История про вандализм и искусство.

Слепой казался мне странным. Он сидел в углу. Говорил редко. Почти не моргал и не шевелился. Я сидела напротив, на диване, и смотрела ему в глаза, играя, в гляделки. Он, конечно, об этом не знал — разговоры у нас были редким явлением, а видеть он не мог, — но казалось, будто он это чувствовал, потому что каждую такую игру он поднимал голову и сам старался не моргать. Ящики стали передвигать что-то на чердаке, я посмотрела наверх — с потолка посыпалась штукатурка. Слепой повёл носом, пошарил по полу и, нащупав крупную пыль штукатурки, нарочно запачкал в ней руку. Поднеся к лицу, понюхал и, скривившись в ухмылке, облизал ладонь. — Ты ешь штукатурку? — полуутвердительным тоном спросила я. — Ем штукатурку, — подтвердил он, будто то была вполне нормальная вещь. А то была совсем не нормальная вещь! В голове кишели вопросы. Какое у него настоящее имя? Или ему с рождения дали имя Слепой? Кто придумывает прозвища? Почему Ящики — это Ящики, Могильник — это Могильник, а Пауки — это Пауки? Зачем рисуют на стенах и зачем рисунки закрашивают, если поверх опять нарисуют? Кто такие Мавр и Череп, о которых говорил Волк? Почему на Перекрёстке вечно замазаны окна? Но там им и место, в голове, подумала я и вслух произнесла: — У тебя голова грязная. Ты моешь её вообще? — Если Лось заставит, — тут послышался ответ. — И как? Удаётся заставлять? — Раз в месяц удаётся. — Он выдержал странную паузу и добавил: — Лось просил передать, что это всё для твоего же блага. Я насупилась. Будто он знает, что нужно для моего, чёрт возьми, блага! — Почему ты сказал об этом только сейчас? — поинтересовалась я, склонив голову, и он зеркально повторил этот жест: — Потому что раньше ты о нём не спрашивала. Фыркнув, я отвернулась к окну: в гляделки я всё равно уже проиграла. В ту минуту я совсем ни о чём не думала, только проназала взглядом лазурное небо, щурясь от лучей солнца, которое — вот будто нарочно — светло прямо в окно, и слышала переливающийся смех ребят и звонкое пение птиц. Или, может, я о чём-то и думала, но мысли были так быстры, что я и вовсе их не улавливала. Ещё раз глянула на Слепого. — Хочешь узнать, как я выгляжу? Он немного пошатнулся, продумывая что-то, и сказал, что хочет. Я перебралась на пол, подползла к нему, вытянув здоровую ногу, и подставила его перепачканными штукатуркой пальцам лицо. Начал мальчик с макушки. — Стой-стой! — я перехватила его руку, когда он дошёл до их кончиков. — У Лося ведь есть сладости, да? Я знаю, что они есть. И что ты знаешь, где они лежат, тоже знаю. Достань их, пожалуйста. Слепой недовольно скривился, но всё-таки повиновался. Воспитатель приказал ему делать так, чтобы мне не стало скучно. И он, словно солдат капитана, покорно его слушал. Через две минуты его поисков на ощупь тарелка с шоколадом и мармеладом перекочевала с верхней полки на стол. Я отломила кусочек тёмного шоколада и, откусив половину, чтобы ощутить его вкус, передала его другу. — У меня волосы тёмно-коричневые. Если б этот цвет был вкусом, то был бы таким, — объяснила я. — Твои волосы тоже по плечи, как у меня, — он вытер рот рукой, и продолжал изучать мой портрет. Пальцы проскользили по лбу, перешли на на брови, прикрытые веками глаза и вдруг остановились. — А цвет глаз тоже как вкус шоколада? — Нет. — Пораздумавши, я стащила со стола яблочную карамельку и, распаковав, положила ему на ладонь. — Они зелёные. Он продолжил своё исследование. Стало щекотно, и я невольно улыбнулась. Его мизинец едва коснулся мокрых зубов, как он испуганно отдёрнулся: — Что это? — Я улыбаюсь, — пояснила я. Мальчишка, сглотнув, осторожно приблизил руку к улыбке и сам постарался улыбнуться. Вышло криво, откровенно говоря, но Слепой очень старался, правда. — Лось, — тихо произнёс он. — Что? — Я нахмурилась, не понимая, к чему он вспомнил воспитателя. — Лось, — громче повторил брюнет. Сказать, что я растерялась — ничего не сказать. Я глупо пялилась на него, изредка глотая ртом воздухом, словно хотела что-то сказать, но совсем не знала, что ответить. — Он скоро вернётся… — наконец, вымолвила я. — Нет, — отрезал Слепой. («Нет, не скоро, или что нет?») — Ты теперь Лось. Тоже. А я твой крёстный. Теперь у тебя есть прозвище.