Песня одинокой флейты

Человек в фиолетовых одеяниях откинул ногой обрывок черной ткани, распластанный по земле. Поднял лежавшую под ним флейту. Матово-черную — словно ещё сильнее потемневшую за прошедшее время, — с мокрой, слипшейся от крови алой шелковой кисточкой. Представители кланов долго до хрипа спорили о судьбе Стигийской Тигриной Печати, о записях Старейшины Илин, о его запечатанном мече, образцах талисманов и даже о его старой чернильнице. Только один предмет поделить никто не пытался. Чэньцин Цзян Чэн забрал с собой.

***

Она вновь осознала себя, будучи заткнутой у кого-то за пояс. Фиолетовая ткань вокруг, сухие горячие руки то и дело проверяют, на месте ли она. Совсем рядом горит золотым солнышком, ярче и теплее, чем то, что на небесах, золотое ядро человека... нет, не его. Его. Вор! Вор! Бессовестный, неблагодарный мелкий воришка! Пусть он не знает об этом, пусть Вэй Ин отдал ему свое ядро сам, но он вор все равно. Если бы не эта жертва, Вэй Ин был бы ещё жив. Может, он никогда не создал бы ее, Чэньцин. Но он был бы жив! Чэньцин мелко дрожала, скрывая свои чувства, изо всех сил скрывая в глубине бездонную яростную тьму и — особенно — крохотный отблеск серебра. Нельзя, чтобы ее сочли опасной. Нельзя, чтобы ее уничтожили. Ни за что нельзя.

***

Кровь, кровь, кровь, кровь, кровь. Кровь, теплая красная кровь, хлынула на нее целым потоком. Чэньцин раньше казалось, что она любит кровь. В конце концов, он впервые прикоснулся к ней окровавленными руками. Не было бы крови — не было бы встречи. Чэньцин даже порой грустила, что она — флейта, что ей никогда не придется, как мечу, касаться чужой разорванной плоти, грустила, что она никогда не отведает крови опять. Чэньцин была неправа, неправа! Что угодно, только не это! Что угодно, только не его кровь, не этот красный ливень, заливающий землю, не грязные красные лужи, не мокрые насквозь тряпки на мертвых телах. Не это, не это! Кровь, кровь, кровь — его кровь — разливалась вокруг. Чэньцин лежала в луже перемешанной с грязью крови, полуприкрытая куском его верхних одежд. На ней не осталось ни единого сухого местечка, и заполнена она была — наполовину — кровью. Чэньцин хотелось плакать, хотелось рыдать, завывать, разрушать, убивать, убивать — но она была нема и бессильна без его дыхания. А он был уже мертв. Мертв и разорван мертвецами на клочки. Она лежала в луже его крови. Вэй Ин, — безмолвным, запоздалым плачем заходилась Чэньцин, — почему, ну почему ты ко мне даже не прикоснулся? Все, что ей оставалось — запомнить как можно больше, вобрать в себя как можно больше Вэй Ина. Она впитала до капли всю его кровь, которая попала на нее. Она, разъярившись, потянулась за освобождённой после смерти Вэй Ина тьмой, за тьмой, которую так привыкла подчинять — и приструнила ее — слишком поздно, — по куску вырывая у этой неблагодарной печати, и вобрала ее в себя. И тонкое марево, одиноко улетающий в небытие серебряный блик — душу Вэй Ина — Чэньцин тоже поймала. Бережно, нежно, в самое свое сердце. Спрятала, запечатала, закрыла на ключ. Никогда, никому не отдаст его больше. Не позволит причинить ему боль. Обязательно защитит. Истощив последние духовные силы — нежные руки, лиловые шелка, золотое ядро, как клубок мягкой пряжи, и тихий шепот про А-Сяня — о, спасибо, спасибо вам! — Чэньцин провалилась во тьму.