Богово — богу, женское — женщине, сказано, воздано

      На том, чтобы проходить лечение, Кочо никогда не настаивала, — взрослые люди все-таки и сами вправе принимать решения — но после битвы с Высшими лунами она упросила Токито и Канроджи остаться в лазарете: слишком уж нетипичными и опасными были их случаи и поэтому требовали подробного описания в научных целях. Да они, вообще-то, и не были против — далеко с температурой выше тридцати девяти и лихорадкой всё равно не убежишь.       Токито пришёл в себя первым. После долгой болезненной амнезии он легко приспособился и к жару, и к ознобу, так что когда Мицури очнулась вечером второго дня, то увидела, как он, по-турецки сложив ноги на своей койке, полировал чуть зазубрившийся клинок. Она же только-только почувствовала себя лучше и, присев на кровати, прислушалась к ощущениям в пока ещё слабом теле.       Токито отвлекся и посмотрел на неё. При всей имеющейся бодрости, лицо у него, кажется, было бледным — из-за замыленного взгляда Мицури не могла сказать точно. Она аккуратно нащупала повязку на голове и прошлась по бинту пальцами.       — Рад, что ты проснулась, — кивнул Токито.       Мицури рассеянно улыбнулась, не зная, что ответить. Несомненно, она была счастлива видеть его в добром здравии, но предпочла бы встретиться при других обстоятельствах.       Она оглядела пустую, небольшую по размерам комнату, которая плыла перед глазами тёмным пятном, озаряемым только светом ночника на прикроватным столике. Окно между их кроватями было открыто, так что в нос ударил свежий, прохладный воздух, заставивший тело под больничной пижамой дрогнуть. Пели цикады и было спокойно.       — Давно село солнце? — спросила Мицури.       — Час назад, — ответил Токито. — Если хочешь, я позову Кочо-сан.       — Нет-нет, не стоит, — закивала настойчиво Мицури, хотя лишняя порция жаропонижающего ей бы не помешала. Беспокоить Шинобу, ещё и в поздний час, ей хотелось меньше всего.       Она облизнула губы, потянулась к стакану с водой и разом опустошила его. Стало полегче.       — А вы как себя чувствуете, Токито-сан? — она обращалась к нему так, несмотря на то, что он был младше на пять лет. — Что с вами случилось?       Тот в ответ только почесал нос и пожал плечами, пытаясь объяснить:       — Я попал в ловушку и был отравлен. У меня наступило кислородное голодание и помутился рассудок. В последний миг, поддавшись воспоминаниям, я пробудил метку, которая меня и спасла. Я слышал, у тебя она тоже появилась.       Токито говорил тихо, вдумчиво — точно сам был одной из цикад за окном. Он опускал важные детали и подробности, а именно что он вспомнил и почему, ведь Мицури хоть и была товарищем по оружию, но не таким близким, чтобы доверить ей что-то настолько личное. Она не роптала — не всем суждено быть лучшими друзьями, а потому и не допытывалась. И, тем не менее, слушала внимательно, думая, насколько восхитителен человек, сидящий перед ней, хотя они не были даже одногодками.       — Ничего себе, — только и сказала она, грустно улыбаясь и перебирая ногами в воздухе. Ей было жаль, что ему пришлось пройти через всё это. Рядом с ней были другие охотники, так что ей не приходилось, как ему, бороться в одиночку. — Вы удивительны, Токито-сан. Как и ваша воля и готовность до последней крови защищать других.       Токито отвлёкся, опять посмотрел на неё — настороженно и долго. Сказано это было без всякой иронии или сарказма, как у Шинадзугавы, так что было непривычно и на слух, и по ощущениям.       — Спасибо, наверное, — опешил он: за комплиментами и признанием собственной силы он гнался в последнюю очередь. Мицури просто болтала всё, что думает, и поэтому иногда то, что звучало в её голове хорошо, на деле походило на патетический монолог из трёхтомного романа и загоняло в тупик: на такое в двух словах-то и не ответишь. Но Токито попытался.       То, что она сказала, очевидно описывало каждого из столпов – и саму её в первую очередь, поэтому от сквозящего простодушия и прямоты он растерялся. Мицури же привыкла говорить в такой манере и не обратила внимания, пробуя сжать и разжать кулаки: сбитые костяшки пальцев болели и саднили. Здорово проехавшиеся по земле колени — тоже. Токито уже не так сосредоточенно занимался клинком, и это было заметно. Мицури не хотела смущать его своим присутствием ещё больше и, поднявшись, вышла подышать свежим воздухом на веранду.       Ночь ударила в разгоряченное лицо порывом холодного ветра, погладила щёки, спустилась к шее. Мицури чувствовала, что температура ещё не спала до конца, — тридцать семь и пять, наверное, и оттого такая противная — но возможность стоять на ногах уже радовала немало. Вспотевшая рубашка прилипала к спине, и она жадно дёргала её за воротник, хоть и знала, что долго ей здесь быть нельзя, но, как ребёнок, играющий с дождём, не могла остановиться. Чувство бодрости, свободы, лёгкости окутывало всё тело. Она облокотилась на деревянные перила, посмотрела в тёмные окна напротив и вернулась в больничную пристройку.       Свет не горел, а Токито лежал отвернувшись. Мицури на носочках прошла к своей постели и осторожно легла, хотя матрац всё равно предательски скрипнул. В эту ночь она долго не могла не уснуть. Старалась не ворочаться, чтобы не мешать, но Токито это не заботило — он не отзывался ни на один шорох и сладко сопел. В какой-то момент насиловать глаза и голову стало уже невозможно. Мицури оглядела потолок, спустила взгляд на пол, где серебрилась луна, высунула в окно: с кровати было видно только его раму и кусочек чистого, мерцающего неба.       Она тяжело вздохнула, не зная, стоит ли вообще пытаться заснуть.       С тяжёлыми думами Мицури повернулась на другой бок и увидела спящего Токито: беззаботное выражение лица и расслабленная поза делали его ещё большим мальчишкой. Невинным, добрым. Снова накатила волна безрассудной жалости: не хотелось, чтобы он был здесь, чтобы вообще сражался. А чтобы, наоборот, семья у него была, большая и дружная, и он был сейчас с ней. Мицури знала, что в этом её и слабость, и сила — углубляться в сиюминутные, неоправданные чувства. Так на неё действовал ещё и мрак.       Она тут же сказала себе с укором: внешность бывает обманчива. Ты и сама, как и Канао с Шинобу, не похожа на убийцу, и всё же это — ты.       Голос внутри добавил: мы не можем гнушаться на судьбу. Если мы там, где мы есть, значит, так было угодно богам.       Где-то на подсознании отозвалось: вы семья, пускай и неродная, так не гони его, а будь рядом.       Полуночное философское вдохновение заставило и до того расчувствовавшуюся Мицури увидеть в Токито одного из своих младших братьев. Она так скучала по своей семье, что, наверное, это вышло случайно. И всё-таки мягкие, пока ещё юношеские черты напоминали ей о доме. Она привстала, опираясь на локоть, и потянулась рукой навстречу. Сначала ладонь неуверенно коснулась чужих волос, пальцами погладила пряди чёлки, а затем спустилась к щеке, ребром касаясь едва выпячивающих скул. Токито как будто застыл: только одна его тихо поднимающаяся грудь говорила о том, что он всё ещё дышит. Спал он или притворялся, или очнулся, но испугался открыть глаза — Мицури было всё равно, потому что ей нравилось, и на этот целомудренный, робкий жест отзывалось всё тело: в груди было тепло, и оно разливалось по венам и прибегало к сердцу.       Наверное, ей повезло больше других, раз она имела две семьи сразу. И обе любила одинаково сильно, просто каждую по-своему. Случайно вспыхнувшая нежность не позволила в этом усомниться.       Мицури отвела руку и случайно ударилась локтем об тумбочку, нарушая всю идиллию и гармонию момента. Интересно, поставить её в неловкое положение тоже решили боги? В таком случае, плохое у них чувство юмора — точнее, издевательское.       Она сдержала во рту ноющее "Тц!" и тут же нырнула, переворачиваясь, под одеяло. Даже если Токито проснётся, лучше ему не видеть и не спрашивать, чем она тут занимается и какие приступы ловит посреди ночи. Да и оправдываться вроде как неохотно было: всё равно другому человеку свои порывы не объяснишь.       Если бы Токито слышал её мысли, то согласился бы, добавив: "Твои порывы — тем более".       От бессилия и снова поднимающейся температуры Мицури скоро разморило, и она уснула беспробудным младенческим сном.

***

      На следующий день она встала поздно и долгое время лежала, просто наслаждаясь видом от пола до потолка освещённой комнаты. Несмотря на бессилие, солнце и его лучи, бегающие по стенам, поднимали дух и настроение. Мицури обладала уникальной способностью находить хорошее в любой погоде, будь то зной или буран. Её одолела лень и нежелание подниматься: она ведь больная, ей уход нужен, а перенапрягаться нельзя, нет-нет. Категорически запрещено!       И всё же она заставила себя приподняться на постели и только тогда заметила, что она в комнате совершенно одна: рядом стоящая койка была аккуратно заправлена, и Мицури решила, что Токито уже выписали, и загрустила. Они не то что не успели нормально обмолвиться словом, они даже толком не попрощались. Мицури не знала, где он живёт. Ясное дело, что собрание столпов долго ждать себя не заставит, особенно в свете последних событий, но это ведь уже другое: там их девять, а не два, и у каждого свои заботы.       В этот момент в комнату как ни в чём ни бывало вошёл Токито, жалуясь, что на завтрак опять каша. Ах, точно, он же очнулся раньше, значит, и пробыл здесь дольше. Хотя Мицури сейчас бы и от стряпни Аой не отказалась, слишком уж ей надоели эти мученические звуки голода в животе.       Но тут она очнулась и помотала головой. Токито вежливо напомнил, что ей с её возможным сотрясением делать этого не рекомендуется.       — Я думала, вас выписали, — выпалила удивлённо Мицури.       Токито хотела спросить, с чего она это взяла, но понял всё сам: его место было старательно убранным, подушки — педантично сложенными друг на друга, личный прикроватный столик — пустым, разве что у стены стоял клинок в ножнах, да и только. Кровать Мицури походила на жертву стихийного бедствия с вываливающимся на пол одеялом и выбившейся за ночь простынью. На тумбочке у неё лежали конфеты и фантики от них, бумага, чернила и резинки.       — Шинобу-сан сказала, что мне необходимо пройти курс физиотерапии, — ответил Токито. — Так что я здесь ещё на пару дней.       С этими словами он снял хаори, аккуратно повесил его на изголовье кровати и сказал:       — Можешь к нам присоединиться, как станет лучше, — и двинулся к двери. — Приятного аппетита.       Мицури призналась себе в том, что испытывает хоть и детскую, но радость. Ей не хотелось оставаться одной, даже если она знала, что в поместье есть ещё Кочо и её девочки. У них у самих забот полон рот — уборка, стирка, готовка. Шинобу так и вообще отвлекать лишний раз нельзя: все врачи, по мнению Мицури, были похоже на хирургов, держащих скальпель; если их побеспокоить в самый неподходящий момент, то последствий потом не оберёшься.       Так что это было здорово, что Токито всё-таки составит ей компанию в эти безрадостные дни. Пусть они особо и не общались, Мицури и тем была довольна. И намеревалась это исправить.       Всё это ещё больше подняло ей настроение, и она не задумываясь выбежала на завтрак.       Любовь к европейским блюдам хоть и была сильна, но водянистая каша, ещё и без фруктов и какой-либо сладкой начинки хорошо так подпортила доброе мнение о заморской кухне. Зато хлеб с маслом, а впоследствии с вареньем и чаем, сделали своё дело. Всего-то семь кружек и пятнадцать бутербродов — как мало нужно, чтобы сделать девушку счастливой. Аой засмеялась, видя довольное хомячье лицо Мицури, губы у которой как от помады сделались красными из-за джема. Наверное, несколько раз не страшно перемыть гору посуды, если такая мелочь, как еда, делает кого-то настолько счастливыми.       Когда Мицури вернулась, то сразу взялась за письмо: в последней раз Игуро прислал ей короткую записку о том, что в силу некоторых обстоятельств не имеет возможности навестить её, но искренне желает скорейшего выздоровления и соблюдения всех медицинских предписаний. Он вообще любил выражаться как-то сложно и замысловато. Мицури же просто ответила, что благодарна и ждёт не дождётся, когда они уже встретятся, потому что она по всем ужасно соскучилась. И тонну восклицательных знаков, конечно, чтобы некоторые аж на иероглифы залезали.       Отдав письмо вороне, она уже было начала теряться в догадках, как можно скоротать время, но в палату вошла Шинобу с запоздалым обходом. Она тут же извинилась за задержку — какие пустяки, решила Мицури — и начала осмотр. Сменила повязку, проверила горло, реакцию на свет, координацию, мелкую моторику, дала градусник. Спросила, не тошнит ли её. Немного расспросила о метке, но сама об этом потом пожалела, потому что рассказ у Мицури был исчерпывающий, эмоциональный и малопонятный. Она всё равно сделала пару заметок в медкарте и решила повременить с окончательными выводами.       — И давно у тебя температура тридцать шесть и шесть? — поинтересовалась Шинобу, заново обрабатывая мелкие ссадины. Мицури зашипела, как кошка.       — С утра, — призналась она. — Но я всё ещё чувствую небольшое недомогание.       Шинобу только кивнула в ответ и посидела несколько минут в раздумье.       — Раз больше жалоб у тебя нет, — подвела она итог. — То уже завтра можешь отправляться домой. Необходимые лекарства я тебе дам с собой, если вдруг снова начнётся лихорадка. Пару дней постельного режима, и будешь здоровее Ренгоку-сана.       Она уже собиралась уходить, когда Мицури, задумчиво перебирая простынь, позвала её. На вопрос, что случилось, она только наклонила голову и отвела глаза, чувствуя неловкость.       — Могу я остаться ещё на немного? — спросила она тихо.       Конечно, вверять себя другим людям, просить заботиться о себе, ухаживать и следить — дело немного эгоистичное. Но у Мицури были другие причины. И если бы не они, она бы прекрасно проследила за своим здоровьем сама. Шинобу это знала.       — Зачем это? — ответила она с прищуром.       — Ну, знаешь, — Мицури начала как бы объяснять на пальцах. Все её рассуждения сводились к каким-то умопомрачительным жестам, и всё-таки она решила сказать начистоту: — Я не хочу, чтобы Токито-сан оставался тут один-одинёшенек. Он и так почти всегда сам по себе, а так, может быть, мы наконец подружимся.       Это объяснение было похоже на: мам, а давай возьмём этого котёнка, ну он же такой милый, я правда-правда буду о нём заботиться, ну мам. Ну или: а можно мы теперь все вместе будем жить, мы же так хорошо поладили. Вот почему Шинобу невинно прыснула в кулак, отчего Мицури совсем растерялась.       — Ладно, хорошо, — дала добро Шинобу и смахнула слезинки с глаз, а потом посчитала нужным объяснить свою необычную реакцию: — Просто я собиралась отправить Муичиро-куна домой ещё вчера, но он остался тут ради тебя.       Мицури захлопала ресницами и осталась в комнате одна.       Сердце радостно забилось в осознании, что они, кажется, сделали первый шаг к тому, чтобы узнать друг друга получше.       Может, не всем суждено быть лучшими друзьями, но быть просто чьим-то другом — это уже большое сокровище.