, где и с кем ты… Для него ты никто, но для меня – всё. Да, я мог грубить. Да, не отвечал на звонки. Мог забыть лишний раз сказать «люблю»…       Твой день рождения я проигнорировал. ПРОСТИ, ПРОСТИ МЕНЯ ЗА ЭТО! Я должен был сказать это на следующий после нашего с тобою грандиозного скандала день, но так и не сказал.       Каждый день без тебя – очередной повод напиться, ведь ты больше не держишь меня за руку. Неужели ты больше не будешь сопеть мне на ухо, засыпая? Неужто больше не будет твоих восхитительно-сумасбродных идей, что приходят к тебе непременно поздней ночью? Кто ещё осмелится растолкать меня в грёбаный час грёбаной ночи только для того, чтобы совместно разобрать-пересобрать твой гардероб?! Боже мой...       Как же мне больно… Умоляю, вернись!..       «Вали из моего дома, шлюха, и больше никогда не возвращайся!»       Словно это было вчера: синий луч света летит прямо в лицо моей тыковке, и на алебастровом лобике появляются отвратительные фурункулы, складываясь в унизительное клеймо «ШЛЮХА».       Оторвать бы за это себе руки, да что уж теперь...       В разуме моём расцветает безумная вспышка осознания: сегодня, непременно сегодня должно свершиться задуманное ранее. Именно сегодня, в день бракосочетания этого монстра, я должен закончить свой земной путь.       Плевать мне на рай, и на ад плевать. Я должен умереть.       Флакон с ядом уже заждался.       Не без труда собрав себя и отлипнув от дивана, я заковылял к своему фамильному тайнику. Хмель сковывает мои щиколотки, я пошатываюсь, но это абсолютно неважно – теперь я понял, что и как нужно делать. Это значительно облегчает моё душевное состояние.       Как же прекрасен флакон с ядом в свете старинных свечей...       Одним глотком опустошаю содержимое сосуда.       – Чума на оба ваши дома, о милая Нарцисса! Прощай, mi amor!       Раскатистый хохот разносится по поместью. Нет больше боли, нет больше изнуряющей печали. Через считанные секунды я уйду в пустоту, оставив все свои прегрешения и причины для грусти в прошлом.       Вы, верно, думаете о Драко. Кто же позаботится о нём? Что ж, завещание составлено заблаговременно, а Яксли прекрасно управится с делами моих домочадцев. Уж в этом-то я убеждён.       Жди, Моргана, я иду.       Словно в исступлении подхожу к зеркалу, желая напоследок взглянуть в своё отражение...       В последнее время зеркало регулярно демонстрирует мне какого-то одичалого ублюдка, но не в этот раз. Мужчина по ту сторону золочёной рамы смотрит на меня с высокомерной усмешкой да сверкает гранитными глазами. Каково же моё удивление!       – Пьяница-пьяница за бутылкой тянется... – мурлычет отражение, заставляя сердце моё сжиматься до кварков.       – Пьяница-пьяница за бутылкой тянется... – вторят многочисленные портреты, скабрезно ухмыляясь и перемигиваясь меж собой.       То ли моё подсознание, снедаемое чувством вины, било по самому больному, то ли вереница чокнутых родственничков взбунтовалась на самом деле. Это было уже не важно. Не было никакой разницы, откуда взялись эти глумливые голоса – в своём решении поставить окончательную точку я твёрд до конца.       Яды в нашей семье готовились собственноручно по старинным секретным рецептам. Многие поколения Малфоев бережно передавали семейные наработки потомкам, ревностно охраняя свои секреты.       Флакончик со смертельной отравой, который я так отчаянно выпил, когда-то приготовил мой отец. Его напутствие и сейчас стучит у меня в голове: «Никто из наших врагов не уйдёт от возмездия. Никогда не бывали Малфои неотмщёнными». А теперь я сам стал себе самым большим врагом. Так что получай по заслугам, белобрысый выродок.       Приготовившись к самому худшему, я был немало поражён вкусом зелья. Во рту и на языке остался лишь слабый привкус зелёных яблок, чуть сладких, с кислинкой. Неужели так и должно быть?       Внезапно стало жарко. Жар шёл от солнечного сплетения и мягко, волнами расходился по телу. Сердце забилось сильнее и одновременно с этим тяжелее. Во рту резко пересохло, а пальцы ног стало неприятно покалывать. Вот будет забавно, если яд давным-давно выдохся, а все эти симптомы лишь продукт моей разыгравшейся фантазии!       И тут из моего рта внезапным потоком исторглась кровь… Но постойте-ка… Это, это вовсе не кровь!       Пространство вокруг меня заполнилось… мыльными пузырями! От неожиданности я закатился истеричным хохотом, верным предвестником надвигающейся бури.       Падаю на пол, не в силах более стоять на ногах. Вдруг, буквально через несколько мгновений, ощущаю на плечах своих чьи-то тёплые сильные руки. Медленно оборачиваюсь да так и разеваю рот в исступлённом изумлении.       Я удостоен великой чести: сам архангел Гавриил явился ко мне, дабы препроводить мою заблудшую душу в иной мир, вострубив небесам о моей кончине сквозь громогласное ангельское пение. В руке божественного посланника возник бархатный мешочек изумрудного цвета. Властным движением архангел извлёк из него мерцающую сферу.       – Глотай, сын мой.       Не в силах поднять даже головы, я лишь приоткрыл рот, дабы существо вложило туда нечто, что оно держало в своей атлетичной руке.       В то же мгновение всё преобразилось. Но если чарующее мерцание просто угасло, то ангельские песнопения превратились в нечто иное.       – ЖРИ, ТВАРЬ!.. ГЛОТАЙ ЖЕ! НУ!..       Надо мной склонился вовсе не Гавриил. Это был Яксли, багровый и потный от ужаса, сферы же были ничем иным, кроме безоара.       И зачем только я отдал ему это проклятое завещание сегодня утром?!.. ***       Люциус Малфой был одним из тех расчётливых людей, которые рождаются с пером за ухом и с чернильницей вместо сердца. Таковым он и являлся, но только до этой зимы.       Едва ли Нарцисса могла представить на месте своего супруга этого отвратительного нетрезвого «джентльмена». В последнее время он запирался у себя в маноре, словно вурдалак, покидающий своё укрытие лишь ночью в поисках свежей порции крови, сопровождаемых душераздирающими воплями своих жертв. Однако несмотря на явно прослеживающиеся параллели, это была не кровь, но всего лишь выпивка, текущая рекой. А вот в качестве голосящих жертв выступали трактирные пьянчужки-завсегдатаи, которым Люциус спешил излить душу после нескольких бокалов янтарного пойла.       В своё время Ведьмополитен и Ежедневный пророк наперегонки описывали в подробностях выходки лорда Малфоя, совершаемые под воздействием алкогольных возлияний. Однако же после вмешательства Абраксаса указанные издания благопристойно утихли, а Рите Скиттер, изгалявшейся в смаковании подробностей особенно рьяно, было сделано предупреждение в типичной малфоевской манере: либо она «закрывает рот», либо прощается с той частью тела, на которой этот рот и расположился. Вполне интеллигентно и со вкусом.       Однако этим вечером случилось то, что перечеркнуло достоинство лорда Малфоя в глазах своей бывшей супруги окончательно и бескомпромиссно.       Накануне свадьбы Нарциссе Блэк приснился сон. Был он необыкновенно реалистичный и от этого до мурашек жуткий. А привиделось женщине вот что: она находилась то ли в лесной чаще, то ли в саду, главным было не это. Перед Нарциссой предстал её бывший супруг в не совсем обычном виде.       Абсолютно нагой, Люциус вышел из-за розового куста и, казалось бы, двинулся по направлению к ней. Однако до Нарциссы он так и не дошёл, потому что начал словно истаивать в воздухе.       Сначала пропали ноги. Затем прямо-таки на глазах исчезли живот, шея и грудь. А самым кошмарным было то, что растаяло далеко не всё, и отдельные части неисчезнувшего тела повисли в пространстве. В хаотичном порядке…       Последнее, что помнила леди Малфой, был тихий, почти что потусторонний стон, сорвавшийся с губ Люциуса:       – Помоги...       И как же невыносимо было осознавать, что сновидение-то оказалось вещим!       «Как он мог? Так постыдно и малодушно покончить со своим существованием, забыв про сына, отказавшись от своих родных и близких... Отказавшись от всего в своей жизни!»       – Цисси, не смей туда идти! Ты помнишь, что он устроил на рождество?! Даю руку на отсечение, что это всего лишь его очередная пьяная выходка! – бубнил Вандекамп, хватая за руки свою новообретённую пассию.       Не встретив понимания у своей дамы сердца, уязвлённый аристократ отчаянно прогнусавил: «Писюш, я тебя не пущу!» В довершении своих «убедительнейших» доводов он в своей мальчишеской манере притопнул ногой. Жест был настолько инфантильным, насколько же и нелепым.       – А мне плевать, что ты там надумал своей пустой головёнкой! Сейчас из-за меня умирает человек!       Выдержав паузу, Нарцисса яростно добавила:       – И поверь мне, на сей раз это вовсе не трюк.       В голове у неё с поразительной скоростью сновали мысли. Они то разлетались пёстрым китайским веером, то наслаивались друг на друга. Её неуёмная, взбалмошная натура требовала решительных действий.       Действий. Действий! Действий!!!       – Я пойду с тобой. Я не брошу его, слышишь?!       Взъерошенный, с остатками сна на припухшем лице, однако же собранный без нареканий Драко застыл в дверях. В его стальных глазах скопилось столько боли и гнева, что Нарцисса не решилась перечить ему.       Летучий порох. Зелёная вспышка. Белые стены Святого Мунго и этот омерзительный, удушливый смрад лекарственных зелий, что царил в этом храме исцеления и болезни.       Сердце бешено бьётся, дыхание учащается, а липкая испарина выступает на алебастровом, по-аристократически высоком лбу Нарциссы Блэк.       – Цисси, я здесь, я рядом... Не бойся, я тебя... Я тебя не брошу! – Лёгкое прикосновение Ричарда мгновенно приводит её в сознание.       К добру или нет, трудно сказать.       Мимо неё стремительно летит медсестра, толкая инвалидное кресло. А в кресле, в нём расположилось... Нечто. Отвратительно исхудавшее, иссиня-бледное создание хохотало истерично и раскатисто. Этот смех ей был слишком хорошо знаком.       – Я твой отец, Драко!..       Люциус Малфой вопил, сдирая со своих висков кожу, словно кожуру с какого-то экзотического фрукта. Кровь алыми струйками брызнула в разные стороны, пачкая тошнотворно белые стены и кафельный пол. Кажется, этот идиот повредил крупные сосуды...       – …ТВОЙ ПАПАША, ДРАКУЛЯ! СМОТРИ НА МЕНЯ! СМОТРИ, СУКИН ТЫ СЫН!       Его бессвязный монолог был прерван протяжным криком боли. Секундами позже добавилась новая порция истеричного хохота.       Замыкала горькую процессию мать Люциуса. Словно обезумевшая валькирия шагала она позади, будто пытаясь уберечь своё дитя от Нарциссы Блэк, которую она приметила ещё на лестнице.       – Не приближайся к моему сыну, ГРЁБАНАЯ ТЫ ШЛЮХА!       Из-за угла кладовой показался Яксли. Бледный не хуже заправского вампира, он широкими шагами направился к шокированной блондинке. Яксли больно схватил её за руку и почти на одном дыхании выпалил:       – Какой бы сукой ты ни была, я обещал... Я пообещал ему приглядывать за вами и я, блядь, сдержу своё слово. Сдержу, слышишь, мразь?!       Краем глаза Нарцисса заметила, как её сын, стоявший у неё за спиной, согнулся в три погибели. В тот же момент она ощутила, как что-то мокрое и склизкое обрызгало её кружевные чулки. Несомненно, это была рвота...       От всего происходящего Ричард словно оцепенел. Благо, старинный друг её бывшего мужа оказался куда проворнее.       – Драко... – Яксли тут же подскакивает к мальчику, приподнимая его голову и как бы заставляя Малфоя-младшего взглянуть ему в глаза. – Обморок? Голова болит?       Он быстро оборачивается и буквально рычит:        – Какого чёрта ты вообще притащила его сюда, ёбаная ты дура?!       В икрах появляется необыкновенная лёгкость, а в глазах темнеет. Ноги подкашиваются, и вот Нарцисса Блэк уже сама заваливается набок, теряя сознание.       Кажется, Яксли прав. Какая же она грёбаная дура!

***

      То, что происходило в поместье Малфоев после известия о суициде Люциуса, плохо поддавалось описанию. Его родители, лорд Малфой-старший и леди Гертруда, отреагировали на трагическое происшествие по-разному. Если мать впала в непрерывную истерику и рыдала в голос, то отец был чрезвычайно разгневан. Страшные ругательства и обвинения выплеснулись на их «эгоистичного, слабого и трусливого» сына. Бледный, с горящими глазами Абраксас напоминал разъярённое животное, которое мечется по своей клетке в надежде хоть на какой-нибудь исход.       Не трудно догадаться, что не только горе объединяло сейчас этих людей, но и глубокое чувство стыда. Причём стыдились они не только поступка Люциуса, но и себя тоже. Такова уж была природа этих породистых аристократов: контролировать и нести ответственность за всё, что случается с их самыми близкими. Сейчас же выходило так, что сами родители не уследили за собственным чадом – и не важно, сколько ему лет, – недооценили, насколько тяжело молодой Малфой переживал свой разрыв с супругой.       Нарцисса догадывалась, что у бывших свёкров сейчас происходит что-то невообразимое, но не представляла, как именно они отреагируют на её появление. А навестить их, оказать всевозможную поддержку было делом чести для женщины, совсем недавно вхожей в эту семью. Ей было неуютно, страшно, да и чувство вины никуда не делось. Но Нарцисса одёрнула сама себя: «Блэки не извиняются. Вот и я не стану».

***

      Нарцисса в нерешительности застыла перед внушительными дверьми из красного дерева, что вели в сей мрачный храм уныния и подлости, именуемый поместьем Малфоев.       «Оставь надежду, всяк сюда входящий» было первой мыслью, которую воспроизвёл на свет её истерзанный разум. Истерзанный глубокой печалью и бесконечной озлобленностью на себя. Нарцисса подумала о том, что её жизнь превратилась в сущий балаган, а вот когда и как это случилось, понять она уже не могла.       Что с ней стало? Как она смогла оставить Люциуса в совершенном одиночестве? А как он мог так малодушно бросить Драко? О том, что день рождения своего же сына прошёл мимо отца, и говорить не приходится. Да уж, моральные устои этого человека оказались слишком высоки, до них не докричаться.       Женщина прикусывает нижнюю губу и отчаянно толкает тяжёлую дверь. Никто её не встречает. И когда она идёт по длинному коридору, гулкое эхо собственных шагов оседает на унылых стенах.       Руки бьёт мелкая дрожь. Младшая Блэк наполнена ужасом, которого она раньше не ведала. Она боится, что потеряла возможность взглянуть в серо-стальные глаза Люциуса, погладить его свежевыбритую щёку, пробежаться рукой по его платиновым волосам. Что, если она больше никогда не увидит, как сдержанно он может улыбаться? Сегодня Нарцисса Блэк чуточку повзрослела – она познала страх потерять Люциуса навсегда.       Всяким повидала она его. Далеко не сказочным принцем оказался её муж. Последние годы совместной жизни этот хмурый джентльмен с натянутым выражением лица не баловал Нарциссу своим вниманием. Всё общение между супругами сводилось к дежурным холодным фразам за завтраком да перед отходом ко сну.       Получив развод, Люциус стал более «общительным». Примерно раз в месяц женщина получала от него письмо, наполненное угрозами и гадкими оскорблениями. Иногда это была и вовсе простая записка, кое-как накарябанная на заляпанном клочке бумаги. Изящный когда-то почерк теперь был безнадёжно испорчен – буквы прыгали и сползали по строчкам, заваливались набок не хуже своего создателя. Причина таких метаморфоз заключалась в алкоголе: лишь напившись до поросячьего визга, Люциус расслаблялся и отпускал эмоции на волю.       Но младшая из трёх сестёр, отдавшая когда-то своё сердце этому человеку, никогда не жаловалась на плохую память. Нарцисса помнила и хорошие времена.       Когда-то это был самый чуткий и внимательный мужчина на свете. Она помнила кого-то, кто мог часами возиться с ней в гардеробной, примеряя совершенно неприемлемые для него наряды; того, кто не забывал лишний раз сказать «я люблю тебя» и звонко чмокнуть в щёчку. А спал Люциус по-детски, сложив руки под голову, зарывшись носом в её золотистые локоны. Это Нарцисса тоже хорошо помнила.       Её память, подобно драгоценной шкатулке, хранила много хороших мгновений о том, кого она так любила. И это были действительно прекрасные времена. О том же, кто уходил спать в соседнюю комнату, потому что «ему так удобнее», или о нетрезвом мужчине, что смеет испортить праздничный приём её лучшей подруги, Нарцисса Блэк думать не желала. И она могла себе это позволить.       Но вот дверь, ведущая в гостиную, распахивается, и Нарцисса тут же забывает о своих размышлениях. Сцена, развернувшаяся перед ней, до того невообразима, что думать о чём-то постороннем не получится при всём желании.       Перед ней предстал отец Люциуса. Выглядел он словно безумный – в широко распахнутой шёлковой рубашке, с развязавшимся платком на шее. Но ещё больше гостью испугал неестественно яркий блеск глаз пожилого аристократа. Он явно был одержим каким-то намерением.       – Нарцисса!.. Цисса, милая, проходи же! – с воодушевлением вскрикивает он, втягивая оцепеневшую Нарциссу внутрь. – Помоги нам! Помоги же... Вытряхни отсюда все его вещи!       Взгляд блондинки падает на прелестную голубую корзиночку, украшенную орнаментом из маленьких нюхлеров. Сбоку прикреплён пышный бант из фатина. Умилительное зрелище. По всей вероятности, когда-то здесь лежали подарки для новорождённого.       – Абраксас, прошу тебя, не делай этого... – взмолилась заплаканная Гертруда.       Некогда властная хозяйка манора теперь устало сидела в небольшом бархатном креслице и больше напоминала фантом, нежели прежнюю себя. Казалось, жизненные силы этой дамы были на исходе.       – Оставь мне хотя бы её… Посмотри же!..       Трясущимися руками женщина выудила со дна корзинки маленькие панталончики из хлопка, в самый раз для трёхлетнего малыша.       – Хотя бы их можно оставить?.. Я же не много прошу…       – НЕТ! – взревел Абраксас, в едином порыве выхватывая из рук своей супруги одежду.       Несчастная мать была на грани помешательства. Она тут же схватила первую попавшуюся тряпку – она оказалась распашонкой Люциуса – и принялась баюкать её. Дрожащим голосом дама напевала старинную колыбельную.       – Пойми ты, нам нужно от этого избавиться! За всё нужно платить, и если мы этого не сделаем, то там…       Секунды молчания и тишину гостиной разрывает оглушительный рёв боли и страдания, лишь изредка прерываемый всхлипами Гертруды. Но Абраксас уже закусил удила:       – Я НЕ ПОЗВОЛЮ ЕМУ ТАК БЕСЧЕСТНО УЙТИ ИЗ ЖИЗНИ, СЛЫШИШЬ ТЫ ИЛИ НЕТ?!       И тут небо послало бывшей свекрови откровение в виде белокурой изящной Нарциссы. Козёл отпущения явился сам.       – ЭТО ОНА УБИЛА ЕГО!       – ДУРА! ЭТОТ НЕЧЕСТИВЕЦ САМ НАЛОЖИЛ НА СЕБЯ РУКИ!       Неожиданно детские вещи вспыхивают. Объятые сильным пламенем, они сгорают так быстро, что это вызывает новый приступ отчаяния у леди Малфой. Вцепившись в свою огненную шевелюру, она с силой дёргает себя за волосы, и в руках у неё остаются рыжие клочки. Слёз больше нет. Рыдания её беззвучны и от того особенно страшны.       Нарцисса понимает, что стала невольным свидетелем какого-то тёмного запретного ритуала. В тот же миг Абраксас падает на колени и судорожно возносит молитву Богоматери, захлёбываясь, путаясь в словах. От этого зрелища ей начинает казаться, что все здесь сошли с ума.       Нарцисса не верит, что всё это происходит на самом деле.