И расступится сумрак жёлтый

      С каким удовольствием Эльгаро провёл бы этот вечер дома!       Но нет. Он и так пропустил прошлый раут в Радужном дворце, отговорившись срочным ремонтом южных вентиляционных шахт. Такими вещами лучше было не злоупотреблять, а не то хозяева, Совет Хранителей Времени, могли решить, что он возомнил о себе так много, что позволяет себе пренебрегать их приглашениями.       Эльгаро честно не имел ничего против самих Хранителей. Просто даже сейчас, после десяти лет почётной работы и вполне пристойной жизни нормального гражданина, помоечный щенок глубоко у него внутри тихонько подвывал, что ему не место среди красивых нарядов, изысканной мебели и зеркал в человеческий рост. В лабиринте тоннелей, окружающих главную Пещеру, где единственным светом было мягкое белое сияние широкого воротника форменной куртки из шкуры Шестилапого, а холод каменных стен замораживал дыхание облаками пара, он и то чувствовал себя уютнее.       Там Эльгаро хотя бы не нужно было сомневаться, что он имеет право здесь быть.       Да и вообще, какой в этих званых вечерах смысл? Как будто им всем и без того не хватает напоминаний, что даже у самой верхушки уже не всегда бывает вдоволь еды, а тонкие серебряные кубки на столе наполнены водой, потому что последнее вино выпили ещё тогда, когда Эльгаро был слишком мал, чтобы его попробовать.       Ужин уже закончился, и гости – самые знатные доктора, учёные и, конечно, Стражи Чистоты – разбрелись по просторному залу. Кто-то танцевал – на помосте у стены играли цитара и флейта; кто-то беседовал в небольших группах, и их голоса, шелестящие со всех сторон, сливались в бестолковый гомон, давящий Эльгаро на виски.       Он огляделся вокруг, ища знакомые лица. Разглядел пару коллег-Стражей, но те вовсю смешили стайку хорошеньких дам – должно быть, чьих-то дочек или жён, – и составлять им компанию Эльгаро не тянуло.       Интересно, где сейчас Альдона? Тёмно-красные мантии ведь должны здорово выделяться из толпы?       Его взгляд зацепился за проблеск красного около окна, но нет. Это была не та мантия, которую он искал.       Хранитель Времени Ромеро.       Он стоял там, иронично улыбаясь двоим важным на вид собеседникам – сухощавый, высокий, со своим тонким носом с горбинкой и скулами, об которые, кажется, можно порезаться. Густые, тёмные медные волосы – и зачем мужчине такие длинные? – водопадом шёлка спускались у него с плеча, перекинутые на грудь.       Один из господ, с которыми он говорил, деланно засмеялся, другой, лысый, густо покраснел всем простором голого черепа. Эльгаро не смог не посочувствовать им про себя: похоже, господин Хранитель Времени нашёл очередную жертву, чтобы вести с ней издевательскую дискуссию по какой-нибудь заведомо гиблой теме вроде государства как явления или предназначения человеческой жизни, пока у несчастного оппонента не сдадут нервы…       Эльгаро отвернулся и понял, что с него хватит.       На него начали давить стены, и он, стараясь не привлечь по пути ничьего внимания, выбрался на балкон.       Как только стеклянная дверь закрылась у него за спиной, отрезая музыку и смех, Эльгаро сразу стало легче дышать.       Стену дворца по обе стороны от балкона густо оплетал девичий виноград; из тёмно-красной листвы подмигивали праздничные фонари – шарики светящейся шерсти Шестилапых в разноцветном дутом стекле. Эльгаро опёрся на балюстраду и какое-то время просто смотрел на город. Для званых вечеров всегда выбирали залы в этом крыле – те, из окон которых не видно ни Вшивого рынка, ни скотных дворов, только опрятные ремесленные кварталы и кроны огромных общих садов…       Говорят, там, наверху, деревья когда-то были зелёными. Эльгаро пытался себе представить и не мог.       Рыжая листва, купающаяся в неизменном свете золотых облаков, клубящихся под высоким сводом Пещеры, выглядела так мирно. Как на картинке. Если смотреть из дворца, даже не скажешь, что земля с каждым годом истощается всё сильнее, и никакие удобрения уже не могут помочь садам и огородам давать столько плодов, сколько нужно.       Там, за дверью, закончился очередной вальс, и музыка вдруг стала легкомысленной и весёлой. Где-то раздался взрыв громогласного смеха.       Неужели они все правда могут жить и каждую секунду не думать о том же, о чём всегда помнит он?       Или просто притворяются?       В чём долбаный смысл делать вид, что всё хорошо, если это не так?       Эльгаро вдохнул, выдохнул, потёр глаза.       Неделя выдалась тяжёлой, и он просто хотел домой. Запереть дверь, потушить свет и лечь спать, а не…       Балконная дверь тихо, даже как-то вкрадчиво хлопнула.       - Досадно, что наше общество наскучило вам так быстро, господин Страж, - сказал Ромеро, и Эльгаро, даже не глядя, знал, что на его бледных губах играет усмешка.       - Не принимайте на свой счёт, господин Хранитель Времени, - отозвался Эльгаро, поворачиваясь к нему. – Просто так уж вышло, что я считаю натужные попытки сильных мира сего изобразить беззаботную радость пустой тратой сил.       Ромеро склонил голову набок.       - Сильным мира сего иногда нужно забывать, что они сильные, - сказал он. И – не успел Эльгаро опомниться, – притянул его к себе, прижимаясь губами к его губам.       Ромеро целовал его в губы, в лицо – в переносицу, в щёки, в то место под челюстью, где отчаянно билась жилка, в шею и ниже, ниже, в ямку над ключицей, – и Эльгаро мигом забыл, как дышать. Каждый поцелуй ожогом горел у него на коже, руки ещё пытались оттолкнуть Ромеро, а вот остальные части тела, особенно те, о которых не говорят в приличном обществе, предали мгновенно. Ромеро прижал его к балюстраде, не давая вырваться, но Эльгаро последним усилием разумной части себя сумел извернуться и до боли, всерьёз, впился зубами ему в ухо.       - Ай! – Ромеро оттолкнул его, отступил на шаг назад, обиженно потирая больное место. – Тебе что, паёк урезали?       Эльгаро бросил взгляд на стеклянную дверь. Никто не стоял за ней с отвисшей челюстью. Что тут скажешь? И то хорошо.       - Какого хера?! – выдохнул он вполголоса, поровну злясь на Ромеро и на себя самого. – А если кто-то увидит?       Ромеро закатил глаза.       - А я и не знал, что ты такой трус.       Эльгаро зыркнул на него своим самым тёмным взглядом.       - Ладно, ладно, - примирительно сказал Ромеро и улыбнулся одним уголком губ. – Знаешь что? Когда пробьёт одиннадцать, можешь выйти и подождать меня у ворот. Я постараюсь улизнуть пораньше.       Ромеро всегда знал, чем его можно купить.       Когда Ромеро вернулся в зал, Эльгаро остался на балконе. Он не хотел, чтобы их видели выходящими вместе, к тому же ему нужно было прийти в себя. Эльгаро поправил сбившийся воротник рубашки, прижал тыльную сторону ладони к пылающей щеке.       И как его только угораздило связаться с этим человеком?       Колокол на часовой башне пробил половину одиннадцатого. Нужно было идти и ещё полчаса нести повинность приличного высокопоставленного гражданина.       Как его угораздило таковым стать, Эльгаро тоже не представлял.       - Эльгаро!       Он невольно вздрогнул и обернулся: от стола со сладостями к нему, шурша красной мантией, спешила Альдона.       Эльгаро помнил, как трудно ему поначалу было привыкнуть к округлым изгибам её фигуры, небывалым для его родных трущоб. В последние сорок лет растолстеть в Пещере было трудно даже самым богатым; впрочем, врачи говорили, что некоторые рождаются с телом, которое будет запасать вес вне зависимости от того, сколько ты ешь. Альдона, наверное, весила как две обычных девушки – и красоты ей природа тоже отмерила за двоих. Её полнота уже стала для Эльгаро обычным делом, а вот красота каждый раз поражала заново.       Альдона светло улыбнулась ему, и на её круглых щеках заиграли милые ямочки.       - Привет, - сказала она. – А я тебя повсюду… Ты в порядке?       Эльгаро не сразу понял, о чём она, а потом поймал краем глаза своё отражение в зеркале на стене.       Волосы растрёпаны, и рожа вся в красных пятнах.       Ромеро, твою ж мать.       - Д-да, в порядке, я просто… - он попытался пригладить волосы, судорожно придумывая, что бы соврать.        - Это всё рыба на ужин, да? – сочувственно сказала Альдона. – С моей сестрой случалось то же самое от всего, что плавает в озере.       - Да, - Эльгаро с благодарностью ухватился за её подсказку. – Скорее всего. А ещё… здесь ужасно душно. Нужно будет как-нибудь прийти проверить вентиляцию.       - Просто признайся, что тебе не терпится отсюда сбежать, - сказала Альдона. – Я тебя понимаю. Мне тоже. Эти парадные туфли просто кошмарно жмут.       Она тоже глянула в зеркало, поправляя прядь роскошных чёрных волос, и вдруг объявила:       - Драконье дерьмо! Нас заметили!       Эльгаро проследил за её взглядом и увидел в отражении Хранителя Времени Тафиту.       Она стояла на галерее, опоясывающей зал на полпути к потолку, и всем своим видом показывала, что она слишком важный и серьёзный человек для всяких сплетен и танцев. За все эти годы Эльгаро так и не разучился робеть перед этой высокой, суровой женщиной с по-солдатски коротко остриженными седыми волосами: рядом с ней он казался себе нашкодившим ребёнком, которому сейчас устроят порку.       Да ещё и этот её маленький серебристый блокнот…       Вот и сейчас Тафита как раз вытащила его из рукава мантии и, с неодобрением взглянув на Эльгаро с Альдоной, что-то отметила на странице. Эта её привычка равно ставила в тупик и её коллег, и простых горожан. Кое-кто всерьёз считал, что она походя составляет в своём блокноте списки на усыпление; не то чтобы Эльгаро всерьёз в это верил, но…       - Послушай, что это она вечно пишет? – спросил он.       - Понятия не имею, - призналась Альдона. – Сколько раз я ни пыталась заглянуть ей через плечо, ничего не вышло. Она с ним даже на заседаниях Совета не расстаётся, строчит и строчит…       Она улыбнулась снова, и в её круглых, чёрных, как агаты, глазах блеснула озорная искорка.       - Впрочем, это ещё ничего, вот Хранитель Времени Антифа и вовсе может уснуть прямо посреди собрания. А Ромеро вечно расчёсывает волосы…       Она вновь посмотрелась в зеркало.       - Хотя, будь у меня такие волосы, как у него, я бы, наверное, тоже не могла от них оторваться…       Эльгаро прикусил язык, чтобы не сказать вслух, что Ромеро расчёсывает их только потому, что это его успокаивает, а успокоиться ему нужно часто. И ещё что серебряный гребень, который ныне скользит по шёлковым медным прядям – вот бы прийти домой и запустить в них пальцы, зарыться лицом, – Эльгаро подарил ему сам, на их прошлую годовщину.       Шесть лет.       - Вы, девчонки, нарочно говорите о себе плохо, чтобы вас переубедили? – усмехнулся он.       Альдона улыбнулась. Она была чистой подземной породы – чёрные волосы, чёрные глаза, белая кожа, но Эльгаро не видел ни у кого из гордящихся тем, что у них в роду нет ни одного пришельца с поверхности, такого яркого румянца и таких алых губ.       - Знаешь, мне иногда кажется, что она не человек, а последний уцелевший дуболом, - сказала Альдона, глядя на Тафиту в зеркале.       Та стояла на галерее в прежней позе и с тем же выражением на лице.       - А разве они все добровольно не пустили себя на дрова, когда людям из плоти и крови стало нечем топить печи, чтобы согреться? – хмыкнул Эльгаро.       - Ну, может, хоть одному из них хватило ума понять, что это никому не поможет? А новые морщины она себе режет сама. Перед зеркалом.       Эльгаро представил эту картину и не смог сдержать улыбку.       Он не назвал бы Альдону своим другом – друзей у него не было вообще. Они с ней не были по-особому близки, да и виделись нечасто, но Эльгаро некуда было деться от того, что она ему нравится.       Здорово, когда в толпе людей, среди которых ты не хочешь быть, есть хоть одно симпатичное лицо.       Часы, стоящие у дальней стены, пробили одиннадцать. С опозданием на один удар им начали вторить большие часы на башне.       - Всё! – с облегчением выдохнул Эльгаро. – Знаешь что? Вы тут все как хотите, а я пошёл.       - Как, уже? – сожаление Альдоны, кажется, было искренним. – Бросаешь меня одну?       - Извини, - сказал Эльгаро, которому совсем не было стыдно. – Но если я пропущу где-нибудь протечку тумана из-за того, что не выспался, плохо будет нам всем.       Альдона понимающе кивнула.       - Это точно. Вы, Стражи Чистоты, важные ребята, - добродушно сказала она. – Не то что мы – семеро каких-то дам и господ, на которых всего-то держится последний город Волшебной страны…       Она улыбнулась ему.       - Спокойной ночи.       Эльгаро пришлось прождать Ромеро ещё с четверть часа. Выйдя к воротам дворцовой ограды, он поднял и застегнул воротник своей куртки светящимся мехом внутрь, чтобы не слишком бросаться в глаза смотрящим из окон, и успел потерять счёт времени, прежде чем услышал, как гравий дорожки хрустит под знакомыми до боли шагами.       - Не дуйся, - сказал Ромеро, хотя Эльгаро не успел даже рот открыть. – Я едва вырвался. И вообще, один поэт сказал, что любовь стоит того, чтобы ждать.       - Ты ведь знаешь, что этим поэтом был некий принц, который в сорок влюбился в десятилетнюю кузину и пачками посвящал ей оды? – уточнил Эльгаро.       Ромеро издал негромкий смешок.       - И как это я забыл, что спорю с человеком, знающим наизусть все стихи в Пещере?       Эльгаро ничего не ответил – только взял его за руку.       По пути домой они больше не сказали друг другу ни слова. В словах не было нужды. Просто молча шли, переплетя пальцы – грубые от работы у Эльгаро и холодные, тонкие у его Хранителя Времени, – и Эльгаро слушал, как набойки на каблуках Ромеро стучат по камням мостовой. Он вечно носил высокие каблуки, хотя и без них был выше Эльгаро на целых полголовы, и смеялся над тем, что так Эльгаро приходится вставать на цыпочки, чтобы его поцеловать…       Их путь лежал мимо оград городских садов. Рабочее время давно кончилось, те, кто рыхлил здесь грядки и подвязывал яблони, разошлись по домам, и можно было не бояться, что кто-нибудь заметит двоих мужчин, ведущих себя как-то не так; только влажно шелестели в тишине перья перелетающих с ветки на ветку сов. Когда-то, давным-давно, их завели в Пещере для защиты от крыс, любящих портить припасы; теперь они прекрасно показали себя и в роли ночных сторожей. В последние годы в садах пришлось усилить охрану, и всё равно Пип с Гайкой рассказывали, что своими глазами видели на Вшивом рынке зелёные ворованные абрикосы и корзины измельчавших здешних груш…       Город-муравейник, в котором было куда больше людей, чем он мог вместить, занимал весь простор Пещеры, волнами накатывая на стены, но около одной из них сохранился кусочек пространства, отгороженный жёлтым морем садов, где те, кто мог себе это позволить, пока всё-таки жили свободней, чем рыба в бочке. Дома не жались друг к другу, как озябшие уличные кошки, и в каждом из них не ютилось по несколько семей сразу.       Если бы Эльгаро не угораздило влюбиться в Хранителя Времени, ему даже дышать тут было бы не по карману.       Дом Ромеро льнул к са́мому камню стены, спрятавшись за складкой породы – как будто хозяин боялся урагана, которого здесь случиться попросту не могло. Эльгаро не до конца понимал, зачем, зато так было меньше шансов, что их кто-то услышит ночью. Да и подглядываний в окна можно было не бояться – потому что окон не было. Помнится, поначалу Эльгаро казалось, что это странно, но потом он подумал: в самом деле, а на что тут смотреть?       Он смог вздохнуть по-настоящему спокойно только тогда, когда за ними двоими закрылась входная дверь.       Наконец-то дома.       Вообще-то, Эльгаро до сих пор исправно платил за свою комнату на улице Гончаров, иногда, бывало, даже оставался в ней на ночь, но всё-таки… Пусть он никак не мог забыть, что этот дом не его, он знал: его место – здесь.       Когда Эльгаро вышел из ванной, наконец смыв с себя этот долгий день, Ромеро сидел на кровати, опираясь спиной на подушки, и расчёсывал волосы. Эльгаро так привык смотреть, как рыжие пряди вечер за вечером струйками тёмного золота текут между зубцами гребня, что этот ритуал успокаивал и его самого…       Правда, сохранить это спокойствие надолго несколько мешал тот факт, что Ромеро был в одной тонкой длинной ночной рубашке.       За все эти годы, что они были вместе, Эльгаро так и не надоело дразнить Ромеро тем, что эти рубашки остались ему в наследство от матери. Кто знает, может быть, так оно и было на самом деле, но, прах побери, что бы Эльгаро ни говорил, как же они его заводили. Он и не знал, что простой, свободный белый балахон с длинными рукавами и воротом, закрывающим шею, может вызывать такое нестерпимое желание добраться до тела, спрятанного под ним…       И ещё запах роз.       Едва Эльгаро вошёл в спальню, как в горле защекотало от аромата розового масла. Каждая их жаркая, мучительно-блаженная ночь пахла розовым маслом, хрустальный флакон с ним неизменно стоял под зеркалом на туалетном столике возле кровати, и это была единственная причина, почему Эльгаро мог простить садовникам, что они до сих пор отводят под розы грядки, где могли бы выращивать капусту.       Стоило ему почувствовать этот запах, и его тело мигом становилось готовым на всё. Он не мог ничего с этим поделать: дай животному пищу – и оно начнёт истекать слюной. Дополнительное неудобство на раутах во дворце, где у каждой третьей дамы розовые духи…       Но хотя бы сейчас можно себя не сдерживать.       Эльгаро забрался на кровать, перекинул ногу через бёдра Ромеро, уселся на него сверху. Тот отложил гребень, протянул руки, запустил пальцы во влажные волосы Эльгаро, заставляя его склониться ниже, и у Эльгаро по всему телу пробежала дрожь, когда кружева на манжетах рубашки Ромеро, будто крылья бабочки, коснулись его щеки.       Их поцелуй был неторопливым, горячим и долгим; они давным-давно изучили ритмы друг друга, притёрлись один к другому, как шестерёнки, и любовь их тел, знающих, что делать, текла сама собой, как река, и всё-таки… каждый раз был немного как первый. У Эльгаро всё так же кружилась голова, когда Ромеро касался его так, как умел только он, а от ласки его ищущих, требующих губ становилось трудно дышать…       - Ну что, - выдохнул Эльгаро, на миг оторвавшись от Ромеро, но всё так же близко к нему – лоб ко лбу, нос к кончику носа, так, что чувствуешь кожей тепло дыхания, - как там сегодня? Я есть в свежих списках на усыпление?       Сухая, тонкая рука Ромеро – изящная кисть с рельефно проступающими косточками, каждую из которых Эльгаро готов был целовать вечно – скользнула с затылка Эльгаро на заднюю часть шеи, лаская его слабое место на самой границе волос, и Эльгаро невольно сжал коленями его узкие бёдра.       Ромеро вдруг ловко вывернулся из-под него, и теперь уже Эльгаро, который вообще-то был куда тяжелее, сам не успев понять, как, оказался уложенным на обе лопатки.       Впрочем, как и всегда.       - Пока нет, - мурлыкнул Ромеро и оседлал его – привычно, по-хозяйски.– Но если тебе так хочется, я могу тебя внести.       Ромеро наклонился к лицу Эльгаро, и его волосы шёлковым занавесом упали тому на грудь.       Эльгаро скользнул руками по бокам Ромеро, очерчивая линию хрупкой талии; не выдержав, с силой сжал его бёдра, чувствуя пальцами сухой жар его кожи. Лампа у Ромеро за спиной насквозь просвечивала ночную рубашку, очерчивала сквозь тонкую, золотую от света ткань самые прекрасные на свете руки в ширких рукавах, схваченных узкими манжетами на запястьях, и просвет между ног, и – Эльгаро сам толком не заметил, как его рука поползла вверх по чужому бедру, собирая складками невесомый подол, медленно, мучительно медленно обнажая ногу от колена вверх…       - Т-ты… моя р-роза долины Гарм, - выдохнул он.       Ромеро рассмеялся своим тихим, идущим из самой глубины груди смехом и снова закрыл ему рот поцелуем. Он и так это знал. Эльгаро говорил ему это уже тысячу раз.       Свет лампы превращал волосы Ромеро в золотой ореол, а глаза, оставшиеся в тени, казались совсем чёрными – два омута, бездонных колодца, в которых утонешь и никогда больше не выплывешь обратно. Эльгаро утонул уже давно. Его тело наливалось жаром, не находя покоя, не в силах оставаться неподвижным, но вынужденное терпеть прикованным к кровати; в голове не осталось ни одной мысли, да и зачем они, эти мысли, если всё, что тебе нужно – всё, что когда-либо было и будет тебе нужно – здесь, рядом, и сладко выгибается у тебя в руках, и дышит так горячо и часто…       Слишком часто.       Опьянённый запахом розы и вкусом его губ, Эльгаро не сразу понял, что что-то не так. До него дошло только тогда, когда Ромеро стряхнул с себя его руки и скатился с него на свободную половину кровати; прижал ладонь к горлу, загнанно, с хрипом дыша.       Эльгаро словно окатили ледяной водой. Горячечное возбуждение, сжигавшее его мгновение назад, схлынуло без следа; кровь, отлившая было от головы к совсем другим частям тела, застучала в ушах.       Почему снова. Почему сейчас.       Он рывком сел. Взял Ромеро за плечи – сжав их, наверное, слишком сильно, но какая сейчас разница, – заглянул ему в глаза. Самым спокойным голосом, который сумел найти у себя внутри, велел:       - Дыши.       Эльгаро помнил, как это случилось при нём в первый раз – хотя лучше бы не помнил. Это был не просто страх – паника. Парализующий ужас. Наверное, он не испытал бы такого, даже если бы умирал сам.       Сейчас, годы спустя, отчаяние и перепуганную до смерти детскую растерянность почти вытеснил гнев. Прах побери, он, Эльгаро, Хранитель Чистоты Воздуха и Вод, с утра до вечера трудится изо всех сил, чтобы не пустить в Пещеру туман – и ради чего? Ради того, чтобы он всё равно настигал его в его собственной постели?!       Наверное, это была защита. Инстинктивная потребность отгородиться хоть чем-то от осознания, что человек, которого ты любишь так, что тебе от этого больно, в любой момент может исчезнуть. Умереть, перестать быть, стать удобрением для яблонь в городском саду.       Безжалостный голосок у Эльгаро внутри шепнул: «Как и ты сам, как и любой другой, разве нет?»       На сей раз им повезло: приступ был не из самых жутких. Ромеро, судорожно хватающий ртом воздух, наконец смог вдохнуть глубоко, и только тогда Эльгаро сам задышал как следует. Хрипы, которые снились ему в страшных снах, прекратились – теперь Ромеро просто дышал часто и быстро, как после долгого бега. Его била дрожь, и Эльгаро осторожно притянул его к себе на колени, обнял – очень бережно, не сжимая. Уткнулся носом ему в макушку; гладя Ромеро по вздрагивающей спине, пробормотал:       - Ш-шш… Всё, всё… Всё хорошо…       «Всё», конечно, не было хорошо, но что ещё он мог сейчас сказать?       Об этом знала вся Пещера: Ромеро – единственный в нынешнем Совете Хранителей Времени, кто побывал в мире снаружи. И заплатил за это сполна.       Так прошла эта ночь. Эльгаро, опираясь на подушки, полулежал в гнезде из одеял, баюкая Ромеро на груди. Озноб, сотрясающий Ромеро, утих, и время спустя его тело расслабилось, окутанное тревожным неглубоким сном.       Эльгаро гладил его по волосам, прислушиваясь к его неровному дыханию.       Сколько ночей он провёл вот так вот? Лёжа в темноте, напряжённо вслушиваясь в ночь, чтобы убедиться, что Ромеро вообще ещё дышит?       Эльгаро не сомкнул глаз почти до самого утра, а когда ему наконец удалось уснуть, ему показалось, что он просто моргнул.       Ромеро разбудил его сонным поцелуем в шею.       - Пора, Эль, - шепнул он, щекоча ресницами его щёку.       У Эльгаро не хватило сил даже на то, чтобы промычать что-нибудь в ответ – не говоря уже о том, чтобы открыть глаза.       - Так, - голос Ромеро стал жёстким. – Господин Страж Чистоты, немедленно покиньте мою постель.       Вы только послушайте. Шутит, как ни в чём не бывало. Как будто это не из-за него прошлая ночь вымотала Эльгаро до предела.       Да-да, конечно, он знал, что винить Ромеро нечестно. Тот уж точно не хотел себе такой судьбы. Если на то пошло, обвинять вообще было некого. Кто виноват, что там, наверху – кромешный ад? Кто виноват, что никогда нельзя предусмотреть всего, и беды случаются?       Кто виноват, что ты сам не мог полюбить кого-то здорового, весёлого и простого?       Ромеро стащил с него одеяло. Толком не просыпаясь, Эльгаро свернулся клубком. В доме было холодно, как и во всех домах Пещеры: они уже почти исчерпали свои месторождения угля, нужно было его беречь.       - Что ж, как хочешь, - подозрительно спокойно сказал Ромеро. – Но учти: если ты сейчас не встанешь, я займу ванную на два часа, а ты пойдёшь на службу небритым.       Эльгаро знал, что это не блеф.       Он разучился верить в чудеса ещё тогда, когда был маленьким Элем Гаро, но всё равно сумел не только поднять налитое свинцом тело с кровати, но и побриться, не оттяпав себе ухо. Холодная вода отрезвила, и держать веки открытыми стало чуть легче, но о том, чтобы завтракать, всё равно не могло быть и речи. В горло не лез даже отвар ореха нух-нух, хотя, может быть, чашка горячего и помогла бы проснуться до конца.       Ничего. Это можно и на работе.       Эльгаро нашёл на кухне хлеб и сыр, сунул наскоро состряпанный сэндвич в носовом платке в нагрудный карман; набросил на плечи куртку.       - Эль, - сказал Ромеро. Он сидел в кровати, обняв колени, и следил за Эльгаро через открытую дверь спальни. – Ты ничего не забыл?       Эльгаро, уже взявшийся за дверную ручку, закатил глаза, но безропотно вернулся. Ромеро подставил ему лицо, и Эльгаро поцеловал его в сухие после сна губы.       - Я люблю тебя, - сказал он, выпрямляясь.       Ромеро улыбнулся, жмурясь, как кот, греющийся у огня.       - И я тебя, - шепнул он. – Всё. Ступай.       Выходя из дома, Эльгаро всё ещё чувствовал прикосновение его губ к своим.       Это был их ритуал. Обещание, оберег против страшного и грустного мира, глупые слова, которые должны были затереться до дыр от тысячи повторений, но почему-то не затёрлись.       Иногда Эльгаро до сих пор не верил, что всё, что происходит с ним в последние годы, вообще бывает.       Город просыпался. Из труб кузниц вовсю валил чёрный дым – нужно будет отправить кого-нибудь проверить фильтры в вентиляционных шахтах, – гремели бидонами молочники и водовозы, торговцы отпирали лавки. Часы на башне Радужного дворца пробили восемь.       Цех Стражей Чистоты находился бок о бок со скотными дворами, и Эльгаро встретил давно привычный запах свинарников. Где-то кукарекал запоздавший петух и скрипели огромные колёса: значит, Шестилапые выполняют свою работу. Стайка уток в мелком грязном пруду испуганно забила крыльями, переполошённая далёким грозным рёвом. Аййош снова была не в духе – как и всегда после очередной вылазки наружу. Ещё бы: каждый раз менять свободный полёт, пусть и в ядовитом небе, на возвращение в каменный мешок…       Кабинет Эльгаро давно уже ощущался почти как второй дом, а пока он ещё жил на улице Гончаров, то и вовсе как первый. Когда-то здесь был то ли архив, то ли кладовка, так что помещение, на самом деле слишком просторное для одного Стража – пускай и главы своего отдела, – казалось тесным, населённое старыми картотечными шкафами, пыльными стульями, ящиками состарившихся инструментов и прочим хламом.       Эльгаро мог бы велеть, чтобы всё это убрали, но ему так нравилось.       Там, где он вырос, всегда было слишком много вещей и слишком много людей, пускай и те, и другие годились разве что для свалки.       Он закрыл за собой дверь, бросил куртку на кушетку – раньше, когда ему не к кому было возвращаться, он частенько ночевал прямо здесь. Положил на стол пару прозрачных капсул воздушной почты, которые захватил из ящика в главном холле. Вообще-то, у него в кабинете была своя воздушная труба, но она сломалась пару месяцев назад, а починить никак не доходили руки.       Эльгаро бросил взгляд на бумаги в стеклянных сосудах. Отчёты ночной смены.       Ничего, подождут. Если бы случилось что-то важное, он бы уже знал.       Прогулка почти через весь город разбудила аппетит, и Эльгаро разжег маленькую печку, чтобы вскипятить старый жестяной чайник. Но, не успел он сесть за письменный стол и откусить припасённый сэндвич, как откуда-то из-под шкафа выкатились четыре серых меховых клубка.       Прах побери, у них что, чуйка на то, когда Эльгаро берёт в руки что-то съестное?       Эльгаро больше не тратил силы на то, чтобы заделывать их лазы. У крыс, наверное, было какое-то своё врождённое волшебство: они всегда находили новые.       - Эль!!       Гайка, как всегда, бегущая впереди прочих, взлетела к нему на стол чуть ли не прямо с пола, в один прыжок. По её мордашке было видно, что она взволнована – а в случае с Гайкой, даже во сне взведённой, как пружина, это что-то да значило.       Она принялась кругами прыгать по столу, раскидывая карандаши и бумаги и возбуждённо пища:       - Эль! Эль! Эль! Эль! Эль! Эль!       - Сколько раз я велел так меня не называть?! – прошипел Эльгаро. От мельтешений Гайки у него начинала болеть голова.       - Эй, Эль, - ехидно хмыкнул залезший следом за подружкой Пип, - ты чего такой хмурый? Тебе что, твой мужик не дал?       Эльгаро тяжело вздохнул и потёр лоб ладонью.       Конечно, он не обижался. Какой смысл обижаться на маленькую глупую крысу? Но, видит кто-нибудь, сейчас у него не было на всё это сил.       Он почувствовал, как за его рукав цепляются чьи-то крошечные коготки, и взобравшаяся ему на плечо Двойняха шепнула:       - Не слушай его. Он просто дурак.       Эльгаро почесал ей за ушком кончиком пальца, и Двойняха прижалась тёплой шёрсткой к его щеке, подрагивая от удовольствия обоими длинными голыми хвостами.       - Эль!! – Гайка, видно, устала кружиться и теперь просто прыгала вверх-вниз; Эльгаро порадовался, что не держит на столе чернильницы. – Ты не угадаешь! Спорим, что не угадаешь?!       - Не угадаю что? – устало спросил Эльгаро.       - Да так, - с деланным равнодушием сказал Пип, хитро щуря свой единственный глаз. – Мы там нашли кое-что. В дальних тоннелях.       Эльгаро тут же подобрался и подался вперёд.       Всё, что происходит в дальних тоннелях – его работа.       - Выкладывай, - потребовал он.       На стол, отдуваясь, с трудом вскарабкался Жирный. И как он вообще умудряется лазать? Сколько Эльгаро его знал, Жирный напоминал скорее не крысу, а тряпичный мяч, которыми мальчишки играют на узких и грязных улицах Задворок.       - Не так быстро, - кое-как отдышавшись, заявил Жирный. – Вот если поделишься, тогда, может быть…       Эльгаро вспомнил, что всё ещё держит в руке забытый сэндвич.       Эти мелкие твари упрямее ослов. Если надуются – сло́ва из них не вытянешь, и придётся обшаривать тоннели самому, а один конкретный Страж Чистоты, глава отдела, отвечающего за дальние тоннели и вентиляционные шахты с выходом на поверхность, кажется, уже слишком привык делать половину работы чужими лапками.       Эльгаро вздохнул и бросил сэндвич на стол.       - Ладно. Жрите.       Жирный оказался около угощения с неожиданной для его пуза быстротой, но в него тут же, вереща, врезалась Гайка. Пока они мутузили друг друга, катаясь по столу, Пип отгрыз себе самую вкусную часть – уж он-то точно своего никогда не упустит…       Эльгаро покачал головой и скормил Двойняхе заранее отломленный для неё ломтик сыра. Она тут же принялась жевать, щекоча усами его шею – быстро-быстро, будто боялась, что лакомство могут отнять.       У крыс всё как у людей, даже слишком. Те, кто не умеет или не хочет драться за свой кусок, умирают от голода.       - Ну? – спросил Эльгаро, когда от сэндвича остались одни крошки, которые по-хозяйски подбирал Жирный. – Теперь наконец расскажете?       Пип закончил умывать украшенную шрамами мордочку и нахально сиганул со стола Эльгаро на колено, а оттуда – на пол.       - Пойдём, - не оборачиваясь, сказал он. – Это надо видеть.       Спеша по тёмным тоннелям за четырьмя крысиными тенями, Эльгаро уже почти готов был поверить, что они нашли там по меньшей мере кладку живых драконьих яиц, но он не угадал.       Его воротник из шкуры Шестилапого честно пытался рассеять подземный мрак, и Эльгаро было не впервой работать в его скудном свете, но в первый миг ему всё равно показалось, что посреди коридора лежит ворох старого тряпья.       Но это было не просто тряпьё.       Под ним, свернувшись клубком, как нерождённый ребёнок, лежала девушка с рыжими волосами и маской из пожухшего листа рафалоо.