Долгое молчание

      Рука непроизвольно дёргается и телефон почти выскальзывает из пальцев, когда раздаётся звонок. Кагеяма ненавидит телефонные звонки. Ненавидит, но продолжает глупо пялиться в экран телефона, глядя на высветившееся имя. Считает до трёх и набирает полную грудь воздуха прежде, чем ответить.  — Да?  — Ты где? — Голос Хинаты в динамике звучит, как сквозь толщу воды. — Я, кажись, потерялся.  — Пришли мне фото, где стоишь, я подойду сам.  — Ладно, сейчас! В телефоне — снова тишина. В груди — снова бешено стучащее сердце. Возникает желание улыбнуться, но улыбаться, уставившись в выключенный экран телефона, немного странно. Так что Кагеяма сдерживается. Оглядывается по сторонам, ища взглядом другой выход на полупустой станции. Замечает Хинату, который растерянно стоит, держа перед лицом телефон. Видимо, выбирает ракурс, чтобы сразу Кагеяме было понятно, куда нужно идти. И вот тогда сдержать улыбку становится невозможно. Кагеяма делает шаг — тишина станции разрушается прибывающим составом метро. Очередная толпа людей выходит из вагонов, другие ждут своей очереди, чтобы зайти, складывая промокшие зонты и стряхивая капли дождя с продрогших плеч. Кагеяма пересекает станцию быстрым шагом, пытаясь не терять Хинату среди чужих спин, и останавливается в паре шагов от него, пока тот стоит, уткнувшись взглядом в телефон. Через несколько секунд в кармане раздаётся короткий звук, оповещая о новом сообщении.  — Долго думал, — говорит Кагеяма в спину Хинате и тот почти подпрыгивает на месте и хватается за сердце.  — Ты дурак что ли?  — Не больше, чем ты. Хината отмахивается, не желая продолжать эту шутливую перепалку. Кагеяма кивает головой в сторону нужного им выхода. Всю дорогу до торгового центра говорит только Хината. Не потому, что сказать Кагеяме нечего, просто слушать хочется больше, чем говорить. К тому же, у него за два года не набралось столько историй, сколько у Хинаты произошло за пару недель. Рассказы про команду перебивает только смех, а Кагеяма слушает и сдержанно улыбается. Только пальцы, почему-то, всё же стискивают край рукава ветровки до онемения. Но по сравнению с тем, насколько мучительно выкручивает всё внутри, когда Хината улыбается и идёт рядом, так близко, что стоит только расслабить сжатую в кулак ладонь и пальцы точно коснутся его руки. Будто случайно. Будто Кагеяме этого вовсе не хочется. Не хочется ни когда они гуляют по огромному спортивному магазину и Хината выбирает себе новый портфель, потому что «у старого лямки скоро окончательно оторвутся, а перешивать их в третий раз просто не хочется». Ни когда Хината пересчитывает горсть йен в ладони, потому что ему захотелось перекусить тайяки. Ни когда Хината засматривается на вывеску какого-то ресторана, задрав голову, и спотыкается практически на ровном месте — Кагеяма придерживает его за локоть только потому что иначе этот придурок может пораниться, а искать аптеку, покупать антисептик и пластыри не входило в сегодняшнее расписание. Хината хватается за руку почти машинально, но тут же отпускает. Скрывает возникшую неловкость за ярким смехом и чешет ногтем кончик носа. Дурацкая мысль звучит фоном: «Сколько ещё собираешься молчать?» Выбивается среди серости аляповатым рисунком трёхлетнего ребёнка, которому в первый раз вложили в руки кисть и гуашь. И он мажет по холсту, превращая его в буйство красок, а когда место заканчивается, начинает изрисовывать всё: от собственных ладоней до стен. Родители будут в шоке. А мысль — пусть яркая, но абсолютно ненужная, абсурдная. И всё же, перед тем, как в очередной раз расстаться, стоя по разные стороны жёлтой разметки в метро, Кагеяма позволяет себе минутную слабость: тянется к спутанным волосам Хинаты, случайно задевая пальцами кончик уха. Хинату передёргивает, как от внезапного порыва северного ветра.  — Ой, — он ёжится, приподнимает плечи. — Холодно.  — Извини, — отвечает Кагеяма и быстро прячет ладонь в карман.       И это ничего особо не значит — руки у него действительно ледяные — но застегнутая под горло ветровка отчего-то начинает душить. Кагеяма пытается сделать глубокий вдох, как учат в книжках по медитации, досчитать до десяти, а потом проглотить ком в горле, но ничерта не выходит, потому что Хината оборачивается через плечо и смотрит прямо в глаза. Беспокойно, словно вот-вот сейчас спросит: «Эй, что такое с твоим лицом? Ты не заболел?»       Но Хината не спрашивает ничего, а лишь медленно отводит взгляд в сторону, на сигнал приближающегося состава метро.       Слова царапают глотку и приходится изо всех сил сжать челюсть, чтобы они растворились там же. Приходится закусить губу, чтобы случайно не наговорить сейчас лишнего.       Хината как-то робко улыбается, мнётся на месте, но всё же бросает короткое «увидимся», перед тем, как зайти в вагон. Машет ладонью через стекло и Кагеяма едва успевает поднять свою в ответ прежде, чем состав трогается и станция пустеет. Слова остаются невысказанными; рука безжизненно повисает вдоль тела; с тяжёлыми мыслями не получается сладить. План по усмирению собственного сердца летит в трубу. Потому что где одна встреча, там и вторая. А за ней — третья. Через месяц они, кажется, начинают видеться чаще, чем нужно. То, есть… Чаще, чем нужно Кагеяме, чтобы не переставая убеждать себя, что ничего не изменилось. И ничего действительно не меняется в его жизни, кроме того, что становится тяжелее себя контролировать. Когда Хината целится в него волейбольный мячом, в шутку угрожая залепить в затылок — Кагеяма сдерживается. Усмехается, отвечая что-то вроде «давай, если умереть вздумал». Он сдерживается, когда Хината дёргает край рукава его футболки, указывая на билборд с Кенмой. Сложнее всего оказывается ехать в переполненном общественном транспорте, когда Хината стоит так близко, что его тёплое дыхание ощущается на ключице. Но Кагеяма сдерживается и не приближается на расстояние меньше вытянутой ладони. Самое худшее: видеть, как кто-то касается волос Хинаты. Неважно, кто именно, в груди одинаково скребёт противной завистью, ведь до смерти хочется так же, но нельзя: у него в последнее время слишком часто ледяные ладони. В такие мгновения кажется, что расстояние между ними больше, чем есть на самом деле. Что отношения между ними — обычная нить. Как известно, чем она тоньше, тем легче рвётся.       В то утро Кагеяма проснулся с дурным предчувствием. Он понял, что с этим днём что-то будет не так, как только открыл глаза.       Пока бродил по комнате и задумчиво чистил зубы, то время от времени поглядывал в окно, ожидая, что сейчас из-за дальних домов выберется грозовая туча и ударит молнией в какое-нибудь древнее священное дерево гинкго. Почему-то казалось, что даже в его собственной квартире воздух разряжен. И пахло, как перед дождём.       Но прогноз погоды обещал ясную погоду и комфортную температуру. Да и на небе — ни единого облачка.       «Тогда это не дурное предчувствие, а что-то… Другое», объяснял он сам себе, проворачивая ключ в замочной скважине.       То «другое» не даёт покоя до тех пор, пока чужой голос не окликает со спины:       — Эй, Кагеяма! — Размахивая руками, Хината быстрым шагом пересекает дорогу с другой стороны улицы: — Заждался меня?       — Тише, придурок, от твоего ора все птицы разлетелись.       Хината пропускает едкое замечание мимо ушей, широко улыбается — и мир Кагеямы перестаёт вращаться. Останавливается. Замирает. Делает паузу, как перед заключительным аккордом, как перед моментом, когда звучит финальный свисток на игровой площадке.       И хотя сейчас они не соревнуются, Кагеяма чувствует себя проигравшим, стоит Хинате хотя бы взглянуть в его сторону. Кажется: помани Хината за собой — Кагеяма пойдёт, как очарованный. Это больная фигня, наверное. Это сумасшествие — чувствовать подобное.       Особый вид мазохизма: словно тебе ломают кости каждым случайным прикосновением, а ты ждёшь, когда это случится снова. Ты хочешь, чтобы это случилось — лишь бы коснулись.       И сейчас, когда Хината сжимает предплечье, привлекая к себе внимание, из-за того, что Кагеяма слишком сильно погрузился в раздумья, сердце превращается в фарш, а в голове разворачиваются настоящие военные действия с летящими во все стороны раскаленными осколками.       Хочется сказать «не надо», даже не понимая, какой именно смысл нужно вложить в сказанное.       Просто — не надо.       Просто — хватит. Я больше не справляюсь с моими чувствами к тебе. Не усугубляй ситуацию.       Но вместо этого, Кагеяма кидает хмурый взгляд и идёт следом за Хинатой.       Думает про себя: «Надо же, и манить не пришлось».       Хината донимал просьбой сходить в этот парк всю прошлую неделю, так что теперь они, мимолетно взглянув на табличку с правилами посещений, на несколько секунд останавливаются возле центральных ворот.       Через полчаса бесконечных хрустящих под ногами песчаных дорожек, колотящееся сердце находит своё место в грудной клетке и успокаивается, а мысли перестают проедать мозг тревогой.       И тогда Кагеяма думает, что утреннее предчувствие — лишь беспокойство от ожидания этой встречи.        Хината дёргает рукав ветровки, спрашивая:       — Там продаётся мороженое, хочешь?       Кагеяма кивает и жестом указывает на пустую скамейку.       — Там подожду.       Сев на скамейку, нагретую солнцем, Кагеяма запрокидывает голову и закрывает глаза, медленно выдыхая. Прислушивается к быстрым шагам, узнавая по ним Хинату. Коротким движением выпрямляется и открывает глаза.  — Синее или красное? — Хината появляется рядом, врываясь в личное пространство, держа в руках две упаковки мороженого в ярких обёртка.  — Ты их по цвету делишь?  — А как ещё надо? Ладно, держи красное. Хината плюхается на скамью, прижимаясь плечом к плечу Кагеямы и жар его кожи пускает по телу разряды волнения. Так нельзя. Когда вот так, без всякого смысла, но кожа к коже — становится больно, но очень трудно понять, где. Где-то в районе сердца, в грудной клетке, в голове, в кончиках пальцев — сплошная боль. Она кажется почти правильной, когда Хината медленно выдыхает и смотрит на искусственный пруд перед ними. На пруду кувшинки, рой насекомых и круги, когда стрекозы касаются водной глади лапками. Вокруг лишь тишина и спокойствие. В душе и мыслях — всё с точностью наоборот.       Хината облизывает большой палец, перепачканный шоколадом, и утирает губы тыльной стороной ладони. Говорит задумчиво:  — Завтра опять начинаем усиленные тренировки, ещё и рекламный контракт подсунули…        Кагеяма смотрит на его профиль, немного повернув голову, и именно в этот момент по неведомой причине слова обретают форму, сплетаясь в тихое:  — Я хочу тебе кое-что сказать. Хината замолкает на полуслове, проглатывая конец предложения и чуть наклоняется вперёд. Заглядывает Кагеяме в лицо, а у него самого оно настолько нечитаемо, что ни за что не понять, какая догадка появилась в его голове самой первой.  — Что-то про игру? Его рот растягивается в странной, болезненной улыбке. Лоб слишком напряжен. Ладони сжимают друг друга до выступающих жил. Он что, нервничает?  — Нет, — Кагеяма облизывает липкие, сладкие от мороженого губы. — Я хотел сказать, ты мне… нравился в школе. И, отведя взгляд, уже тише:  — И сейчас, кажется, тоже… все ещё…       Вокруг становится слишком тихо. Даже надоедливые птицы, как назло, перестают распевать свои песни и ветер совсем успокаивается.       Кагеяма пялится себе под ноги и кажется, что этим взглядом он способен прожечь дыру до другого конца земного шара.       Хината молчит.       Хината замирает вместе с остальным миром.       Когда Кагеяма не выдерживает затянувшейся паузы и всё же поднимает голову, то натыкается взглядом на побледневшее лицо с целой бурей эмоций. Но особенно ярко читается только одно — обида.       Кагеяма знает, что это она, потому что у Хинаты было точно такое же выражение, когда ему пришлось покинуть площадку на национальных в их первый год из-за перенапряжения.       Первая мысль бьёт по вискам: «Почему ты смотришь на меня именно так?»       Вторая: «Лучше бы я и дальше молчал».       Хината выдыхает, словно что-то схватило его за горло, а теперь отпустило — получается рвано. Спрашивает:       — Кажется?       — Я уверен.       — Почему ты говоришь об этом сейчас?       Кагеяма замирает, опешив. Просто не знает, что ответить, чтобы не выставить себя ещё большим идиотом, чем уже выставил. Действительно, почему?       Он уставляется на сцепленные, до болезненных ощущений, в замок пальцы и спрашивает:       — Это не то, что хотелось от меня услышать, да?       — Нет, ты не понял, — перебивает Хината надломленным голосом. — Почему ты говоришь об этом только сейчас?       Кагеяме кажется, что он правда неправильно расслышал и ничего не понял. По шее бегут мурашки, словно кто-то приставил холодное дуло пистолета к затылку.       Кагеяма не дышит.       Медленно поднимает голову, впивается в Хинату озадаченным взглядом, но язык не слушается, чтобы переспросить. Кагеяма чувствует себя долбанной статуей. Каменным изваянием.       Хината, не дождавшись никакого ответа, выдавливает из себя улыбку, хлопает ладонями по коленями и вскакивает со своего места. Кагеяма поднимается следом, успевая остановить его, ухватив за плечо.       — Скажи мне хоть что-нибудь.        Кагеяма говорит это и только потом понимает: он не знает, что хотел бы сейчас услышать.       — А не много хочешь? — Хината выворачивается, словно чужое прикосновение его ошпаривает: — Давай, скажи мне, что ты не замечал. Не знал, что ты мне нравился в школе. Не догадывался, да?       Пистолет, приставленный к затылку, выстреливает несколько раз. В голове звенит. Кагеяма чувствует, как напрягается каждая мышца его тела.       — Нет, я… — Он сглатывает подпрыгнувшее к горлу сердце. — Мне жаль.  — Нет! — Хината делает шаг назад, на секунду оборачивается через плечо, будто пытается найти путь побега, а потом снова смотрит на Кагеяму. Глубоко вдыхает, говорит тихо: — Нет, тебе не жаль. У тебя было столько времени, столько шансов признаться.  — У меня не было выбора.  — Был. Это мне ты его не дал. Впрочем, что ещё можно ждать от такого эгоистичного придурка, как ты.       Слова режут слух, свистящими пулями пролетают в паре миллиметров от кожи.       Кагеяме хочется думать, что Хината злится, потому что не знает, что ему с этим неловким признанием теперь делать. Потому что всё вышло глупо и никто из них не хотел, чтобы получилось именно так. Потому что время не вернуть, а слова нельзя забрать обратно.       Кагеяма подходит ближе — Хината от него отшатывается.  — Ну сказал бы я, а дальше что?! — Кагеяма почти беспомощно разводит руками и повышает голос тоже от ощущения беспомощности, — Променял бы Бразилию на меня? Тогда бы ты остался?  — Нет, но я был бы уверен, что ты меня ждёшь.       Повисает тишина. Но ненадолго, потому что Хината проводит пальцами по волосам и говорит устало:       — Хочу уйти.       — Я ведь тебя не держу. — Отвечает Кагеяма, пожимая плечами, в доказательство пряча руки в карманы куртки. Мол, иди, больше тебя не трону, не попытаюсь тебя остановить. Всё, что мог, я уже сказал и сделал.       — Не пиши мне первым. И… и не звони.       — Ладно, — коротко кивает Кагеяма, — не буду.       Хината открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но лишь делает резкий вдох и, развернувшись, уходит.       В голове пусто.       На душе становится до странного безмятежно спокойно. Как если бы книжки по медитации реально работали. Как если бы Хината ответил что-то другое, более обнадеживающее. Если бы не ушёл, оставив Кагеяму посреди парка одного, не заставив снова смотреть в свою спину.       Осознание добирается намного позже, по пути к дому, когда взгляд цепляется за бирюзовую вывеску сетевой кофейни, в которую они с Хинатой планировали сегодня сходить.       Первым наступает (кажется, что на горло) ступор, а затем — злость на ситуацию.       Перед глазами — растярянный взгляд, побледневшие щёки. А голове повторяется звонкое: «Кажется?»       Это было подобно смерти. Ведь после неё, как известно, ничего. Пустота. Абсолютная глушь, беспросветная сторона бесконечного одиночества.       Замок снова не поддаётся и Кагеяма вжимается в дверь почти всем телом, устало выдыхая, потому что проще её сломать, чем повернуть ключ дрожащими пальцами.        Но видимо высшие силы решают сжалиться и дверь, наконец, открывается и он отрезает себя от внешнего мира своей квартирой.       А погода, как и обещали синоптики, просто прекрасная.