Antidote | Противоядие

«The end of childhood» — DARIO MARIANELLI ft. JACK LIEBECK «не родная, не близкая, я — никак, ты не просто сумрак, ты — адов мрак. да и мне бы тебя никогда не знать, только снова весь мир повернулся вспять, и я снова вою, реву в плечо, ну а ты не волнуешься ни о чем, и ложиться ночью в свою кровать для тебя это просто "ложиться спать", а не видеть кошмары...»

      — Нам нужно поговорить, Грейнджер, — Драко Малфой заходит в кабинет так бесцеремонно, как будто Мими, контролировавшей целый поток людей на входе, и вовсе не существовало. Как будто Мими на входе в кабинет не знала, что Гермиона видеть Малфоя не хотела вовсе. Что ей было так стыдно, так стыдно... Как будто Мими на входе не знала, что начальница хотела провалиться под землю к чёртовой матери.       Но Мими действительно не знала. Потому что просто не могла залезть в кудрявую грейнджеровскую голову и выудить все сокровенные (или не очень) мысли, которыми их владелица забыла поделиться.       — Ты уверен? — усмехается, готовится обороняться, как будто бы с разговором, призванным расставить всё по местам, вся жизнь станет только хуже. Болезненно щетинится, как дикий зверь. Боли боится.       — Уверен.       — А я была уверена, что не перенесу этого разговора вживую, — говорит так, чтобы не услышали, но разумеется, Драко слышит и это. У него же слух поразительный. Иногда даже чересчур.       — Если мы оставим всё как есть, я не уверен, что это «всё» закончится хорошо.       А ей смешно. Грейнджер едва ли не смеется громко, но держит себя в руках лучше, чем самые благовоспитанные королевы.       — Хорошо, давай поговорим. Но, мне кажется, я и так знаю, что из этого может выйти, — Гермиона молчит, а он ведь ждет ответа так внимательно и усердно, как будто здесь можно что-то вообще сказать, — ничего хорошего. Что тут поделать? Ничего. Обычно такое намеренно забывают. Забивают. Делают вид, что ничего не случилось или же перестают общаться...       — Но я не хочу переставать общаться, — Драко перебивает резко и даже не дает закончить мысль. — Ну уж нет.       — Тогда первый вариант, — усмешка за усмешкой. Выдох выходит почти что усталым, — на самом деле я сейчас просто пытаюсь защититься. Обыкновенная… защитная реакция. Да, это не здóрово. Но каким тогда ты видишь завершение ситуации?       — Давай будем считать произошедшее, скажем, тем, что нельзя было делать, но… Мы сделали. Назад уже не повернуть, — а он такой серьёзный, настолько, вашу мать, серьёзный, словно ему вовсе плевать на случившееся. И отпустить, в общем-то, тоже легко. Потому что, даже если бы они и без того пришли бы к такому выводу, Гермионе хотелось представлять, что не только её это вообще заботит. — И горевать об уже свершившемся нет смысла. Надо жить дальше. И желательно как раньше. Понятно, что что-то поменяется…       Поменялось все. Мироощущение, мировоззрение, да просто вся жизнь. И как жить дальше, как общаться с этим человеком дальше — было неизвестно. Даже когда Гермиона была на волоске от смерти ей не было, кажется, настолько паршиво и гадко. Ведь сейчас она ничего не могла поделать. На войне она искала крестражи. Какое-то время назад она лечилась у колдомедиков и присутствовала на заседании суда, что позволило дать по заслугам Линере.       Но что же она могла делать с ним?       — О чем я и говорю. Но знаешь, лично мне будет довольно сложно вести себя как раньше. Всё и так поменялось.       — Мне тоже не просто, я ведь не считаю тебя просто другом. Ты для меня родной человек, близкий, — и Гермиона наконец-то смеётся, как будто с цепи срывается.       Потому что — с родными людьми, мать вашу, так не поступают. Не работает это так. Да признался бы уже, что ему на деле плевать было, кто был с ним в одной кровати. Родной ли человек, подруга, девушка или просто незнакомка? Да какая к чёрту разница. Он просто был пьян, а она…       А она слишком сильно влюблена.       И Гермиона просчиталась. Желать поцелуев — одно, но идти на большее во имя безответной любви, которая, вполне вероятно, такой и останется — совсем другое. И речь здесь даже не о сексе.       Пожалуй, Грейнджер всегда терпеть не могла девушек, так легкомысленно прыгающих к кому-то в кровать. Тем более, если эти самые девушки были далеко не в трезвом состоянии и плохо осознавали происходящее. И потому... Словами не передать, как сильно Гермиона винила себя в случившемся и как паршиво себя чувствовала. Ведь сама такой легкомысленной девушкой стала.       Наверное, Грейнджер всегда верила во что-то более искреннее и чистое, чем простой перепих под алкогольным кайфом. Наверное, всегда хотела, чтобы секс с любимым человеком случился в нормальных обстоятельствах. Спокойно и правильно. Но этого не случилось с Роном — первый раз они занялись сексом на пыльном диване, пока семья Уизли оплакивала потери.       Этого не случилось и с Драко.       — Будто если бы я была просто подругой, было бы намного легче…       — Если бы ты была простой подругой, моё душевное равновесие не сильно бы пошатнулось. Я боюсь, что ты попросту выставишь меня из своего кабинета и выкинешь из своей памяти, — ну охренеть теперь. Душевное равновесие. Как мило.       Заботился ли хоть кто-нибудь когда-нибудь о душевном равновесии самой Гермионы?       — С тобой быть честной?       — Быть. Так будет проще. Тяжелее, но… проще, — и Малфой сам усмехается от абсурдности собственных слов. Но усмешка получается далеко не веселой.       — Для меня это не дружба уже давно. Это моя жалкая, ужасно жалкая попытка сохранить остатки своих мозгов и продолжать твердить себе, что ты, определенно, мой друг. Потому что ты мне всё ещё нравишься. Называй это любовью, влюбленностью, да как хочешь, но… Я так боялась, что всё это затянется не на один, чёрт возьми, год. И правильно боялась. Потому что затянулось. Я плакала тогда так сильно лишь потому что понимала, что происходящее не более чем минутная блажь. И мне никогда больше не будут адресованы все те нежные слова, которые ты говорил. С такой осторожностью. С такой лаской. Ты, возможно, даже и не задумывался о своей интонации, но это лучшее, что ты мог дать мне в тот момент. Это так много для меня значит. И если я допускала мысль, что что-то пойдет не так, я не мыслила дальше поцелуев… и я подумать не могла, насколько будет тяжко после. Потому что это очередные надежды, на что-то, которые никогда не оправдаются.       Возможно, она лгала самой себе. Но так было легче.       И именно таких девушек Гермиона не любила.       Такие девушки устраивали истерики по случайным поводам и нагружали бессмысленным информационным потоком своих мужчин, но… Говорят, когда сам оказываешься по другую сторону баррикад, принципы меняются. И совершенно неприемлемый ранее вариант начинает казаться единственно правильным.       И — Грейнджер не забрала бы ни единого слова назад, как бы горько и больно вспоминать это после не было. Сделанного не воротишь. А то, что она сейчас говорит… Что ж, любому человеку иногда требуется высказаться.       — Это удочка для самой себя, чтобы закинуть её в пруд и надеяться на лучшее. А на что тут надеяться? И если тебе будет немного проще забыть всё и двигаться дальше… я не смогу. Я, чёрт возьми, просто не смогу.       — Просто забыть не получится, Гермиона, — Малфой чутко чувствует перемены и называет по имени, а эта самая Гермиона не может не плакать. Только отворачивается к окну и даже не стирает с лица набегающие слёзы, потому что тогда факт их наличия станет слишком очевидным. — Я не смогу тоже. И, честно говоря, я не знаю, что делать…       — Ну, а как? Малфой… Что ты сейчас? Возьмешь… Гермиона… Давай попробуем отношения. Попробую я, значит, тебя полюбить, чтобы всё не зря произошло, — смеётся в голос, теряется в собственных всхлипах и смехе, — Так всё будет, что ли?       — Знаешь… а хватит нервничать. Произошло, да. Да, напились, да, должно было такое когда-то случиться… Конечно, непоправимое... Но, хах, я тебя умоляю.       — Ощущение, как будто ты просто пытаешься не допустить моей истерики.       — Это я пытаюсь тебя вернуть со дна, а то черти уже устали. Здесь только время помощник. По-другому не выйдет, — отвечает он мягко, стараясь приободрить даже такими простыми словами, — У тебя есть друзья-герои и ещё один крайне целеустремленный человек, который готов горы свернуть, чтобы добиться желаемой должности и выстрелить на весь мир. И тебе нельзя понижать планку. А для этого насядь на работу. И, чтобы потом, когда я вернулся, ты мне показала годовой отчёт и я от зависти напивался бы в баре с Поттером.       Он не дожидается ответа. И всё ещё планирует уехать.       Малфоевские шаги медленно затихают за дверью.       Ещё никогда прежде сочетание слёз и улыбки на собственном лице не казалось Гермионе таким абсурдным.