Семь причин быть вместе

Тяжёлые шторы цвета благородного обсидиана таят в себе тяжёлые ароматы мускуса и сандала, а ещё самых последних светских сплетен. Ах, эти дамские будуары, в которых раскрываются тайны, куда более откровенные, чем та трусливая галиматья из недомолвок и намёков, что публикуется в «Еженедельном пророке». Бретели шёлковых платьев, соскальзывающие с плеч в полумраке, интимная терпкость восточных масел на коже, струйки дыма от тонкой пахитоски и тяжесть фамильных украшений на изящных запястьях – вечер в кругу заклятых подруг обещает быть невероятно приятным. Он манит, снимает запреты и пускает по венам высокоранговых ведьм приятную истому. Здесь не зазорно флиртовать со своим полуобнажённым отражением в зеркале и хохотать, запрокинув голову подобно ирландской банши. О чём же шепчутся гостьи сей обители порочных тайн? «Сатана женится!» – новость эта на секунду разрывает воцарившуюся тишину. Да-да, Люциуса Малфоя в аристократических кругах величали не иначе как «Сатаной». И один лишь нечистый ведает, за какие именно заслуги: то ли за бесовские пьяные пляски, которые Люциус повадился устраивать во времена своих жутких запоев, то ли за циничное отношение к прекрасному полу, то ли ещё за какие пакости, на которые его гнилая душонка была весьма способна. Когда любвеобильный блондин приходил в себя от изматывающих возлияний, то начинал вести себя на манер главного петуха в курятнике, простите, павлина. Наивные дамы, одураченные его посулами «большой и чистой любви», заканчивали одним и тем же – письмами без ответа и потоками слёз после проведённой с Малфоем ночи. Надушенными пергаментами последний растапливал камины, чужие же всхлипывания его традиционно выводили из себя. – Как? На ком? Ах, неужели?! Вопросы сыпались на миссис Забини как из рога изобилия, в ответ та лишь манерно ухмылялась. Холёным пальчиком она ткнула в свежий номер «Ведьмополитена». – Да всё на тех же. – Нет, ну как вам это нравится?! – возмущённо шипит молоденькая аристократка, поперхнувшись оранжевым мускатом от неожиданности. – После всего этого цирка... Муж-мальчик, личная игрушка Нарциссы, пьяные дебоши Люциуса и его неуклюжие попытки свести счёты с жизнью, а теперь объявление о грядущей свадьбе! Снова... Я-то полагала, верх неприличия был достигнут, когда Малфой ползал упившимся слизнем перед «молодыми», а до этого перепортил у Паркинсонов уйму дорогих вещей. Но он снова превзошёл сам себя! Стены, обитые шёлком цвета запёкшейся крови, впитывают в себя звуки. Даже писк миссис Фоули они превращают в интимный, приглушённый шёпот. На стенах, в тяжёлых золочёных рамах, портреты предков замерли в безмолвии, дабы как следует расслышать последние новинки в магическом мире. Их глаза – спешу заметить, мастерски выписанные, – жадно и осторожно следили за дамами из каждого угла. Давно ушедшие люди не позволяли себе ни тени осуждения, ни попытки принять участие в беседе – услышанное было столь захватывающим, что «старички» попросту боялись, что их недалёкие потомицы свернут аппетитную сплетню и тем самым лишат их одного из немногочисленных развлечений. – Неприличия, моя дорогая? – Леди Булстроуд отставляет фарфоровую чашку с лёгким презрительным звяканьем. – Это же первосортная классика: измена, поединок чувств, трагическое падение героя и... раскаяние, которое венчает финальное воссоединение. Настоящий гобелен, сотканный из чистого скандала по старым проверенным узорам... Будто смотришь плохую, но всё равно увлекательную пьесу в «Носферату-холле». В руках миссис Забини старинная чашка кажется хрупким скелетом какого-то невиданного, фарфорового существа. Доселе пребывавшая в задумчивом молчании, она обращается к юной леди, томно разомкнув свой припухлый, будто зацелованный, рот. – Не будьте так жестоки, Беатрис. Не отрицайте, что в основе всего лежит великая, хоть и трагическая страсть. Люциус всегда был одержим Нарциссой, а она... Ну, я думаю, каждая женщина может понять мимолётную слабость. Пусть ненадолго, но Ричард Вандекамп стал её живительным источником. – Живительным!.. И где этот «живитель» теперь?! Спивается, притом ещё почище, чем Люциус. А эта вертихвостка снова вильнула хвостом и с головой ушла в омут Малфоевского состояния. Леди Булстроуд подносит к глазам монокль, словно изучает невидимый экспонат. – Состояние... В этом, как я полагаю, и состоит главный романтический посыл. Даже сейчас, в своём шатком положении, Люциус всё ещё является лакомым кусочком на брачном рынке. Нарцисса лишь возвращает свои активы – расчётливо и без драмы. – Но Драко! – жалобно всхлипывает Беатрис. – Что он должен чувствовать?! После всего, что произошло с его семьёй! – Драко, моя дорогая, получит бесценный урок: титул, семья и золотые галлеоны куда важнее любых чувств. Он научился сохранять лицо, что бы ни происходило за стенами особняка. На секунду миссис Забини замолкает, задумчиво поправляя непослушный локон: – Надеюсь, он сделает правильные выводы и будет более разборчив чем, его невротичный отец. Однако бойкая девица и на эту сентенцию находит что возразить: – А вы не предполагаете, что это просто хитрый ход Люциуса? Впасть в безумие дабы вызвать жалость, а потом снова заманить Нарциссу? Чтобы отомстить, конечно же... Он же должен ненавидеть её! – Ненавидеть? – Леди Булстроуд натянуто смеётся. – Дитя моё, такие люди, как Малфой, не тратят ненависть на свои вещи. Они могут их потерять, но затем, как правило, находят, чистят и ставят обратно на полку. А в данной ситуации возвращают в супружескую опочивальню. В случае Люциуса это история не любви или мести, это история о собственности. Должна признать, весьма занимательная! Мне уже не терпится увидеть их церемонию. Я подарю им старинный подсвечник, чтобы они освещали свой новый старый путь... И чтобы мне было видно их лица как можно лучше. Все дамы замирают от восторга, и в воздухе повисает многозначительная, ядовитая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Сплетня исчерпана. Её послевкусие будет согревать благородных дам до следующего скандала. *** И всё-таки гад этот ваш Люциус Малфой! Но как... Каким невероятным образом ему вновь удалось поймать Нарциссу Блэк в свои сети?! Свадьба была безапелляционно назначена на двадцать четвёртое июня, ибо папенька сказал, как отрезал: «Свадьбы всех носящих фамилию Блэк испокон веков проходят в соборе Пресвятой Горгоны. И мне абсолютно плевать на то, что фактически это возможно только к июлю!». И вот уже больше полугода Нарциссе приходится терпеть заносчивую Малфоевскую морду во всей своей красе. Мужчина был невыносим в быту – это являлось неоспоримым фактом. Одной из основ воспитания чистокровных магов всегда было самообладание, отшлифованное до предела. И Нарциссе, как и другим чистокровным девочкам, сызмала привили мысль о том, что эмоции вне этикета. Само собой, что родовитая девочка, а потом и молодая девушка, преуспела в этой непростой науке. Она старалась держать лицо, чтобы ни происходило вокруг. Но Люциуса, по всей вероятности, учили чему-то другому, поскольку он с незатейливой лёгкостью умудрялся доводить свою женщину до несвойственного её положению состояния. Выходя из душа, Малфой лениво всплёскивал руками и жеманно цедил «Одеваться!». А когда к нему подскакивали услужливые домовики с охапкой полотенец и начинали растирать да промокать его тело, чтобы нарядить хозяина в пушистый халат, Люциус только презрительно фыркал. Накануне любезная матушка, возымевшая желание побаловать сынка гастрономически, прислала ему каминной экспресс-почтой дивный пирог. Шедевр французской кулинарии был начинён мраморной говядиной и трюфелями и источал волшебные запахи. Но сын не оценил такой заботы. Капризно отпихнув от себя тарелку с деликатесом и привередливо скривившись, он заявил: «Пересолено! И вообще, трюфелей не хватает». Всё это было настолько раздражающе, что будущая леди Малфой едва сдержалась. У неё уже давно чесались руки, чтобы навешать своему суженому хороших затрещин. Думаете, на этом всё закончилось? Право же, не смешите! В тот же день Люциус вывел свою заносчивость на новый уровень. После того, как осрамившийся пирог был унесён с глаз долой, на замену ему прибыло новое блюдо – идеально прожаренный бекон и яйца пашот. На белоснежной тарелке царственно возлежали нежный белок и столь же нежный кремообразный желток. Компанию им составлял ломтик поджаренного хлеба с капелькой острого соуса, листья наисвежайшего салата и микроскопическая доза карамелизованного в чатни лука. А бекон, сверкающий жиром, источал греховный запах, способный сбить с пути истинного самого истого вегетарианца. Он-то и попал под раздачу. Не вегетарианец, разумеется. – Бекон хрустит слишком громко! – истерично воскликнул бывший и одновременно будущий супруг. – Он напоминает мне тот завтрак у Корбана. Тогда тоже подали чересчур «громкую» свинину. Ах, как у меня разболелась голова! Ну вот, весь день насмарку! Однако Блэк прекрасно знает, как бороться с неуместными капризами. Она хмурит обсидиановые брови, одаривая супруга своим «фирменным взглядом». – Значит так, либо ты молча ешь свой шумный бекон, либо вообще останешься без завтрака. Помолчав с секунду, она раздражённо добавила: – К тому же в полном одиночестве. Прошедший огни и воды Люциус мгновенно понял, что перешёл какую-то невидимую черту и пора включать заднюю. Уставившись на блондинку взглядом побитой собаки, он жалобно протянул: – Прости, любимая!.. Ты же понимаешь, что это всё из-за зелий, блокирующих тягу к алкоголю! У меня так сильно руки трясутся, что я даже вилку едва держу... Взгляни сама! И он столь явно принялся имитировать дрожь в пальцах, что это не могло не вызывать улыбку на лице Нарциссы. – Это всё из-за тебя, да! Вот теперь бери вилку и корми меня! Люциус явно играл с огнём, поскольку снова нарвался на жгучий взгляд своей дамы. Растеряв былую уверенность, он прошептал: – А ты как думала? Бросила меня здесь одного, пьющего, удручённого горем... Так что теперь будь добра и помоги мне. Опытный манипулятор уже предвкушал, как славно разгорится очередной освежающий скандальчик, но его ожидания не оправдались. Нарцисса неожиданно для всех снизошла до капризника и покормила его словно маленького мальчика... А тот знай себе улыбался потом полдня! Возможно ли любить так, чтобы потом тошнило, как от самого неприятного воспоминания?! Весь он – подобие нескончаемой, изматывающей боли в правом подреберье. Ох, что это был за вечер! Его болезненно-исхудалая, но до невозможности грациозная фигура, обтянутая шёлковым халатом… Алебастрово-белые волосы, забранные в идеальный тугой хвост резко выделялись на чёрном шёлке. «Мне так одиноко одному, в пустой спальне... Так холодно. Согреешь меня, Нисса?» Это было внезапно, словно... Словно рассвет в бессонную ночь – переливающийся всеми оттенками и полутонами нежной, но столь настойчивой страсти. Он целовал её по-малфоевски: аккуратно, но властно, до головокружения приятно. Он гладил её настойчиво, но нежно, слегка осторожно, будто прирученного зверька. Он входил в неё трепетно, но изящно, чувственно, как тигр, и бесподобно, как пантера. А затем, ускорившись, любил её жёстко и глубоко, пока женщина не начинала задыхаться от криков и стонов. И тогда Люциус спускался ниже, зарывался в развратно сочащуюся промежность и вытворял истинные чудеса своим языком и пальцами. Нарцисса срывала голос, засыпала в беспамятстве. А ведь раньше такого не было! Решилась бы она сбежать, будь он таким год с лишним назад. Их любовь раньше казалась чем-то до смешного напыщенным, красная аки гранат или выдержанное в дубе вино. Теперь же чувства обновились и приобрели блестящий рубиновый цвет, соблазнительный аромат тайны, приправленный духом смородинового листа. Когда же сюда добавилась терпкая нота табачного листа, а также едва уловимая печаль, лакрица и вязкая ревность, то получился невероятно длинный шлейф печали и боли, с ноткой скандала и терпкого примирения. «Цисси, а ты меня не обманешь?» Наивный вопрос раздался в тот момент, когда сознание мисс Блэк было готово провалиться в сон. Нарцисса не помнит, что промурлыкала в ответ, зато отчётливо помнит, как Люциус зарылся носом в её волосы и умиротворённо засопел, словно большой котёнок. Ах, как же давно он так не делал! Из сладких пут воспоминаний её вырвал гневный голос отца: – Если ты хочешь ждать ещё полгода до своей свадьбы, дорогуша, можешь смело витать в облаках и дальше. Если же нет – вставай, твой суженый уже на месте! *** М-м... Де-жа-вю, однако… – задумчиво цедит Люциус, выпуская в тёплый июньский воздух струйку сигаретного дыма. Откинув белокурые пряди волос от истощённого долгим лечением бледного лица, он задумчиво ухмыляется. – Опасно встретить женщину, которая полностью тебя понимает. Обычно это кончается женитьбой... А в моём случае, повторной. Запомни, сынок. Предсвадебный хаос в Малфоевских покоях достиг своего апогея. «Благодаря» Абраксасу на свадьбу года было приглашено не меньше сотни представителей древнейших родов. – Благодаря этим людям мне удалось восстановить твою репутацию, сын. Я не могу не пригласить их на одно из самых громких событий магической Британии. Нам нужны положительные слухи о тебе и о нашей семье, – заявил старый змей. Свадьба, несомненно, была сценой, и Люциус вёл себя соответствующе. Словно примадонна перед премьерой, он был едва выносим! После новости о количестве приглашённых (к слову, значительно превосходящем их с Нарциссой ожидания) началась неизбежная череда истерик: фрак – не тот, укладка – отвратительная, свадебное меню – этим только свиней кормить! Нисмотря не на что Драко взирал на его истерику с задумчивой улыбкой. Мерлин милостивый, после отмены антидепрессантов отца было просто не узнать! На высокомерного джентльмена, привыкшего на людях скрывать эмоции, сменил несносный истеричка. Нежданно-негаданно папенька раскудахтался на манер капризной дамочки: – Уже три часа, а цирюльник ещё не прибыл! Если так и дальше пойдёт, мне придётся жениться с гнездом на голове... Ах, ну за что мне такие страдания! И зачем вы принесли мне бурьян вместо роз?! Каждую минуту того злосчастного дня Драко помнит очень хорошо: четырнадцатое декабря, запах воска и старинной пыли, исходящие от конверта. Не привычного, а какого-то другого –тяжёлого, с печатью, в которой фамильный герб был оттиснут с такой силой, что чуть не прорвал бумагу. Письмо Драко получил в большом зале утром, прямо во время завтрака. Так странно... Буквально секунду назад он язвительно комментировал то, с какой жадностью Рон Уизли поглощает свой тост, и уж было собирался приступить к своему десерту. Как внезапно над его головой спланировал старый отцовский филин. Птица аккуратно сбросила письмо между тарелками Драко и выскользнула, не дожидаясь ответа. Развернув конверт, юный наследник почувствовал, как гулко ухнуло сердце – что-то случилось, и это что-то было не к добру. «…виноват, но не я один… семьи больше нет… сын, ты должен меня понять, ты – всё, что у меня осталось…» Уродливые кляксы пятнали и без того порядком истрёпанный пергамент. Почерк отца, до сего мига чёткий словно порезы от хорошо заточенного ножа, теперь едва различим. Буквы прыгали и дёргались – кажется, у них случился приступ мерцательной аритмии. Ниже шли мамины слова. Такие мягкие и тёплые, но, надо же, – они умудрились ранить его не хуже любого лезвия. «На каникулах сам сможешь выбрать, с кем ты будешь жить – со мной или с папой. Мы очень любим тебя, сынок. Прости нас... Так получилось». Драко перечитывал написанное снова и снова. Сухие формулировки вроде «расторгнут», «урегулировать», «не влияет» прыгали перед глазами, упорно не желая складываться в смысл. Его семья была «урегулирована» как неудачная инвестиция. Теперь его домом стал «любой из двух», а родители превратились в подписи под документом о расторжении брака. Юноша автоматически сунул письмо во внутренний карман мантии и поднялся. Ноги повиновались, словно слуги, но не часть организма. Драко отсутствующе прошёл мимо стола Слизерина. Он словно пребывал в тумане. Выйдя в коридор, дошёл до ближайшего пустого класса и... Сел за парту. Ошарашенный наследник не думал ни о причинах произошедшего, ни о будущем. Все его мысли пребывали в последнем дне перед отъездом в школу. Мальчик анализировал детали, до этого коварно ускользавшие от его внимания. Вот матушка, слишком долго поправлявшая ему галстук. Драко тогда ещё показалось, что её руки слегка дрожат, но он не придал этому значения. За ужином отец часто молчал, избегая перекрёстных взглядов с матерью. Казалось, он смотрел куда-то вглубь себя. Родители практически перестали разговаривать. Ах, если бы вернуть те дни, если бы правильно отреагировать на те тревожные звоночки!.. Рapa уведомил его, как акционера о смене руководства. Матушка ограничилась парой мягких строк. Без долгих объяснений, без предварительного предупреждения. Мир Драко со всеми его правилами, иерархией, со всеми своими тёплыми уголками рушился на глазах. Тогда, в тишине пустого класса в нём родилась не печаль, нет... Ярость. Холодная, малфоевская ярость. Вытащив полу истерзанное письмо, он сжёг его одним взмахом волшебной палочки. Надменный, заносчивый мальчишка в тот день стал другим. Теперь он должен был успокаивать мать всякий раз, когда отец доводил её до слез. Отца же утешать, всякий раз, когда он читал свежую прессу, не упускавшую случая посмаковать разлад в их семье. В школе его язвительность достигла предела, заострилась как клинок. Родители перестали вести себя как прежде: до этого отец никогда не рыдал, а утончённая мать никогда не решала такую уйму проблем. Их развод не сломал Драко, но обжёг и, как следствие, закалил. Научил тому, о чём не рассказывали книги: ничто не надёжно на этом свете, даже самое прочное. Единственное, на что можно положиться –твоя собственная броня. И теперь, глядя на отца, который истерично кричал на своего парикмахера («Эта прическа слишком безвольна! Я выгляжу как банкир. Мне нужен хаос, взятый под контроль!»), он понимает – вот оно, его истое, неподдельное счастье. *** Повторная свадьба Люциуса Абракса Малфоя и Нарциссы Блэк грозила стать самым обсуждаемым событием. Высшему магическому сообществу Лондона пищи для сплетен хватило бы, как минимум, на полтора десятилетия. Нет, вовсе не из-за пышности и показного богатства и уж, тем более, не по причине радостной взволнованности «молодых» (она была видна невооружённым глазом). Речь шла не о союзе двух влюблённых, но о стратегическом слиянии двух древних сил, обставленным с церемониальной тщательностью готического спектакля. Самое главное должно было произойти в старом зимнем саду, прямо перед роскошным собором Пресвятой Горгоны. Вначале у Люциуса возникла мысль отреставрировать старинный памятник архитектуры, но позже, под влиянием матушки, он от неё отказался. – И это весьма благоразумно, сынок, а то дорвутся некоторые до денег и начинают чудить – то притащат в фамильные дома икеевскую мебель, то набрызгают в церкви шанелью номер пять, воздух, видите ли, там затхлый. Проклятые нувориши, язви их печёнку! – Зачем вместо роз вы притащили мне этот бурьян? – Продолжал неистовствовать Люциус. От негодования щёки его покрыли красными пятнами. – Всё должно быть безупречно настолько, чтобы эту безупречность подчеркнули в Ежедневном пророке! Архитектура садовых растений поражала своим великолепием и монументальностью. Спирали дикого винограда обвивали мраморные колонны, а топиарии в виде геральдических животных были выстрижены с беспощадной геометричностью. Зелёные драконы, змеи и единороги бесстрастно и молчаливо наблюдали за происходящим в их обители. Идеально выверенная температура поддерживалась магией домовиков. Воздух же... Ах, что за воздух! Он был напоён ароматами мха, влажной земли и ночных орхидей (они распустились по магической воле, ровно на три часа). Стрекот цикад и плач фонтанов слёз с мраморными резными раковинами действовали умиротворяюще. В такой идиллии не место военным действиям, сегодня здесь воцарился мир. Дорожки сада, выложенные итальянской белой галькой, закручивались самым неожиданным образом. И они вполне могли укрыть стихийно образовавшуюся парочку из многочисленных гостей. А уж укромных уголков, надёжно спрятанных за зелёными стенами, в парке вполне хватало. Семьдесят семь... Ровно Семьдесят семь приглашённых – сакральное число в нумерологии чистокровных, кое символизирует завершённый цикл и возрождение. Все они были рассажены не рядами, а полукругом, на стульях из чёрного дерева с готическими спинками, обтянутыми темно-бардовым бархатом. Расположение сие напоминало амфитеатр, в котором расположились самые влиятельные чистокровные семейства магической Британии. Пожалуй, здесь можно было увидеть несколько полукровок, известных своей влиятельностью и немалым состоянием (ах, Абраксас, как избирательна ваша толерантность – этих полукровок мы принимаем скрепя своё сердце, но грязнокровок неистово жаждем стереть с лица земли, впрочем, оставим сейчас эту тему). В качестве главного зрителя выступила леди Беатрис Булстроуд, вот она, в первом ряду, с перламутровым лорнетом в одной руке и блокнотом из кожи дракона – в другой. Также в первых рядах разместились родители «молодых» и их родственники. Родители сидели с непроницаемыми лицами, стараясь не коситься друг на друга. Ничего не попишешь – ради благополучия непутёвых детей иногда приходится прикусить язык. Ни одного представителя Министерства, ни одного «нового богача» здесь не было. Это было собрание старой гвардии, наблюдающей за восстановлением одного из своих столпов. Он появился ровно за три минуты до начала; не из арки, а из тени между двумя мраморными колоннами, словно материализовавшись из самого мрака сада. Традиционного свадебного сюртука на нём не было. Зато был парадный мундир из чёрного бархата, отсылающий к униформе магических судей XVIII века. Высокий воротник, застёгнутый на три скрытых бриллиантовых клапана, обтягивал шею. На плечах – эполеты из сплетённых серебряных нитей, имитирующих змеиную чешую. Ни цветка, пардон, ни ордена. Плащ его – из той же ткани, что и мундир, но подбитый серебристым шёлком, – был перекинут через левое плечо и закреплён сложным платиновым фермуаром в виде драконьей лапы. Руки его были пусты, он лишь опирался на свою знаменитую змеиную трость с серебряным набалдашником, но сегодня на нём не было привычного камня. Вместо него бледным, внутренним сиянием светился камень Арктура – редкий минерал, поглощающий излишние эмоции. Лицо Люциуса было маской алебастровой белизны. Все следы былой истощённости тщательно скрыты. Его волосы цвета первого снега убраны в строгий, низкий хвост, перехваченный чёрной шёлковой лентой. Он не улыбался. Он наблюдал. Бледно-серые глаза, холодные как ледники, медленно скользили по рядам гостей, фиксируя каждый намёк на усмешку, каждый отведённый взгляд. Он был не женихом, а командующим, инспектирующим войска перед битвой. Нарцисса появилась в дальнем конце галереи. Её наряд вызвал приглушённые вздохи восхищения, как, впрочем, и полагается. По взаимному согласию брачующихся невеста отказалась от традиционного белого («Кого мы обманываем, Люциус? Третий раз идти к алтарю в белом?! Нас не поймут»), заменив его парчой цвета серебра. Искристое платье-футляр с длинными рукавами на неспешно шествующей женщине смотрелось неожиданно и эффектно. На первый взгляд оно могло показаться несколько простым, безыскусным, но на бывшей-будущей Малфой наряд смотрелся по-королевски безупречно. Облегающий лиф с квадратным вырезом обрамлял соблазнительное декольте. Строгий низ, уходящий в пол, подчёркивал стройность ног своей владелицы. Ни фаты, ни вуали на женщине не было. Слегка завитые крупные локоны были собраны в элегантный пучок на затылке и подколоты бриллиантовой шпилькой-эгретом. Драгоценное украшение в виде серпа луны и пучка стрел было выбрано неслучайно. Богиня Артемида, а подобное сочетание символов делало отсылку именно к ней, в числе прочего сулила счастье в браке. А поскольку магическое сообщество принимало абсолютно любые верования (хотя свои убеждения были готовы открыто декларировать не все), то подобный выбор не сделал бы скандала в благородном обществе. Завершал образ Нарциссы бриллиантовый гарнитур, состоящий из серёжек-капелек и колье в виде звёздной россыпи. Она шла одна. Не в сопровождении отца. Как самостоятельное, прекрасное явление. Взгляд жениха создавал поразительный диссонанс скорби и торжества, а на лице невесты... Не было и намёка на девичье волнение. Было величие. Взгляд, обрамлённый дымчато-серебряными тенями, был устремлён на худощавую, но всё равно надменную фигуру спутника. Она шла медленно, словно плыла, отстукивая каблучками мерный, неторопливый ритм. Нарцисса величественно улыбалась. Она предъявляла себя миру как ультиматум. Как возвращённую в сокровищницу драгоценность. Корбан и Драко стояли слева, чуть позади Малфоя. Один со скучающим облегчением на лице, а второй с напускным пафосом, едва сдерживающий слёзы счастья от воссоединения родителей. Лицо Драко было бледным. Он старался дышать ровно, глядя прямо перед собой. В его руках на тёмно-синей подушечке лежали два обручальных кольца – простые, широкие платиновые обручи, на внутренней стороне которых были выгравированы не имена, а координаты – точное время и место их первой встречи (для Люциуса) и время рождения Драко (для Нарциссы). Юный наследник был не просто свидетелем. Он был живой печатью, материальным доказательством причин этого союза. А Корбан... У него не было ни братьев, ни сестёр, даже отца и матери толком никогда не было. Как не было и любимой женщины. У него есть только Люциус Малфой. Капризный, заносчивый, но столь незаменимый. Когда священник спросил: «Люциус Абраксас Малфой, принимаешь ли ты эту женщину как свою законную супругу, чтобы править с ней бок о бок, давать и принимать советы и повелевать, в горе и в радости, пока не распадётся самый последний камень вашего общего дома?» – Люциус не сразу ответил. Он посмотрел на Нарциссу. Не в глаза, а на её губы. И только потом, отчётливо, словно оратор, произнёс: «Принимаю. Как всегда принимал». Это было не «да». Это было «она всегда была моей». Ответ своей уже почти жены Люциус скорее прочитал по губам, чем услышал. Причиной тому стало мучительное жжение в левой руке. Несомненно, это было то, чего так боялись Малфои. Люциуса вызывал Он.