Элегия

Как рад он был услышать вас, Как тронула улыбка Углы его лучистых глаз, Ведь смерть его — ошибка. — Эмили Дикинсон

***

Сознание определяет окружение, а сердце также умело определяет подвох. И лишь оно способно учуять разницу между видением и явью. Глаза Николая были черны, не источая ровным счётом ничего. Но каждая морщинка, проступающаяя на его лице, говорила о невыносимой муке, которую он не выдерживает, но смиренно терпит. Сознание его сознало [1] и Тьму и Свет равно, сейчас оно познало Смерть, но лишь оно одно. Ни стен, ни котлов — ничто не удерживало души здесь. Единственное, что сковывало их — сознание. Ни скрыться, ни упряться. Заперты в клетке из собственных мыслей, страхов, и палач им — их же совесть. Николая, которого Гуро видел пред собой, от видений отличало ещё то, что последние были вездесущи, накрывая волной, от них не возможно было скрыться даже закрыв глаза. Сейчас Якову достаточно было отвернуться, чтоб не видеть страданий писателя, но он не мог. Оцепенев, Гуро вдруг понял, что ему совершенно нечего сказать, будто все слова были украдены, а голос предательски застрявал в гортани, образуя ком. Что, в действительности, он мог ему сказать? Предложить уйти? Не согласится. Не с Яковом, не в этой жизни, не в этой смерти.

***

По правде говоря, мне нравились Ваши страдания. Был в них какой-то вызов, что ли. Принимаешь его, и до последнего пытаешься вызвать у Вас улыбку. А Ваши слёзы, признаться, всегда потешали меня. Ах эти слёзы из васильковых глаз! Вас было так легко растрогать. Но какая дивная перемена случилась с Вами здесь — ни единой слезы. И это, буду честен, страшит меня гораздо сильнее потускневших глазниц. И будто живое угасает, и будто мёртвое ещё не улеглось.

***

Чистота греха. Греховность невинности. Что отделяет «хорошо» от «плохо»? Грань также тонка, как между правдой и ложью. Истины не существует вовсе, реальность несоизмеримо искажена, и слово, пусть даже оно будет правдой, есть интерпритация истины. Её нет в вине, её не сыскать в огне. И нет безнадёжнее дела, чем искать её. Наиболее приближёнными к истине являюся любовь и ненависть. Ведь что есть Бог? Любовь. И что есть Нечистый? Противоположность Бога, а стало быть — Ненависть. И что есть человек? Материя, что рождается из их переплетения.

***

Здесь никогда не остаешься один. Елизавета Андреевна, Яков Петрович, Александр Христофорович. Одно нискончаемое виденье по началу заставяло изгибаться от боли, биться в агонии. А потом становилось естественным продолжением моего сумашествия. Умер или всё ещё умираю? Не важно. Обрывки фраз, ошмётки чувств, кровь на моих руках, кровь на её юбках, кровь на его пальто. Крышка гроба глухо закрывается, оставляя меня с мизерным запасом воздуха. И мне совершенно не чудно, когда я вновь встречаюсь с его глазами. Что-то отличает их от тех, что я видел прошлым разом, но понять что я не могу. А впрочем, так ли это важно? Здесь всё одно и всё едино. Так что терзайте меня, Яков Петрович, будто того, что при жизни я был готов отдать Вам своё сердце, было мало. Верил, что у меня душа тёмная, но у Вас она оказалась гнилая. И лишь один вопрос: зачем влюблять меня в себя? Не ответите, ведь Вы — лишь брешь больного тёмного сознания.

***

Николай смотрит, но будто бы не видит. Смотрит, но не различает. И будто было так давно, но так свежа потеря. Немая сцена в пьесе, где нет героя. Стоило ли? Стоит ли? Что-то сменяется, когда уголки губ писателя поднимаются в насмешливой улыбке на искаженном гримасой боли лице. Что-то сменяется, когда глаза дознавателя наполняются влагой.

***

Любая ложь из Ваших уст всегда звучала как истина, Яков Петрович.

***

Может и правда, Николай Васильевич, что у меня нет сердца и во мне нет Христа?