Богово — богу, женское — женщине, сказано, воздано

      После битвы с Музаном тело на семьдесят процентов состоит из воды, на тридцать — из обезболивающего. Появляются бессонница и мигрень. Отходить от болевого шока и его последствий приходится неделю, привыкать к новому миру вокруг — бесконечно долго.       Их осталось трое — красивое число, счастливое. Шинадзугава переживает потерю брата в одиночку и не то чтобы закрывается в себе, но и подходить слишком близко, копошиться в душе не позволяет тоже. Лицо Гию впервые обращено к живым, а не мёртвым, в том числе к Мицури.       Это выражается в таких элементарных словах и жестах: как ты себя чувствуешь? Не голодна? Может, закрыть окно? В эти дни Гию говорит больше, чем за всю свою жизнь в организации.       Всё просто: он знает, что им троим нужно держаться вместе, беречь, поддерживать этот слабый огонь внутри, пока он не ослаб ещё сильнее. Потому что времени осталось совсем немного и потом жалеть о том, что они — не чужие люди — оказались в конце их общего пути порознь, будет горько и обидно. Мицури позволяет себе быть частью этого, Шинадзугава ещё нет.       Мицури понимает: они знают друг друга, но ничего не знают друг о друге.       Можно — нужно — ли это исправлять?       Или уже слишком поздно?

***

      Жёны Тенгена носятся с ней, как курицы с яйцом. Подстригают, одевают, развлекают разговорами. Сума с Макио, как две феи-крёстные, не могут определиться, каким теперь красить кончики — розовым, чтобы в тон, или синим. Хинацуру единственная спрашивает у Мицури, чего она сама хочет.       Подстричь волосы значит начать новую жизнь. Начать новую жизнь не значит забыть о прошлом, поэтому Мицури по-прежнему носит полосатые носки (сначала, конечно, вручную отстирывает их от крови, а потом штопает) и просит покрасить кончики волос в зелёный.       Гию говорит, что ей идёт. Мицури полушёпотом отвечает, что не может свыкнуться с участью калеки — отсутствие руки всегда хочется скрыть, но открытые наряды, к которым она привыкла, не позволяют этого сделать. В следующий раз Гию приносит ей одно из своих длинных хаори, достаточно большое, чтобы не было видно культю и достаточно маленькое, чтобы при этом не выглядеть как мешок. Мицури впервые за долгое время смеётся, только непонятно отчего: то ли потому, что шутка смешная, то ли потому, что её сказал Гию.

***

      Смена ролей — занимательная штука. Мицури привыкла быть в семье старшей, а Гию, если он ещё помнит, каково это — младшим. Но теперь он заботится о ней почти так же, как Танджиро о Незуко, но Канроджи нужна не забота, а хотя бы чьё-то присутствие рядом. Одиночество ядовито, оно заставляет думать о том, что могло быть, но не было сделано. Как могло бы случиться, но не случилось. Когда говоришь вслух "Это не твоя вина", всё кажется простым и понятным, как азбука, когда же остаёшься наедине со своими внутренними демонами, которым шею руби-не руби, а они всё равно выживут, чувствуешь, как сам обращаешься в пепел. Должно быть, Шинадзугава очень сильный, если может пройти через это сам.       — Скоро мне придётся вернуться, — Мицури говорит это не для Гию, а для себя — чтобы осознать это, понять, принять. Представить, как она войдёт в родительский дом изуродованная, покалеченная, несуразная, как склеенная ваза. Как скажет в оправдание, что она и её друзья спасли мир от зла. Конечно, мать и отец упадут на колени, будут плакать и радоваться тому, что она осталась жива. Но рано или поздно они очнутся и поймут: такая, как она, мужчине не нужна. У неё уже не будет собственной семьи, только если не найдётся по-настоящему сердобольный человек, не обращающий внимание на внешние изъяны.       Мицури надеется, что не найдётся: у неё уже есть избранник, и встреча с ним — всего лишь вопрос времени. Предать его, пускай и не по собственной инициативе, значит предать себя — разрушить всё, что было, надругаться над самым светлым и дорогим. На такое способны только демоны. А демонов на свете больше нет, так что возвращаться к ним, даже мысленно, не стоит никакого душевного спокойствия.

***

      День стоит солнечный, весенний; ранним утром, пока ещё не слишком жарко, они посещают кладбище. Бескрайние поля холодного камня молчат, и они не смеют нарушать священную тишину. В аромат ладана и дым курящих благовоний вмешивается свежий, невинный запах росистых белых лилий. Три — число на удачу. Именно столько Мицури кладёт на могилу Игуро и склоняется к надгробию, поднося ладонь к лицу. Закрыв глаза, она представлет, что их две и они обе сложены в молитве, которую она произносит.       Говорят, со временем черты, голос, повадки человека забываются. Но Мицури помнит всё, и так кристально ясно, что в это трудно поверить. Юношеский облик вырисовывается во тьме сомкнутых очей, такой близкий и знакомый, что кажется, как будто он сейчас положит руку ей на плечо и скажет, что пора идти домой. Но этого не происходит. Не происходит и тогда, когда Мицури открывает глаза.       Они с Гию могут унести и возложить не так много цветов, но мало это не ничего. У каждой могилы они проводят не меньше двух минут, и, когда доходят до Геньи, видят Санеми. Он прижимается головой к камню, то ли не чувствуя их присутствия, то ли не обращая на это внимания. Им и самим становится неловко: уйти — грубо, заговорить, нарушив момент единения с братом — ещё хуже. Гию смотрит на Мицури, не зная, как поступить. Она как и прежде склоняется в молитве и всем своим видом призывает к ней Томиоку.       Но Санеми не двигается ни две, ни пять минут спустя. Его широкие плечи мелко вздрагивают, а руки обессиленно обнимают надгробие.       Мицури знает: Обанай не подойдёт к ней, не погладит утещающе по спине, говоря, что всё конечно. Но она может сделать это для другого.       — Всё закончилось, — она легко и мягко кладёт свою руку на униформу Санеми.       — Нам нужно двигаться дальше, — Гию сжимает его плечо.       Они больше не позволяют ему бродить во тьме одному, потому что жалеть нужно не мёртвых. Жалеть нужно живых.

***

      После последнего собрания они ещё долго сидят на энгаве — Кирия-сама говорит, что если они хотят, то могут остаться в поместье на ночь. Все трое признают, что это лишнее. Они слишком привязаны к этому месту, и раз расставание неизбежно, нужно встретить его достойно.       Вечерний, влажный после дождя воздух серебрится. Мицури пытается запомнить его на вкус и цвет, запечатляет в сознании, как приминается трава под ногами и как всполохи заката роняют огоньки на едва покачивающийся, поющий фурин. Так выглядит закат юности — горячий и терпкий, смешанный с холодным северным ветром, обивающий тело и разум. Он как иголка поддевает сердце: не смертельно, но всё равно больно. Потому что всё хорошее когда-нибудь заканчивается.       На прощание они обнимаются. У Санеми тяжёлая и крепкая хватка, у Гию — невесомая и воздушная. Мицури плачет против воли, давая слезам утонуть в наступающих сумерках. Прежде чем навсегда разойтись, они скрещивают клинки с блестящими гардами, чтобы спрятать их в ножны и никогда больше не доставать.

***

      Мицури начинает ходить в храм — так часто, что другие прихожане, в основном пожилые дамы, обращают на неё внимание. Жалеют девочку и просят за неё у богов: такая красивая и молодая, но уже изувеченная. Мицури молится за здоровье выживших, благополучие родителей и спокойствие усопших. На танабату, на кусочке цветной бумаги, она неровным почерком просит то же самое и любуется фейерверками.       Слепая гадалка у одного из святилищ просит её подойти: гладит руку своей, шершавой, говоря, что её ждёт светлое будущее, большая семья и любящий муж. Вряд ли она знает, что Мицури не суждено дожить до двадцати пяти. Но даже так Канроджи хочется верить, что то, что она видит — другая её жизнь. Следующая. Она ждёт её, как подснежники ждут весны.

***

      Когда Мицури двадцать два, Санеми, Гию и Тенгена уже нет в живых, и она рада за них. Они наконец-то воссоединятся со своей семьёй и будут счастливы, так почему же она должна скорбеть? И всё же когда ворона — старая, дряхлая, о которой она уже запамятовала — приносит письмо от брата и сестры Камадо о том, что она последний живой столп на земле, чувство такое же, как когда погиб Ренгоку-сан: неверие соединяется с горечью и перетекает в тоску. Мицури всё равно пытается думать о хорошем, даже когда оно кончилось много лет назад.       В шкафу, на полке, далеко в глубине тоже письма, но старые, от Обаная. Когда становится невыносимо, она их перечитывает: в них он пишет про погоду, про настроение, про Кабурамару, говорит, что был отравлен на миссии, но Кочо-сан уже дала ему антидот. Бытовые мелочи, зачеркнутые слова, кляксы, множество ответных вопросов — это всё греет изнутри, как будто он здесь, рядом, и Мицури знает, что ждать осталось чуть-чуть.       День перед этим проходит мерно и спокойно, в кругу семьи. Никто не ссорится, наоборот, все смеются и улыбаются, в особенности младшие дети, которым сестра Мицури разрешила не идти в школу, потому что на улице шёл ливень. За ужином отец рассказывает старые, одному ему понятные шутки, мама краснеет и поддевает его рукой — а потом всё равно хохочет в кулак. Мицури читает братьям и сёстрам сказку на ночь, поправляет каждому одеяло и целует в щеку.       Перед сном она думает, что завтра нужно сходить в храм: слишком давно она там не была.       За три недели до своего двадцать четвёртого дня рождения Мицури Канроджи, последний столп из организации истребителей демонов, безболезненно умирает во сне.