Богово — богу, женское — женщине, сказано, воздано

      Мицури всегда была против конфликтов, а если они случались, то поддерживала только мирное их разрешение. Вот почему, когда неугомонный Шинадзугава, который, кажется, жил, только чтобы найти повод с кем-нибудь поцапаться и доказать собственную правоту кулаками, шёл на других, она была препятствием. По виду не очень-то внушительным, но Обанай за её спиной со светящимися глазами уже вызывал нежелание встревать в две перепалки сразу. Короче, отличная тимворк, думал Шинадзугава и уходил с собрания недовольным. Морду-то он никому так и не набил.       А Мицури была рада, что спасла положение, и думала: свету нужны такие миротворцы, как она. Она бы полностью оправдывала это звание, потому что никогда и ни с кем не ссорилась с тех пор, как попала в организацию, а если и сталкивалась с человеком, то шла на уступки. Где-то слукавить, чтобы не обидеть другого, было не трудно.       Претворять в жизнь свои просветительские и альтруистические идеи Канроджи начала со следующего дня. Узнав, что Гию и Шинобу отправляются на задание, напросилась третьей. Два охотника — тем более столпа — на одну миссию это уже гипотетически много, а трое совсем перебор. Но Кочо (которой всегда приходилось отдуваться в таких случаях, потому что Томиока, видите ли, разговаривать не умеет) приняла предложение из вежливости. Цель, которую преследовала Канроджи, была ей непонятна.       Они молчали почти всё время пешего пути, но тишина между ними была не напряжённой, а спокойной и уютной. Мицури и Шинобу изредка переговаривались о своём девчачьем, хотя Канроджи считала это не совсем правильным и честным по отношению к Томиоке, которому, вообще-то, до этого не было никакого дела. Кочо говорила, что это нормально, что если бы Гию отвечал — вот тогда это было бы в новинку. Она пускала одну шпильку за другой, подтрунивая над ним, а иногда даже толкала плечом, на что он только закатывал глаза.       Это было странно. По крайней мере, для Мицури. Она не знала, что их связывает, и почему, если они — вроде как — недолюбливают друг друга, то продолжают работать вместе. Почему, самое главное, Гию не отвечает на уколы со стороны. Ему настолько всё равно? Он к этому привык? Это шутка? Можно было бы написать не один детективный роман с десятью разными концовками на эту тему. Ещё и говорят, что женщины с их чувствами сложные!       На привале разговор потёк проще. Всё больше говорили на волнующие всех троих темы: о мальчике с сестрой-демоном, которые навели шороху, о его странных друзьях и том, как они выжили на горе Натагумо. Мицури с замиранием сердца слушала рассказ Гию про то, как он впервые встретил Танджиро и Незуко. Пускай он говорил сухо и безэмоционально, впечатление эта история не могла не произвести.       Она понимала, что Томиока, каким бы холодным он ни пытался показаться, не остался равнодушным, раз всё-таки отпустил их. Она представляла заснеженные горы, блестящую сталь клинка и топора, смешавшиеся слёзы и крики — боль и равнодушие, в конце концов растроганное детской любовью и искренностью... А потом Шинобу добавила, что из-за этого "недопонимания", сложившегося между ними в последний раз, они чуть не убили друг друга.       — Ты, — поправил Гию. — Ты меня чуть не убила.       — Теоретически, — кивнула она.       — Фактически. Ещё немного, и лезвие, спрятанное в твоей подошве, воткнулось бы мне в лицо.       — Какой ты злопамятный, Томиока-сан, — усмехнулась Шинобу. — Вот поэтому люди и не любят тебя.       Кажется, она дёрнула какой-то рычаг. Потянула за ниточку. Спустила курок — в общем, образно задела его, поняла Мицури, потому что на лице Гию застыли одновременно непонимание, удивление и презрение.       Они смотрели друг на друга: Шинобу — с улыбкой, только уже нахальной и вызывающей, Гию — с поджатыми губами и заметным недовольством. Мицури ощущала неловкость, как будто была здесь третьей лишней, хотя бы потому, что не понимала, где кончилась шутка и кончилась ли вообще. И шутка ли.       Она попыталась направить беседу в другое русло, но не вышло от слова совсем. Тогда она напомнила, что им уже пора идти, иначе они опоздают на час с лишним. Тоже несильно помогло. Ещё секунда, и эти двое убили бы друг друга. Что ж, отчаянным временам — отчаянные меры.       От затяжного грохота они оба вздрогнули и вместо того, чтобы играть в гляделки, обернулись на источник шума. Мицури скинула с отвесной скалы валун, на котором сидела, и преспокойно потёрла руки, как будто только что держала в них две виноградины.       С улыбкой, словно она сейчас вытворила что-то совершенно привычное, Мицури сказала:       — Ну что, пойдёмте дальше?       Все знают: насилие порождает ещё большее насилие.       Они оба кивнули и встали, даже не подумав сопротивляться или спорить. Да, может немного заигрались. Ещё и на виду. Сочтутся позже.       Солнце ещё не село, когда трое подошли к поселению. Гию сказал... Ничего он не сказал — в один момент они просто разделились, и Мицури заметила это, когда было уже слишком поздно. Шинобу успокоила её, мол всё в порядке, если он не идиот, то сам найдёт дом, в котором им предложили остановиться, а до тех пор может гулять и заниматься своими делами. Было очевидно: она знала, куда он ушёл и зачем. Просветить подругу же не посчитала нужным.       Когда они переодевались, Мицури робко подала голос:       — Шинобу-чан...       — Да, что такое?       — Я, конечно, не знаю специфику ваших с Томиокой-саном отношений, но...       У Кочо перехватило дыхание. Сердце на секунду остановилось.       — Но тебе не кажется, что ты слишком груба с ним? Он может не показывать этого, но я верю, что глубоко в душе ему обидно.       Шинобу выдохнула. Отлегло.       — Да ну, это же просто шутка, Мицури, — ответила она, распуская и заново собирая волосы.       — Я понимаю, но... Иногда мне кажется, что ты переходишь границы.       — Если я действительно задену его, я уверена, он об этом скажет. Тебе правда не стоит об этом волноваться.       Шинобу смотрела в зеркало, поправляя заколку.       — Мы же друзья, — более уверенно сказала Мицури. — Как это — не стоит?       Кочо вздохнула, глядя на своё отражение. Она сдерживалась, но у всякой чаши терпения, как известно, есть свой предел.       Она выдохнула, напоминая себе: только незрелые люди не умеют контролировать эмоции. А она, Кочо Шинобу, столп насекомого, разве станет злиться на подругу за такое... она даже не могла подобрать слово. Напористое? Неэтичное? Любопытное? В любом случае — поведение.

***

      Когда Мицури определилась со следующей жертвой, Шинобу почувствовала облегчение. Гию было всё равно, потому что он так и не понял, что произошло, и за это на него, в кое-то веки, не нужно было злиться.       Шинадзугава опять бесился и теперь обратил своё внимание на Узуя. Тот воспринял вызов со стороны Санеми как очень яркий, нахальный и интересный.       — Тогда не будем медлить, пойдём, придурок, — крикнул Шинадзугава. — Я тебя в порошок сотру.       Узуй обратился к остальным столпам:       — Соберите потом его ошметки с татами, лады? — и улыбнулся.       Это не было недопонимание — просто ребяческое желание самоутвердиться и доказать свою силу. С достойным противником это было ещё и весело и даже азартно: заряд адреналина гарантирован.       Мицури прищурилась и громко, самонадеянно заявила:       — Вы никуда не идёте!       Все, до этого наблюдавшие с интересом, посмотрели на неё круглыми глазами.       Обанай сдержался, чтобы не прижать руку к лицу.       — Да какого ты опять встреваешь! — заныл Санеми. — Ты нам не нянька, отвали.       Мицури стоически сдержала все эти фривольные высказывания в свою сторону. Она выше этого, и им, наверное, не понять, какую благородную цель она преследует, когда не даёт себе опуститься до уровня оскорблений.       Она взяла Тенгена за руку, подвела к Шиндзугаве, подняла и соединила их мизинцы:       — Вот так вот. Миритесь, — сказала Мицури со всё ещё каменным лицом, которое по-своей смиренности могло быть сравнимо с ликом святой.       Шинобу, стоя в толпе, прыснула и улыбнулась: "Боже, что она за прелесть!".

***

      Даже после тирады Санеми о том, как ему это все настопиздело, — именно так, и никак иначе — Мицури не сменила род деятельности, а именно продолжила быть миротворцем. Каждый из столпов успел пройти её ритуал самоочищения: этого не делай, этого не говори, вот с ним всё-таки поладь, да и будь вообще попроще и помягче, чего ты такой злой. И они, то ли по велению судьбы, то ли по зову сердца, вышли из себя одновременно и поняли, что один в поле не воин. Нужно было организованное восстание.       Так, после одного из собраний, когда Ояката-сама удалился и они должны были покинуть особняк, Мицури, уже привыкшая к — по её мнению — мирной тишине, услышала предложение сходить в местный ресторан и всем вместе отобедать. Идея оказалась слишком заманчивой, для неё так в особенности. Она согласилась не думая, весь путь причитая, как это здорово, что они собрались компанией и проводят время друг с другом.       Уже за столом Мицури, сделавшая заказ на час вперёд, благодарственно сложила руки, закрыла глаза и сказала:       — Приятного аппетита!       Но стоило ей открыть глаза, как она увидела, что в миске ничего не осталось. Она с непониманием оглядела стол: друзья, не подавая виду, ели её еду. Санеми, которому достались дайфуку, о которых Мицури мечтала всю неделю, так и вообще скалился и давился, картинно изображая удовольствие.       — Это... Что это... Почему вы... — взгляд Мицури заметался из стороны в сторону. — Что всё это значит?       Она посмотрела на Обаная, пившего один только чай, как на последний оплот помощи и благоразумия. Он успел несколько раз проклясть себя за то, что ввязался во всё это, когда заметил растерянные и полные жалости глаза Канроджи. Она тихонько глотала воздух, чтобы не расплакаться.       — Да что я вам сделала? — совершенно невинно вопросила Мицури, и слёзы стекли по её щекам. Обанай почувствовал себя главным грешником на земле.       — Мы взяли у тебя по кусочку, так? — начал издалека Ренгоку, доедая свиной рулет с овощами.       Мицури кивнула, вытирая рукавом лицо.       — И тебе это не понравилось, верно?       — А должно было? — непонимающе ответила вопросом на вопрос Мицури, подумала и сказала: — Да, не понравилось.       — Можно сразу к морали истории? — скучающе отозвался Токито, жуя хлебные лепёшки.       — А, ну да, — кивнул Ренгоку, совсем забывшийся, потому что еда действительно была вкусной. — В общем, этим жестом мы хотели дать тебе понять, что не всегда нужно лезть не в своё дело, то есть как бы в чужую порцию. Мы ценим твою заботу и внимание, а также желание сплотить нас, но во всём стоит знать меру. Да и в споре, как говорится, рождается истина, поэтому не надо ограничивать людей в их чувствах и эмоциях.       — Ой, бля, как закрутил, — отозвался Санеми, сжимая зубы, и тут же получил оплеуху от Узуя. Бобовая паста размазалась по скуле. — Да за что?       — С тобой в компании девушки, будь сдержаннее, — напомнил он, совершенно спокойно доедая рис.       — Ещё один, да за что вы мне все!       Мицури виновато и смущенно опустила голову и замолчала. Все отвлеклись от еды и посмотрели на неё с беспокойством. Плечи девушки дрогнули, и Обанай понял, что ад существует прямо здесь и сейчас.       — Простите, — сказала она, шмыгнув и быстро стирая слёзы. — Я правда хотела как лучше, я не думала быть назойливой или поучительной. Я мечтала, чтобы между всеми были хорошие отношения, только и всего. Правда, простите. Я буду скромнее.       С этими словами она встала и поклонилась.       — Эй, — Ренгоку, взяв её за плечи, усадил за стол к остальным. — Ну-ка брось эту чепуху.       — Мы тебе сейчас закажем в два раза больше еды, — подал голос Химеджима.       — Если хочешь знать, мы действительно сдружились, — кивнула Шинобу. — И очень хотим, чтобы ты присоединилась к нам. Мы скучаем по прежней Мицури.       Порозовевшая от слёз Канроджи лучезарно улыбнулась и засмеялась.       В ад спустился ангел, решил Обанай.

***

      Когда трапеза подошла к концу и они решили, что пора расходиться, Ренгоку похлопал Томиоку по спине:       — Отличная была идея. Ты молодец.       Раздался щелчок — громкий, пугающий, зловещий.       Воздух вокруг налился злобой и свинцом. Все обернулись и увидели, как Шинадзугава закипает от гнева. Он поднял голову и показал свои налитые кровью глаза:       — Так это был ты? — тихо спросил он у Гию. — Это из-за тебя я тут цирк разыгрывал хер знает сколько времени? Ну всё, щен, ты у меня попляшешь...       Он уже вытянул кулак, чтобы ударить Томиоку, но Мицури поймала его руку в свою, выкрутила и бросила через себя на землю. Все наблюдали за развернувшейся картиной с лицом лица, в полном сосредоточенном молчании.       — Ой, — сказала Канроджи и отскочила. — Я не хотела. Само как-то вышло.       Она закрыла рот руками, красная от смущения, а затем взглянула на Гию, который, всё ещё невозмутимый, будто ничего не случилось, поднял большой палец вверх. Санеми, валяющийся на каменной дорожке, созерцал звёзды и думал о вечном.       — Ха, — пробубнил он и улыбнулся — снова во все тридцать два. — А чё, прикольно вышло. Давай тоже как-нибудь раз на раз.