Antidote | Противоядие

«It’s hard to say goodbye» — MICHAEL ORTEGA «Привези себя вместе с тёплым пледом Вместе с россыпью звёзд на худом плече, С холодным завтраком и обедом, С пятном от кофе на рукаве, С досадной горечью в беглом взгляде, И без букета в своей руке, Прийди ко мне Налегке хотя бы. Прийти ко мне налегке.»

      А он ведь действительно уезжает.       Бросает Гермиону так скоро и безраздумно прямо здесь, в Лондоне. И становится даже обидно. Конечно, Драко шел к своей цели довольно давно, но так просто взять и… Уехать?       Просто — взять и уехать.       Взять — и бросить её.       Взять — и посетить Париж. Взять и оказаться в любом уголке планеты, потому что теперь-то Малфой не связан так сильно по рукам и ногам обстоятельствами или, как Гермиона, — должностями. Конечно, Грейнджер никогда не задумывалась, как ему бывало тяжело. А наверняка бывало, но… За своими проблемами чужие всегда меркнут.              Когда-то они с Малфоем в шутку пообещали друг другу, что сыграют свадьбу если до тридцати пяти лет так и не найдут супруга. Гермиона даже была не против. Ведь в таком случае они остались бы вместе. Но Малфой всё ещё бросает Гермиону, наплевав на все обещания.       И она прекрасно знает, что никто никого не бросал. Но смириться с жестокой правдой просто невозможно.       Жаль, что Гермиона так долго не замечала проблемы Рона. Потому что на деле — они ведь у Уизли были. Потому что на деле возвращаться домой после работы и видеть пыль на полках, пустой холодильник и слышать сплошные упреки в свой адрес не понравится никому. Разумеется, Гермиона вовсе не обязана быть домохозяйкой. Тем более если учитывать особенности карьеры и её характера. Но Рон вырос именно в тех условиях, где именно мать семейства берет на себя всю заботу о домашних. Увы, он оказался не готов менять привычки. Но его можно понять. Сложно ломать устои, которые формировались годами.       — Вернусь через полгода, — улыбается Драко. Спокойный и почти что радостный.       — Будем ждать вас, мистер Малфой, — улыбается Гермиона. А в груди усердно и старательно скребут кошки. Сам Живоглот бы позавидовал такому рвению её самообладание уничтожить.       — Пока, — ответ короткий, но Малфой обнимает с теплом, с которым и следовало бы обнимать хорошую подругу.       Возможно, Гермиона пропустила момент, в который стоило бы перейти обозначенные границы и стать ближе друг к другу. Возможно, Драко чувствовал симпатию ещё тогда, давно, когда они практически не общались… Когда он расстался с Грейс и искал встреч. Неужели не по поводу работы? Гермиона об этом теперь уже не узнает. Не рискнет спросить. И продолжит надумывать себе символы и знаки.       Так обычно и бывает — люди перегорают. Пылать к кому-то симпатией и не видеть ни малейшего отклика сложно. Так почему же сейчас Гермионе от этого так горько? Горько от того, что она, вероятно, именно так шанс и упустила? Не заметила вовремя?       А теперь страдает от этого. Так глупо.       Но ни одного слова, которое дало бы убедиться в его намерениях и взглядах, Драко так и не сказал. А до тех пор, пока он это не сделал, это всего лишь догадки.       И она — всего лишь подруга.       Хорошая подруга в лице Грейнджер даже представить себе не может, что общение с хорошим другом в лице Малфоя сократится до пары писем раз в несколько месяцев. Но на деле — привыкнуть к этому даже нетрудно.       Потому что время идет.       Время идет, а люди сменяют людей.       И Малфоя когда-нибудь сменит кто-то другой.

***

      Драко отправляет письмо — и что-то кружится внутри непоседливыми бабочками, ждет встречи, просит о его встрече. Хотя, казалось бы, Гермиона этого и не ждала. Малфой приезжает где-то в середине осени, в его руках кожаный дипломат, а в глазах — искренняя радость от встречи с подругой.       И не общались же толком в последнее время. Времени-то не было.       Вернее, у Гермионы не было времени на него. Были отговорки. Извини, собрание. Извини, встреча. Извини, ещё сто причин, по которым я не хочу не могу с тобой встретиться.       И был Драко, вытянувший с работы прямо в обеденный перерыв чтобы просто пересечься и поболтать.       И где была такая инициатива раньше?       У Гермионы в руках кофе. А лучше бы коньяк. Потому что к новостям Малфой переходит практически сразу, даже не дав ей приготовиться.       — Ты знаешь, м… У меня девушка появилась, — Драко сидит напротив и даже не скрывает практически нежной улыбки. Такой неприметной. Где-то в краешке губ.       А у Гермионы внутри всё стонет. Воет, нудит назойливой расстроенной скрипкой прямо в ухо. И она делает резкий вдох. Себя пересиливает.       — Ого… Ничего себе! И кто же эта воровка? Кто украл твоё сердце? — и даже улыбку на своих губах выдавливает, с усердием и старанием, и получается даже естественно. Лгать-то она приноровилась. Врать умеет теперь, а вот справляться с собственными эмоциями и чувствами не особо.       — Грейс. Мы с ней начали все заново.       Наверное, было бы не так обидно, если бы Гермиона и вовсе не знала Грейс. Если бы и не ведала, что у девушки этой вместо растрепанных кудрей — чёрное шёлковое полотно волос. И глаза такие чарующие — зелёные. Драко такие любит. И если бы не работали бы они в одном и том же министерстве, в такой поразительной близости друг от друга.       Они оказались одинаково далеко от Драко физически.       И только одна оказалась так близко к его сердцу.       И это была не Гермиона.       — Я тебя поздравляю! Вы хорошая пара, как с обложки глянцевого журнала, — и ведь даже не лукавит. Они хорошо вместе смотрятся. И по статусу друг другу подходят, и вообще…       — Да, понимаешь… Я ещё ни к кому такого не чувствовал. Когда я переехал, мне было так тяжело, а она… Не знаю, поверишь ли, но у меня теперь есть целый список того, что она любит. Я знаю какие её любимые цветы, кафе и размер её одежды. Я чувствую такую любовь к ней… И называю невестой. Как-то все логично. Всё ведёт к такому исходу.       — Значит, ты нашел свое счастье. Это же чудесно! А говорил, что не представляешь даже, что у тебя когда-то появится девушка, — и внутри досадно, досадно до жути, потому что он себе же самому перечит. А Драко Малфой всегда и славился безукоризненным следованием собственным словам.       — Да, милая, понимаешь… Ох, — он осекается, отпивает глоток кофе, будто ничего и не произошло.       — Как ты меня назвал? — и усмешка такая неверящая. Как будто это и впрямь не Драко. Не тот человек, который всегда, абсолютно всегда контролирует слова. Кто угодно, но только не он мог вот так запросто назвать… Милой.       — Прости, просто… В последнее время я общаюсь только с Грейс. Я уже привык так её называть, и как-то… С языка сорвалось. Само. Ну… А ты хоть как? У тебя-то есть кто-нибудь? — и хоть он и вправду выглядит виноватым, внутреннего отчаяния это не глушит. Гермиона даже жалеет, что действительно не попросила налить в кофе коньяк. Хотя, в этом случае скорее подошёл бы алкоголь в чистом виде.       — Да все в порядке, правда. А у меня… М, нет, никого нет, так вышло. Достаточно сложно построить с кем-то отношения, если честно, — и дело не в сложностях. Далеко не в них. А в том, что построить что-то новое, не закончив старое и не выкинув это из своей головы… Попросту невозможно.       — Да брось. Ты же такая хорошая девушка. Найдешь себе шикарного мужчину. Будь смелее, парни любят смелых.       Драко усмехается.       Гермиона усмехается в ответ, и топит горечь в кофе, топит, топит. Не топится только. Потому что крайний раз, когда Гермиона проявила смелость, Драко ее отверг.       Гермиона сколько угодно могла быть смелой. Драко мог сколько угодно любить таких женщин.       Но это было бессмысленно, потому что Гермиона Джин Грейнджер всё ещё не являлась той женщиной, от которой Драко Люциус Малфой хотел эту смелость видеть.       Она просто была не той.

***

      На самом деле, Гермиона много думала о том, как все сложилось, если она была бы чуточку сильнее. И увереннее. И настойчивее. И ещё куча «и», да только по итогу исход всё равно был один.       Они писали друг другу письма, а Грейнджер каждый раз думала о том, что, в принципе, была бы рада этих писем не получать. В принципе не знать о таком человеке как Малфой, не видеть, забыть как о страшном сне. И что, что между ними — крепкая дружба, и что, что он ещё одно звено, как самый настоящий член золотого трио?       Трио останется им. Драко Малфой — временная переменная. В это хотелось верить. Только не получалось, потому что ответить себе на вопрос — для чего эта переменная вообще нужна? — не получалось тоже.       Как и выжечь его с этого списка, как будто чернила проели бумагу насквозь.       «Ты знаешь, мой друг сказал мне, что ты стала бы мне хорошей женой» И строчки, брошенные с небрежностью и неосторожностью, бьют по голове, почкам, по всему, чему только можно бить. Устраивают внутри бедлам — потому что, ну, Драко, неужто не видишь, что это безумно сложно? Сложно читать об этом. Потому что этот мужчина — легкомысленное создание! — не читает её мысли, к сожалению. И знать не может, сколько же боли причиняет это письмо.       Гермиона читает эти буквы снова и снова, перекручивает в своей памяти и пишет письмо в ответ, где смеется над этим утверждением. И правда — как так можно? Женой, смехота-то какая, скукота. А у самой легкие в груди не дышат, из-за того что даже дышать — больно.       В общем-то, Гермиона даже учится отпускать. У неё всегда с учебой было хорошо. Только вот тут случай-то другой — и она осознает это, когда проходит год, два, а, в принципе, не меняется ничего. Дни сливаются в одно целое — и вот она уже почти министр магии, а внутри — всё та же маленькая девочка, не получившая взамен ничего.       Ни любви, ни банальных ответов.       Правда, однажды она просит Драко поговорить о когда-то произошедшем — и они разговаривают тёмным вечером через камин.       — Ты знаешь, я поступил как… правда, я поступил ужасно. Нужно было хотя бы обсудить эту ситуацию, а не пускать на самотек. Понимаешь, я испугался. Ты чуть ли не умираешь, меня неожиданно переводят. Гермиона, мы бы не выдержали отношений на расстоянии. Хотя ты мне правда нравилась. Нравилась, когда мы только начинали общаться, — и тяжелый выдох прерывает тираду.       Потому что ему она дается с легкость. Возможно, с некоторой горечью. Драко Малфой определенно прогрессирует в умении признавать свои страхи, а Гермиона вот все вязнет в одном. И чувствует, как внутри болезненно-гадко.       Дело было не в отношениях на расстоянии. Она просто была не той. хотя, казалось бы, после расставания с Роном все пророчили в мужья именно Драко. Дескать, идеальная пара — и это действительно было так. Если бы Гермиона была той самой.       Если же она ему нравилась, почему же он не сказал?       Что ему помешало?       И сколько еще Гермионе придется себя винить за это? За то, что когда-то она совершила ошибку и своими руками собственное счастье порушила.       — Знаешь… Я всегда думала, что дело во мне. Что это я недостаточно красива для тебя. Недостаточно умна…       — Ты умнейшая ведьма столетия, Гермиона, — улыбка его практически ласковая, но Гермиона хмурится.       — Не прерывай меня. Я всегда думала, что если бы мы начали с тобой встречаться, всё наладилось бы. Я стала бы счастливой, страдания прекратились бы. Я бы вышла за тебя замуж, родила тебе ребенка. Мне столько раз снились сны о том, как ты возвращаешься в Министерство и я висну у тебя на шее. Мне снилась семейная жизнь. И столько раз я просыпалась в слезах. Мы ведь были отличными друзьями, знали друг друга долго, значит, и отношения смогли бы построить. Только вот дело не в этом. Во-первых, я не могу заставить тебя любить. Во-вторых… Это ненормально. Я чувствовала себя зависимой. Я буквально съезжала с катушек, Малфой, просто потому что ты меня не любил. Я винила за это себя, хотя это самое последнее, что нужно было делать. И, знаешь… Я, наконец, пришла к выводу, что я приоритет. Я не та, кого ты можешь то держать на расстоянии, то подпускать к себе и играться. Я не та, кого ты можешь дразнить фразами про то, что из меня вышла бы хорошая жена. Я приоритет, а не один из вариантов. Запомни это.       Малфой, очевидно, не понимает, к чему эта чертова тирада.       Но этот разговор нужен был не ему. Разговор нужен был ей самой.       Теперь оставалось только поверить в собственные слова, и однажды Гермиона и это сделает. Когда-нибудь. Ещё через пару лет.       И сколько раз Гермиона думала о том, чтобы сказать всё Малфою в лицо? Сказать о том, что общаться им и вовсе не стоит? Что эта дружба себя изжила? Она не могла сосчитать. Не могла собрать воедино в голове строчки, которые стоило написать в письме. Не могла собрать слова, которые стоило сказать в разговоре. Ничего не могла, будто против этого человека была бессильна. И когда жизнь подкидывала напоминание о Малфое — насколько бы все хорошо не было, всё снова возвращалось на круги своя, в это адище, горящее пепелище с собственными чертями.       Она не могла сказать напрямую об этом.       Хотя давно стоило.

***

      Гермионе давно стоило научиться отпускать, но, наверное, это просто сбой в матрице — отпускать не получалось. Ничего не получалось, и жить нормально тоже. Сколько бы раз она не говорила Малфою, что давно уже выросла и все эти влюбленности — не про нее, что-то внутри всё равно зудело назойливой мухой и не позволяло жить.       — Гермиона! — и Гарри так рад видеть подругу у себя дома, в самом деле, она приезжает слишком редко. Понятное дело, работа не позволяет, но, чёрт возьми, можно же и почаще навещать дорогих друзей?       — Привет! Так рада тебя видеть… Жаль, Джинни ещё не пришла. Скоро вернется?       — Где-то через час. Она задерживается, у Молли какие-то проблемы, — он без вопросов заваривает чай. Знает уже, какой Гермиона любит. Она улыбается. И не обращала раньше на это внимания. — Возьми чашки, я пока достану пирог. Его Джинни готовила, морковный. Кажется, она тайно учится готовить у своей мамы. Её стряпня в последнее время просто поразительна.       Джинни и готовка… Подумать только, как семейная жизнь меняет людей. Грейнджер смеется. Не верит даже. Но так искренне радуется, что хотя бы где-то есть это простое семейное счастье.       — Хочешь, кстати, новость? — Гермиона застывает у шкафчика с двумя кружками в руках, обратив внимание на Гарри. — Малфой женится. Мне пришел выпуск французского вестника «Крылья пегаса». Все заголовки во Франции об этом кричат. Он там популярен. И как сотрудник, и как богатый наследник чистокровного рода.       Блям-с.       Этим кружкам давно была пора на свалку. Гермиона успешно справляется с их уничтожением, роняя сразу обе.       — Гермиона, ты… чего?       И эта самая Гермиона улыбается так криво, косит губы в непонятной улыбке, так хочется сказать — я в порядке, все в порядке, Гарри. Но только вот она нихрена не в порядке.       — Ты знаешь, я… Я правда не понимаю, почему все так. Почему она, а не я? Мы столько лет общались, Гарри. Я была его лучшей подругой. Я так любила его. Почему она, а не я? Чем она лучше меня? Чем я не подошла ему? — и слезы крупными каплями хлещут вниз, несдержанные, наболевшие, — я просто не понимаю, почему… почему даже через такое время меня это волнует. Я так хочу просто пожелать им уже счастья и отпустить, да чёрт с ними, пусть живут счастливо. Но я так злюсь. Я так зла, потому что выбрали не меня. Потому что в момент, когда мне это было нужно, я не получила от него поддержки и взаимности, которую хотела. Я так злюсь на себя, на него… я…       Гермиона перехватывает руками край столешницы, будто пытаясь удержаться, и мир плывет и рушится, всё плывет под ногами и в глазах.       — Я не могу его отпустить. Сколько бы я не говорила, что это переболело, я всё ещё чувствую себя такой зависимой от него. Это просто помешательство какое-то, как будто я застряла в этом человеке. Одно напоминание о нем и… все. Да о чем речь! Я даже на тебя сейчас злюсь, потому что не хотела о нем ничего слышать, но ты напомнил. Но я так не могу.       Порывистый громкий всхлип заставляет её окончательно сорваться.       — Я так устала, Гарри… я больше так не могу. Гарри обнимает подругу за плечи, растерянно, крепко, и сам дрожит. Не понимает её. все равно не понимает её боли, и не хотел бы понимать, потому что знает, что для её плеч эта боль слишком велика. Но все равно искренне сочувствует и хочет помочь. — Позволь себе злиться, Гермиона. Позволь себе прожить это… — вздыхает он, разворачивая подругу к себе лицом и позволяя ей уткнуться в свою рубашку. Позволь себе просто прочувствовать.