Семь причин быть вместе

      Кладбище насквозь пропахло сырой землёй и неумолимой смертью. В громадном котле булькает какая-то жидкость, она отливает магнетическим, мертвенно-белым цветом. С каждым звуком лопнувшего пузыря, всплывшего на поверхности, я чувствую болезненное томление. Где-то в районе позвоночника меня простреливает блаженной дрожью. Сам по себе мой рот наполняется слюной, словно пред праздничным столом, ломящемся от обильного угощения. Руки дрожат, но на этот раз не от истощения, нет... От вожделения. Оно охватывает моё тело, как сияние полной луны, ещё немного и я растворюсь окончательно в этой гремучей смеси омерзения, ужаса и невесть откуда взявшегося благоговения.       Его прекрасная, статная фигура возвышается над нашими дрожащими телами. Он выше, чем при жизни. Страшнее, чем в самых пугающих ночных кошмарах.       Тёмный Лорд открывает глаза. Они красные, с вертикальными зрачками.       Особое чувство, знакомое каждому значимому лицу в нашем мире, охватывает моё сердце. Чувство, словно сейчас вот-вот произойдёт нечто масштабное, способное повернуть историю на новые рельсы.       Жестом полным необузданной власти ОН принял на свои плечи мантию, стряхнул невидимую пылинку с рукава и оглядел собравшихся с лёгкой, чуть снисходительной улыбкой. У котла суетился Питер Петтигрю (или только делал вид, что суетится, бес его разберёт). Трясся он не хуже, чем осиновый лист. Ну, что же... Чего ещё ожидать от трусишки Хвоста! Крыса всегда остаётся крысой, другое дело – люди породы.       Ах, сколь же мне повезло – выгляжу я безупречно. Даже на кладбище, даже в час возвращения Тёмного Лорда, Люциус Малфой остаётся на высоте! Эталон чистокровного изящества! Ну, что теперь посмеют вякнуть эти чистокровные снобы, что столь усердно не хотели принимать меня обратно в клуб «высшего магического содружества»? Но, право, не время, да и не место любоваться собою...       Кожа Его обнажённого тела, сверкающая на незакрытых участках, отливает жемчужным сиянием. Запретное живительное зелье стекает по широким плечам, рельефу груди и узким, идеальным чреслам.       – Браво... – Шепчу едва слышно, однако столь явственно, что это вызывает Его снисходительную улыбку. Мерлин милостивый, он словно высеченный из мрамора античный бог!       Не удостоив Петтигрю даже взглядом, Тёмный Лорд встал, расправил плечи и оглядел собравшихся. От его мощной, звериной энергетики я словно погружаюсь в жар.       – Я скучал по вам.       Его голос... Низкий, бархатистый, с хрипотцой прокатился по всему кладбищу, касаясь каждого, словно физическим прикосновением.       Он подходил к каждому, поочередно срывая маски – уверенно, властно, по-хозяйски. О, как Он величественен в гневе!       – Лестрейндж, Макнейр, Эйвери, Нотт...       – Приветствуем вас, наш господин, – сдавленно сипит за себя и за сестру сгорбившийся Амикус.       ОН подходил всё ближе, о, я уже чувствую его запах!..       – И даже ты... Люциус.       Из его уст моё имя звучит подобно музыке. Я улыбаюсь открыто, самой обаятельной улыбкой, на которую вообще способен. С лёгким налётом самоуверенности – в исполнении чистокровного аристократа такая улыбка творит чудеса.       – Мой Лорд! – На удивление, голос мой звучит ровно, без тени дрожи. – Позвольте выразить моё глубочайшее восхищение! Ваше возвращение – воистину триумф! Я всегда знал, что вы вернётесь. Все эти годы я только и делал, что ждал сего небесного благословения!..       – Ждал... – Со свойственной ему резкостью обрывает мой владыка. – Какая интересная формулировка. Другие искали. Страдали. Пытались вернуть меня. А ты... Ждал.       – Другие – менее практичны, мой Лорд. – Позволяю себе лёгкую, почти заговорщицкую улыбку. – Я же рассудил так: Тёмному Лорду, когда он вернётся, понадобятся не страждущие, а ресурсы. Влияние, связи, деньги. Всё это я сохранил и преумножил – для вас. Неприкосновенным запасом, если угодно.       Делаю небольшую паузу, дабы дать словам улечься (прежде всего в моей собственной, пухнущей от напряжения, голове).       – Моё состояние в полной сохранности. Мои люди в Министерстве ждут сигнала. Мой особняк к вашим услугам. Я – ваш верный пёс, мой Лорд. Но пёс породистый, с безупречной родословной и безукоризненными манерами.       – Ссать в уши он всегда умел, мой Лорд! – Подал свой голос Долохов, тут же нарвавшись на испепеляющий взгляд Корбана.       Низкий, грудной смех разносится по кладбищу. Сие наглое изречение рассмешило Лорда судеб!       – Действительно, Малфой. После твоих речей даже дерьмо может показаться трюфелем. – На секунду он задумчиво поджимает губы. – Хорошее качество для политика, как считаешь?       – Несомненно! Я предпочитаю думать об этом как об умении находить прекрасное в любом материале, мой Лорд. – Пытаюсь улыбнуться ещё обаятельнее. – Вы, например, прекрасны. Позвольте заметить, годы скитаний пошли вам на пользу. Эта новая... фактура... очень впечатляет.       Он сморгнул. Кажется, не ожидая комплимента от человека, который только что должен был вибрировать от страха. Хотя, впрочем, если задуматься, комплимент вышел сомнительный...       – Ты не боишься меня, Люциус.       – Боюсь, мой Лорд. Очень. – Проговариваю это с такой интонацией, словно признаюсь в любви. Главное не переборщить... – Но также и восхищаюсь вами. А восхищение и страх – чувства родственные, не находите? Оба заставляют сердце биться чаще. Как бы в доказательство своих слов провожу рукою где-то в области груди.       – Ты всегда был скользким типом, Люциус Малфой.       – Благодарю, мой Лорд. Я воспринимаю это как комплимент. Скользких трудно поймать. А я намерен служить вам долго и, надеюсь, счастливо.       Тёмный Лорд рассмеялся – низким, грудным смехом, отчего у меня по коже пробежали мурашки удовольствия.       – Забавный. – Он протянул руку и взял меня за подбородок, заставляя поднять голову. – Красивый. Наглый. Ты мне нравишься, Люциус.       В ночной тиши слышу завистливый женский вздох и немало тем огорчаюсь. Иметь в своих недругах свояченицу не пожелаешь никому.       – Я польщён, мой Господин. – Смотрю в его змеиные глаза без тени страха, хотя губы и кривятся в нервном оскале. – Надеюсь, моя наглость не будет наказана слишком сурово.

***

      В поместье Малфоев никогда не было тихо. Даже в самые одинокие, безрадостные дни здесь можно было разобрать шаги эльфов, потрескивание вековых половиц, шепот портретов на стенах (иной раз в коридорах можно было услышать тихое пьяное пение, но семейные секреты мы сейчас ворошить не будем). Дом жил своей жизнью – размеренной, чопорной, предсказуемой.       Сегодня же он молчал.       Нарцисса чувствует эту тишину каждой клеточкой. Чёртова тишина... За ней таится немало бед – уж она-то знает.       Женщина стоит в дверях гостиной, словно бы не решаясь войти. Она вслушивается изо всех сил, но ничего не слышит.       Она не позволила эльфам разжечь камин и теперь огромный каменный очаг зияет темнотой, стылый и пугающий, аки могила. Часы на каминной полке – старинные, малфоевские, с маятником в виде серебряной змеи – тоже безмолвствовали. Стрелки замерли на без десяти час.       Свечи не горели. После ухода Люциуса, Нарцисса не стала зажигать их. Свет казался ей неуместным – слишком ярким и навязчивым, слишком живым для дома, который затаил дыхание. Одним словом – сейчас это было излишним. Только луна, пробивающаяся сквозь портьеры высоких окон, заливала гостиную своим сиянием. Серебристый блеск очерчивал контуры мебели в темноте, изливался на холодный мраморный пол и золочёные рамы портретов.       Длинные, неестественные тени пугали. Иной раз леди Малфой казалось, что они движутся – крадутся по стенам, перетекают с кресел на диваны, прячутся за тяжёлыми шторами. Нарцисса входит в гостиную медленно, стараясь не потревожить эту странную, пластичную тишину. Садится в кресло у камина – то самое, в котором всегда сидел Люциус, ожидая её после визитов. Нарцисса никогда не понимала, почему он выбирает именно это кресло – столь неудобное, с высокой прямой спинкой. Теперь она всё поняла. Именно с этой позиции хорошо просматриваются входная дверь и окно. Это идеальное место для наблюдения. А то, что кресло жёсткое, так это даже замечательно – оно не даст тебе расслабиться, не даст забыть кто ты и зачем ты здесь.       В этом кресле Люциус ждал, когда Нарцисса явится домой после очередного тайного рандеву. В этом кресле он упивался до беспамятства после её ухода. Сидя в этом кресле, он принял яд. Теперь же, расположившись всё там же, по утрам он читает газеты... Женщина проводит пальцами по подлокотнику: дорогая кожа, чуть потёртая от времени, хранит тепло его рук. Нарцисса закрывает глаза и представляет, как муж сидит здесь вечерами, с бокалом в руке и смотрит на огонь. Его пальцы сжимают хрусталь, а лицо освещается пламенем. Тени очерчивают скулы, делая его ещё более резким, ещё более красивым. Как же он ждал её. Молча, бесстрастно и отчаянно. По-малфоевски надменно.       Теперь она ждала его.       В доме так холодно… Но это не тот пронизывающий холод, от которого стынут пальцы и ломит кости, а другой, глубинный. Это холод ожидания. Он нагло пробирается под платье и выстужает тело, он оседает на коже, заставляет дышать реже, глубже, экономнее. Нарцисса не куталась в шаль. Она хотела, чтобы холод напоминал ей ежесекундно, что она жива, что сердце бьётся, а кровь всё ещё бежит по венам. Там, где сейчас Люциус, наверняка холоднее. Она должна разделить с ним его участь.       И вдруг она услышала шаги.       Сердце ухнуло вниз, но Нарцисса не пошевелилась. Шаги были не его – слишком лёгкие, торопливые. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Лесли. Эльфийка вперилась в неё огромными глазами, полными тревоги.       – Хозяйка желает, чтобы Лесли подала чай? – Шепчет она, словно боясь нарушить тишину. – Хозяйке холодно.       – Не желаю. – Голос Нарциссы звучит ровно и спокойно – по-чужому. – Уходи.       Дверь тихонько закрылась. Леди Малфой осталась одна.       Она посмотрела на каминную полку. Люциус совсем недавно достал их старые колдографии. Вернее то, что от них уцелело – вот их свадьба, где она смеётся, а Люциус смотрит на неё с выражением, которое она тогда приняла за надменность. Однако сейчас она знает: это была растерянность перед обретённым счастьем... На другом фото годовалый Драко, сидит на коленях у отца – Люциус держит его так осторожно, словно боится разбить антикварную фарфоровую вазу. Фото сделано в поместье на Рождество. За окном белеет заснеженный парк, а они сидят втроём у ёлки. Все улыбаются и кажется, что так будет всегда.       Озябшая женщина взяла одну из рамок – свадебную – легонько провела пальцем по стеклу.       Он отпустил. Она ушла. Они оба сделали всё, чтобы разрушить то, что построили. А теперь оказались по разные стороны невидимого фронта, и Нарцисса не знает, каким сегодня вернётся ли её муж. Вернётся ли он вообще.       Она поставила колдографию на место. Аккуратно, ровно, под правильным углом – Люциус терпеть не мог, когда рамки стояли криво.       Часы на камине по-прежнему молчали. За окнами завывал ветер, швыряя снег в стёкла. Нарцисса встала и подошла к окну. Парк утонул во тьме и только снег мерцал в лунном свете, превращая знакомые аллеи в чужой, враждебный пейзаж. Где-то там, за метелью, за лесами, за полями, её муж стоит на коленях перед «человеком», который страшнее смерти, омерзительнее тролля. И она ничего не может сделать – только ждать!       Нарцисса прижалась лбом к подрагивающему от порывов ветра стеклу. Лоб тут же заныл от холода, но она не отстранилась.       «Как мы до этого докатились?» – вопрос этот упорно не желал покидать её сознание, и вопрос этот не был новым. Она задавала его себе сотни раз – в пустых спальнях, в тишине ночей, в минуты, когда Драко настойчиво вопрошал, почему они спят в разных спальнях. И каждый раз ответ был один: потому что они оба выбрали не ту дорогу. Она выбрала мимолётную слабость. Он выбрал гордость. И вот теперь они здесь – она у окна, он на кладбище, а между ними тьма, снег и война, которую уже никак не остановить.       Женщина отошла от окна, когда щёки совсем онемели от холода. Вернулась в кресло. Ждать можно было долго. Она умела это делать как никто другой – жизнь с Люциусом научила её этому. Ждать, когда он вернётся с собраний Пожирателей. Ждать, когда он очнётся после приступов ярости. Ждать, когда он снова станет тем мужчиной, за которого она выходила замуж.       Она ждала годами. Подождёт и эту ночь.       Тишина сгущалась, стала почти осязаемой. Нарцисса закрыла глаза и позволила себе на мгновение представить, что ничего не случилось. Что Люциус сейчас в своём кабинете, разбирается с корреспонденцией, а Драко в Хогвартсе, и завтра она отправит ему сову с пирожными из той маггловской кондитерской, которые он так любит. Что никакого Ричарда и вовсе не существовало, а попытка самоубийства была страшным сном, от которого она проснётся в его объятиях.       Но сон всё не заканчивался. Стёкла дрожали от ветра, в доме было знобко. Где-то в глубине коридора пробили часы...       Она поднялась и прошлась по гостиной, касаясь пальцами предметов – фарфоровых статуэток, кожаных книжных корешков, гладкого края стола. Всё было на своих местах, но казалось чужим, ненастоящим, словно дом замер в ожидании вместе с ней. Серебряный сервиз на буфете блестел как никогда – эльфы отполировали его сегодня особенно тщательно. Портреты предков молчали, притворяясь спящими. Но Нарциссу не обмануть – она чувствовала спиной их суровые, следящие взгляды. Блэки всегда умели ждать. Ради своего часа они могли ждать веками. Они не осудят её за то, что она ждёт мужа.       Она остановилась у бара (в честь праздника пришлось выставить алкоголь на видное место). Хрустальные графины выстроились в ряд, поблёскивая в лунном свете. Виски, коньяк, эльфийская вишнёвка – всё то, чем Люциус заливал свою боль последние месяцы их разрыва. Нарцисса откупорила графин с виски и поднесла его к носу. Резкий, терпкий запах ударил наотмашь, от чего она сердито поморщилась. Сколько раз она выливала это пойло прямо на ковёр… Сколько раз просила, умоляла, требовала, чтобы он перестал?!       Одним движением закупорив ёмкость с янтарной жидкостью, она отошла от бара. Не сегодня. Если супруг вернётся – она встретит его не запахом алкоголя, но запахом дома. Чистоты. Самой жизни.       Леди Малфой вернулась в кресло и поджала под себя ноги.       Эту вольность она никогда бы не допустила при посторонних, но сейчас в доме никого не было, кроме неё и тишины. Женщина обхватила колени руками, бездумно вперившись в чёрный зев камина.       «Если он вернётся пьяным...»       Будоражащая мысль снова вернулась, и на этот раз Нарцисса не отогнала её. Что она сделает? Будет кричать? Угрожать? Снова сбежит к Ричарду, оставив мужа тонуть в одиночестве? Нет. Она не уйдёт. Не сейчас. Не после всего. Впрочем, и Ричард не нужен ей... Никогда не был.       Она будет рядом. Даже если Люциус сорвётся. Даже если снова попытается умереть. Даже если Тёмный Лорд заберёт у них всё. Она будет рядом, потому что она – Нарцисса Малфой – дала себе слово, что больше никогда не оставит его одного.       Принять такое решение, когда внутри всё сжималось от страха, было нелегко. Но она приняла. И теперь, сидя в этом замершем доме, в его темноте и тишине, она чувствовала, как страх пятится назад, уступая место холодной, твёрдой решимости.       Люциус вернётся, а она встретит его. И что бы ни случилось дальше – они справятся. Вместе. Как тогда, в самом начале, когда он держал её за руку и шептал: «Никогда не отпущу».       Она не отпустит. Даже если он захочет уйти. Даже если Тёмный Лорд прикажет. Даже если весь мир рухнет.       Ветер за окнами стих. Снегопад наконец-то прекратился, а из-за туч вышла луна, окончательно залив парк холодным светом. Нарцисса смотрела на белое безмолвие и ждала. В доме было по-прежнему тихо. Но в этой тишине больше не было отчаяния. В ней была решимость.

***

      Ночь после возвращения Тёмного Лорда была самой длинной в моей никчёмной жизни. Поместье, большое похожее на склеп, притихло и молчит. Даже досточтимые предки, томящиеся в своих рамах, негромко похрапывают да причмокивают во сне.       В гостиной догорает камин. Угасающее пламя отбрасывает на стены длинные, дрожащие тени. Буйное воображение рисует пальцы, тянущиеся из самой преисподней....       Я даже не знаю, как мне подойти к Ней...       В коридоре слишком темно. Так темно, что мое лицо освещает лишь лунный свет, пробивающийся сквозь высокие окна. Лицо, постаревшее за эту роковую ночь лет так на десять.       Ничего не могу поделать... Эта беспомощность губит меня, убивает, раздирает словно взбешённый гиппогриф. Стою, прислонившись лбом к холодному камню, и пытаюсь вспомнить, как дышать. Моя мантия пахла кладбищем – сырой землёй, кровью и теми особенными, ледяными нотками, что остаются после Тёмного Лорда. Я снял её ещё внизу, без раздумий бросил дежурному эльфу, но этот запах въелся в кожу, в волосы, в плоть – в самую душу.       Она не спит. Я знаю. Свет пробивается из-под двери, тонкой золотой нитью лежит на тёмном полу, и я смотрю на эту нить и боюсь вздохнуть.       Потому что, если я войду – я должен буду сказать всё как есть. А если скажу – она может уйти. Уйди она и я не переживу этого снова.       Я делаю шаг. Затем другой. Дверь отворяется без единого звука – за годы, проведённые в тени, я научился двигаться бесшумно.       И вот, стоя перед дверью в нашу спальню, меня накрывает немыслимое чувство: словно за резной дверью – не комната, но суд. Да и не суд – пропасть. И каждый мой шаг приближает меня к краю.       Равнодушно гляжу на лунный свет. Подумать только... Ещё час назад лорд Малфой стоял на коленях, выпачканных жирной кладбищенской землёй, лобызал край чужой мантии и чувствовал, как в нём умирает что-то, что люди обычно называют гордостью. Но странное дело: умирало оно легко, без корчей. С облегчением. С тихой, почти сладострастной покорностью, от которой меня до сих пор бьёт мелкая дрожь.       Она не спала. Я знал это не только благодаря свету, пробивающемуся из-под двери, но и по едва уловимому аромату пачули, который всегда сопровождает ночные бдения моей женщины. Толкаю дверь – беззвучно, будто призрак, – и вхожу.       Поджав под себя ноги, моя любовь сидит в кресле у окна. Наряжена в старенькое, но такое уютное шерстяное платье, что стало немым свидетелем лучших моментов нашей жизни. Я вновь поражаюсь её светлой, фарфоровой красоте – такого драгоценного, столь редко встречающегося типа, когда при виде, казалось бы, давно уже хорошо знакомого лица всякий раз захватывает дух и берёт какая-то странная юношеская оторопь. Волосы её, распущенные, ниспадают на хрупкие плечи тяжёлыми волнами, и в полумраке она кажется мне не женой, нет... Видением, древней богиней, явившейся, дабы вынести приговор раскаявшемуся старому пьянчуге.       – Ты не спишь…       Озвучиваю вслух то, что и так понятно, стараясь при этом, чтобы голос мой звучал ровно – не слишком робко, однако и не властно, дабы не спровоцировать очередной скандал. Глупость... Какая глупость! Но иные слова застряли в горле, как рыбьи кости.       – Не могу, – ответила она, и голос её тих, но в нём слышится та сталь, кою куют годами ожидания. – Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу тебя на коленях перед ним. Я подхожу к кровати, сажусь на самый край. Расстояние между нами не более локтя, но меня не покидает чувство, что нас разделяет целая вечность – та, что вместила в себя все наши ссоры, все мои падения, все её немые слёзы.       – Да, я стоял на коленях, – произношу, глядя в пол прямо как нашкодивший юнец. – И не только перед ним.       Она замерла. Я чувствовал её взгляд на своей макушке – тяжёлый, вопрошающий, требующий.       – Что ты хочешь сказать, Люциус? – Цедит она. И в этом вопросе нет ни страха, ни гнева – только тихая, выверенная готовность услышать самое худшее. Я срываюсь с места. Не могу сидеть. В надвигающейся истерике быстро прохожусь по комнате, касаясь пальцами предметов – спинки стула, корешка книги на столике, края каминной полки. Всё это было моим, таким родным и привычным, но сейчас кажется чужим, как декорации в театре, где вот-вот разыграется последний акт.       – Ты знаешь, что произошло на кладбище.       Я выплёвываю из себя правду, даже не оборачиваясь. Камин почти прогорел, и алые угли перестали отбрасывать хоть какие-то тени. Мрак сгустился.       – Ты знаешь, что я был вынужден приветствовать Его на коленях. Что я целовал край его мантии. Что я унижался.       – Это война, Люциус, – я слышу её грациозные шаги. Она приближается – я чувствовал тепло её тела, запах её духов, тот самый, что преследовал меня в каждом сне. – Ты делал то, что был должен.       – Нет.       Я резко обернулся. Она стояла в двух шагах – слишком близко, чтобы лгать, и слишком далеко, чтобы коснуться.       – Ты не понимаешь, – сказал я, и голос мой, обычно твёрдый и холодный, дрогнул, как струна, натянутая до предела. – Я делал это не потому, что должен был. Я делал это потому, что мне это нравилось.       Она не отшатнулась, не побледнела. Только в её глазах – тёмных, бездонных, как омуты Чёрного озера – вспыхнуло что-то, чего я не мог прочесть. Может быть, ужас. Может быть, любопытство. Может быть, то и другое вместе.       – Что ты сказал? – Выдохнула она. И это был не вопрос – это был вызов.       – Мне понравилось, – повторил я, и каждое слово давило на горло, как удавка. – Стоять на коленях. Чувствовать его власть. Чувствовать, как он смотрит на меня сверху вниз, как его пальцы касаются моего подбородка… Мерлин, Цисси, я хотел, чтобы он ударил меня. Или приказал что-то сделать. Что угодно. Потому что в этом унижении, в этой добровольной сдаче есть нечто, что невозможно объяснить словами. Это свобода. Странная, извращённая, но свобода. Свобода от выбора. Свобода от ответственности. Свобода быть не лордом, не мужем, не отцом – просто… вещью. Чьей-то вещью.       Я замолчал, тяжело дыша. Слова вышли наружу – те, что я носил в себе годами, как носят в себе болезнь, надеясь, что она рассосётся сама. Не рассосалась. Она прорвалась, и теперь я стоял перед ней, обнажённый, беззащитный, готовый к любому приговору.       – Ты… – Нарцисса запнулась, и я увидел, как её пальцы скомкали край платья. – Ты всегда это чувствовал?       Этот вопрос был бритвенным лезвием. Я мог уклониться, мог солгать, спрятаться за привычной маской надменности. Но маска слетела с меня где-то там, на кладбище, вместе с моей мантией, вместе с моей гордостью.       – Всегда, – сказал я и опустился на колени. Не играя. Не рисуясь. Просто упал, потому что стоять больше не было сил. Прямо перед ней, на дорогой персидский ковёр, который помнил наши первые танцы, наши ссоры, наши примирения. – С первого раза, когда ты приказала мне замолчать. Помнишь? Мы поссорились – уже не помню из-за чего. Ты швырнула в меня вазу – ту самую, китайскую, которую я потом склеивал три дня. А потом схватила меня за воротник и сказала: «Сидеть». И я сел. Как пёс. Потому что впервые в жизни мне не нужно было ничего решать. Не нужно было быть лордом Малфоем. Не нужно было соответствовать. Я просто… сел. И почувствовал облегчение.       Я смотрел в пол. На ворс ковра, на её босые ступни – маленькие, бледные, с идеальными ногтями, которые она покрывала тёмно-вишнёвым лаком в те редкие вечера, когда мы ещё устраивали приёмы. Я не смел поднять голову.       – Люциус, – произнесла она, и голос её был тихим, почти нежным, но в этой нежности чувствовалась сталь. – Ты хочешь, чтобы я делала с тобой это? Здесь? Сейчас?       – Да, – прошептал я. – Я… я должен был сказать. Потому что, если я не скажу – я сойду с ума. Потому что это не связано с ним. С Тёмным Лордом, с кладбищем, с этой проклятой войной. Это связано с тобой. Только с тобой. Ты – единственная, перед кем я хочу стоять на коленях. Единственная, чьи приказы готов выполнять. Единственная, в чьей власти я нахожу покой.       Я поднял голову. Она смотрела на меня – сверху вниз, и в её глазах не было ни брезгливости, ни отвращения. Только странная, почти научная задумчивость, словно она рассматривала редкий экспонат, который никак не могла классифицировать.       – Ты боишься, что я отвернусь от тебя, – констатировала она. Это явно был не вопрос.       – Да.       – Ты боишься, что я назову тебя извращенцем.       – Да.       – Ты боишься, что я уйду.       – Больше всего на свете, – выдыхаю. На сколько же я задержал воздух? – Потому что без тебя я никто. Без тебя я просто пустая оболочка, которая пьёт, чтобы не думать, и думает, чтобы не умереть.       Она помолчала. Секунду. Две. Три. Я считал удары своего сердца – глухие, тяжёлые, как шаги по могильной плите.       – Люциус, – сказала она наконец, и в голосе её прозвучала улыбка – не насмешливая, нет, скорее просветлённая, словно она только что решила уравнение, которое мучило её годами, – ты идиот.       Я замер.       – Ты идиот, потому что думал, что я не знаю, – она опустилась передо мной на колени – медленно, грациозно, как королева, снисходящая до разговора с нищим. Её ладони легли на мои щёки, и я почувствовал их тепло – живое, настоящее, спасительное. – Ты думал, я не замечаю, как ты напрягаешься, когда я повышаю голос? Как твоё дыхание сбивается, когда я приказываю? Как ты смотришь на меня, когда я надеваю высокие сапоги?       Я побледнел. Внутри всё оборвалось – не от страха, от неожиданности.       – Ты… ты знала?       – Я догадывалась, – она провела большим пальцем по моей скуле, стирая невидимую слезу. – Блэков учат читать людей с пелёнок. А тебя я читаю, как открытую книгу, Люциус. Даже когда ты прячешься за семью печатями. Я просто ждала. Ждала, когда ты сам скажешь. Потому что такие вещи не обсуждают в гостиной за чаем. Их открывают в ночи, когда уже нечего терять       Я смотрел на неё – на её прекрасные глаза, в которых плясали отсветы догорающего камина, на её губы, чуть приоткрытые, на её пальцы, всё ещё лежащие на моих щеках. И не верил. Не мог поверить, что она не бежит, не кричит, не швыряет в меня проклятиями.       – И что теперь? – Спросил я, и голос мой был тих, как шёпот умирающего.       Она наклонилась ближе. Её дыхание коснулось моих губ – тёплое, с запахом мяты, которую она всегда добавляла в вечерний чай.       – А теперь, – объявила она, – теперь ты будешь делать то, что я скажу. Потому что я твоя жена. И потому что мне, – она понизила голос до шёпота, и в этом шёпоте было столько же нежности, сколько и стали, – мне это тоже нравится.       В голосе моей жены появилась та самая властность, от которой у меня всегда подкашивались колени, но теперь она была иной – осознанной, принятой, почти торжественной.       Я выдохнул. Так выдыхают, когда наконец достигают дна после долгого падения. Слёзы хлынули из глаз – не от стыда, от облегчения. Я не плакал до нашего развода, практически ни разу. Но сейчас я рыдал, стоя на коленях перед своей хрупкой малышкой, и не мог остановиться, да и не хотел.       – Цисси, – прошептал я, и это имя, которое я произносил тысячи раз, вдруг обрело новый смысл – не просто имя, а клятва, молитва, пароль к той части меня, которую я прятал ото всех, включая себя. – Я люблю тебя. Я всегда любил тебя. Даже когда ненавидел. Даже когда хотел умереть. Ты – единственная, ради кого я готов жить. И единственная, перед кем я готов стоять на коленях.       – Знаю, – ответила она и поцеловала меня в лоб – легко, почти невесомо, как целуют реликвию. – А теперь вставай. Иди в душ. Ты пахнешь кладбищем и страхом. А когда вернёшься – мы поговорим о правилах.       Я поднялся. Ноги дрожали, но я держался. У двери я обернулся. Она всё ещё сидела на ковре, обхватив колени руками, и смотрела на меня – не как на мужа, не как на любовника, а как на чудо. Как на единственное чудо в своей жизни, которое она не готова отпустить.       – Ты не боишься? – Спросил я. – Того, что я… что мы… Того, что это не укладывается в рамки того, чему нас учили?       – Я боюсь только одного, Люциус, – ответила она, и в голосе её прозвучала та древняя, языческая мудрость, которая была в крови Блэков задолго до того, как они стали носить свои фамилии. – Я боюсь, что ты снова попытаешься умереть. Всё остальное – всего лишь форма. Всего лишь язык, на котором мы говорим о любви. А любовь, если она настоящая, не знает неправильных слов. Она знает только правду. А правда, Люциус, в том, что ты мой. Весь. Со всеми твоими тенями, тайнами и желаниями. И я принимаю тебя. Не потому, что должна. А потому, что хочу.       Я безропотно кивнул и вышел. В душе я стоял под ледяной водой, пока кожа не покрылась мурашками, и всё не мог поверить в то, что произошло. Она не ушла. Она не назвала меня чудовищем. Она сказала «мне это тоже нравится».       Когда я вернулся – чистый, дрожащий, с мокрыми волосами, – Цисса уже лежала в кровати, подперев голову рукой. Ночник горел на тумбочке, и в его мягком золотистом свете она была прекрасна – не той холодной красотой, которой восхищались на балах, а той, тёплой, живой, которая принадлежала только мне.       – Иди сюда, – приказала она. – Ложись.

***

      – Ты знаешь, зачем я здесь, – сказала она низким голосом, представ предо мной, словно Венера на холсте того маггловского художника.       – Да, – отвечаю, не смея поднять глаз.       – Тогда вставай. Раздевайся. Медленно.       Слишком спешу... Чувствую, как кровь бурлит в венах. Чёрт побери, завершение этого ужасного дня будет воистину прекрасным!       Нарочито медленно, под её хладным, повелительным взглядом я принимаюсь за дело: жилет, галстук, рубашка – каждое моё движение выверенное, почти ритуальное. Снимаю брюки, бельё. Оставшись полностью обнажённым (во всех смыслах этого слова), я стою перед ней с опущенной головой.       – На колени, – приказала она.       С готовностью я рухнул на прохладный паркет. Движение сие отдаётся неожиданно приятной болью в коленных чашечках. Ах, что же будет дальше!       – Руки за спину. Ладонь на ладонь.       Выполняю приказ – неужели это взаправду? Неужто я смог доверить ей свою сокровенную тайну... Нет... Это, наверное, сон...       Но я слышу... Чувствую, как Она стягивает платье, как открывается ящик прикроватной тумбочки. Щелчок – пряжка. Ещё один – металл.       Она встаёт предо мною держа в руках две вещи: плётку из чёрной кожи и кожаный ошейник с металлической пряжкой. Этот непотребный набор в качестве свадебного подарка нам преподнёс Корбан. Он тогда ещё пошутил с гадливой ухмылкой чтоб ночи, мол, были слаще.       – Взгляни на меня, – приказала Нисса.       Поднимаю глаза. Она облачена в чёрное кружево, золотистые волосы распущены, лицо спокойно, словно высечено из белого мрамора.       – Ты знаешь, что сегодня будет иначе, – её шёпот не даёт сконцентрироваться, Мерлин всемогущий, дай мне не кончить раньше времени! – Ты пришёл не просто расслабиться. Ты пришёл умереть. На время. Чтобы затем воскреснуть.       – Да, Госпожа…       – Тогда надень это.       Она бросила ошейник мне на колени. Беру его трясущимися руками, словно фамильную драгоценность, надеваю на шею. Застёгиваю пряжку максимально туго, так туго, что перехватывает дыхание.       – Хорошо. Теперь ползи за мной, – продолжила Нарцисса и двинулась по направлению к кровати.       Я пополз за ней на четвереньках, на манер приручённого пса, ощущая, как при каждом движении ошейник врезается в шею. Дискомфортно? Да. Но сколь же сладостно!       Подойдя к кровати, она садится на край, положив плётку рядом.       – Ложись на живот. Руки вытяни вперёд, ноги разведи в стороны.       Я сделал, как было велено. Давай же милая, только не подведи... Не испугайся! Не заклейми меня больным извращенцем!       Слышу, как моя повелительница пристегнула ошейник к изголовью кровати – коротким поводком, так что выше, чем на несколько дюймов я не могу поднять головы.       – Теперь, – цедит она, сжимая плётку, – ты будешь считать вслух. Собьёшься – начнём заново. Закричишь слишком громко – получишь добавочные десять. Попросишь остановиться       – не остановлюсь, пока не дойдём до конца.       – Я понял, – проговариваю в подушку, словно её пленник...       Первый удар пришёлся по пояснице – резкий, хлёсткий, обжигающий… Наверняка он оставил жгучую полосу. Я вздрогнул, но не издал ни звука.       – Один.       Второй – по ягодицам, сильнее. Моя кожа вспыхнула.       – Два.       Третий – по бёдрам, с оттяжкой, так что кончик плётки завернулся и остро укусил.       – Три. – Её голос дрогнул.       Четвёртый, пятый, шестой. Цисси била ритмично, не торопясь, каждый раз меняя угол и силу. К седьмому удару моя спина пылала адским пламенем. Давай же, милая, не отступай! Умоляю тебя, – доведи дело до конца, не важно, что до гематом, кровавых полос, глубоких ссадин! Плевать! О, Мерлин, знала бы ты, сколь приятно это послевкусие!       – Семь, – шепчу, но, чёрт побери, еле слышно.       – Громче.       – Семь!       Восьмой – по тому же месту, что и первый, поверх плавящейся кожи. Голос мой предательски берёт высокую ноту.       – Восемь.       Девятый – по внутренней стороне бедра, где кожа особенно нежная. Я дёрнулся, но ошейник надёжно удержал меня.       – Девять!..       – Хорошо, – сказала Нарцисса, проводя пальцами по моей спине, касаясь вздувшихся рубцов.       Неужто это я застонал от прикосновения? В безумном вальсе боль соединилась с удовольствием.       – Десятый – последний. Ты готов?       – Да.       Она размахнулась и ударила по моей пояснице с такой силой, что я вскрикнул – коротко, сдавленно.       – Десять!       Она отложила плётку, чтобы оседлать мою горящую спину, и я замер, чувствуя, как её тело придавило израненную кожу.       – Теперь ты знаешь, что такое боль, – сказала она спокойно. – Это не то, что тебе причиняют другие. Это то, что ты выбираешь сам.       Нарцисса слезла, отстегнула ошейник от изголовья, но не сняла.       – Встань на колени. Лицом ко мне.       Дрожа всем телом, я подчиняюсь. Спина горит, ошейник давит на горло. Она стоит предо мною, сложив руки на груди, и смотрит сверху вниз.       – Ты хочешь, чтобы я трахнула тебя, Люциус?       – Да…       – Тогда скажи это. Как полагается.       – Хочу, чтобы ты трахнула меня, Цисси. Пожалуйста!       Она улыбнулась – холодно, жестоко:       – Ложись на спину. Руки над головой.       Закусив губу от саднящей боли и осторожно поворачиваясь, я лёг. Моя любовь берёт заранее припасённый шарф – алый, из тяжёлого шёлка – и связывает мне запястья, закрепив на изголовье. Потом достаёт из ящика кляп – он кожаный, с пряжкой.       – Открой рот.       И когда я повинуюсь, она вставляет кляп, застегнув пряжку на затылке. Теперь я могу лишь мычать...       Не снимая белья, Нарцисса пристроилась сверху. Провела ногтями по моей груди, оцарапав до крови.       – Ты – моя вещь, – томно шепчет она. – Ты это знаешь?       Киваю, насколько позволяет ошейник.       – Ты –не лорд Малфой. Не отец Драко. Не Пожиратель Смерти. Ты – моя игрушка. Сегодня. Прямо сейчас.       Она наклонилась и прикусила мой сосок – сильно, до крови. Я мычу сквозь кляп, выгибаясь от томной неги, охватившей мою тушку, но не могу освободить руки.       – Ты чувствуешь это? – Шепчет она, слизывая кровь. – Это я. Только я. Никто другой не сделает тебе так больно. И никто другой не сделает тебе так хорошо.       Спустившись ниже, она взяла мой член в руку и сжала – это не ласка. Она сдавила его, почти до боли. Она контролирует мою боль... Ах, как это заводит! Стон срывается с моих уст, бёдра чуть было дернулись, но Цисса прижала меня другой рукой:       – Не смей двигаться.       Медленно, ритмично она начала сжимать и разжимать пальцы, доводя меня до грани, но не позволяя переступить черту. Я мычу, извиваюсь, но она не останавливается:       – Ты кончишь, только когда я позволю, – сказала она. – И не раньше.       Нарцисса убрала руку. Одним движением, стянула с себя бельё. Нависла надо мной, глядя мне прямо в глаза:       – Смотри на меня.       Она опускается мне на чресла и медленно, дюйм за дюймом насаживается на меня. Я чувствую каждое движение, каждое сокращение её мышц. Двигается она – жёстко, глубоко, даже грубо. Каждый толчок отдаётся в моих связанных руках, в горящей спине, в саднящем горле.       Я мычу сквозь кляп, и это не осмысленные слова – это звуки чистой, животной потребности. Моя незнакомка пристально смотрит на меня, не отводя взгляда. Лицо её спокойное, почти скучающее, в то время как моё тело изнывает от переносимых мучений и тягучего удовольствия.       – Ты хочешь кончить? – Спросила она.       Я бешено киваю, насколько позволяет моё положение, поскуливая при этом.       – Нет.       Она замедлилась, почти остановилась. Закусывает губу и блаженно выдыхает. Я замираю едва дыша, чувствую, как напряжение нарастает до невыносимого.       – Теперь, – мурлычет она. – Кончай. Сейчас.       Вот он. Этот самый миг.       Я кричу сквозь кляп, выгибаясь дугой! В глазах темнеет, а после, спустя секунду, я вижу россыпь золотых звёзд и покрываюсь потом. Утратив контроль, рассыпаюсь на части. Полная противоположность её аккуратной, выверенной страсти.       Цисси вся поджимается и тоже заходится в счастливых судорогах. Напитавшись оргазмом, она медленно и грациозно, словно пантера, соскальзывает с мокрого меня. Вынимает кляп из моего опухшего рта, развязывает шарф. Ошейник моя госпожа снимает последним. Я лежу, глядя в потолок невидящим взором, тяжело дыша. На моей груди следы от ногтей, на сосках выступила сукровица. Спина горит. Запястья ноют.       – Ты жив? – Робко спрашивает Нарцисса, выходя из образа и ложась рядом. Так заботливо, так взволнованно.       – Да. Кажется...       Она проводит пальцами по моему лицу, стирая слёзы, которых я до сего мига не замечал.       – Завтра ты снова пойдёшь к нему. Ты выполнишь всё, что прикажут. А когда вернёшься, я снова сделаю это с тобой. Потому что только я и только так могу выжечь его из твоей грешной души.       – Знаю, – устало закрываю глаза. – Поэтому я тебя и люблю.       – Поэтому ты меня и боишься.       – И поэтому тоже.       Она улыбается – пусть в темноте я этого не вижу, но точно знаю. Она прижимается к моему боку, осторожно, не касаясь спины.       – Спи, – ласково шепчет она. – Завтра будет новый день.

***

      Люциус уснул спустя минуту – провалился в глубокое, чёрное забытьё без снов. А она лежала рядом, смотрела на его лицо и считала удары его сердца. Чтобы знать, что он ещё жив.