Элегия

Страшись любви: она пройдет, Она мечтой твой ум встревожит, Тоска по ней тебя убьет, Ничто воскреснуть не поможет. — М. Лермонтов

***

— Чего ждёшь в этот раз, бес? — голос Николая надламывается, но мимика лица остаётся неизменной. — Зачем же так грубо, голубчик? Я ведь вытаскивать Вас из этой ямы пришёл, — тон Якова всё также невозмутим, каким был при их последней встрече, хотя волнение даёт о себя знать еле заметно трясущимися уголками губ. — Что-то новое. Решили репертуар сменить, Яков Петрович? Мужчина делает уверенный шаг вперёд, замирает, улавливая лёгкое вздрагивание в хрупком теле. — Николай Васильевич, это не Ваш сон. — Каждый чёртов раз, — сквозь зубы шипит он, — чем же я при жизни Вам так не угодил? Как же Вы наскучили мне здесь. Темнота обвивает бледное лицо, пуская корни. — Коснитесь меня, — Гуро протягивает ему руку, — уверяю Вас, я абсолютно реален. Но если бы дознаватель мог видеть сейчас его глаза, то определённо заметил бы, сколько неверия появилось в них в тот момент.

***

Что сковывает меня, когда его руки так близко, когда так чётко способен видеть его лицо? Смесь страха и отвращения. Но пусть же! Пусть его коснусь, хоть прошлые попытки оставили ожоги. И вновь, и вновь, совершая глупость, я касался его. Но пусть меня накажет тот, ко изобрел мои мученья. Ах как удивительно сильна надежда, что гибнет последней. И моя всё теплиться где-то на осколках души. Даже если он — очередной мираж, ещё одна простая блажь.

***

Леденящее касание к ещё тёплой коже. Порывчасто отодвигаются, будто боясь обжечься, а потом вновь и вновь почти что синюшные пальцы и касания. Ещё более порывисто и уже смелее, созмерно тому, как глаза начинают вновь обретать краску. Он опускается, почти что падает, на колени, ещё некоторое время удерживая чужую руку, но вруг резко отталкивает. — Это не Вы. Это не Вы, — шепчет он про себя, опустив взгляд.

***

Глупо было бы тешить своё самолюбие, полагая, будто он бросится мне на шею, только лишь увидев. Это не страшно. Я готов был стоять и ждать. Это стало не важно, наверно, в тот миг, когда я вновь увидел его васильковые глаза.

***

Его мир. Его сон. Все соединилось в диком танце. — Зачем Вы здесь? — не поднимая взгляд спрашивает писатель. И правда ведь, зачем он здесь? Что он хотел услышать и на какой исход событий полагался? — Вы не должны были умирать, душа моя. — Я не Ваша «душа», Яков Петрович. Я был вашей куклой, которую легко обменять на жизнь ведьмы, — Николай не знал, откуда в нём появилось столько смелости, будто всё то, что так бережно таил он весь прошедший год вдруг решило выйти наружу разом. — Я любил Вас, понимаете? И лучше бы я тогда сгинул в том огне. И теперь Вы, возомнив себя героем, полагаете, будто я… Его речь обрывает внезапное всхлипывание. Он пытается выдавить из себя остатки слов, но задыхается, не в силах совладать с собой. Гуро опусткается на корточки, касаясь рукой его подбородка, заставляет посмореть на себя. Почти что белые щёки теперь окращены красными разводами от льющихся слёз. — Я Вам не враг, Николай Васильевич. Гоголь, крепко сжав кисть дознавателя, отводит его руку от своего лица. — Смотрите, — говорит писарь, всё также держа руку Якова.

***

Одно видение на двоих. Сменяющие друг друга картинки не дают сфокусировать взгляд на чём-то одном. Здесь он пьян, выливает остатки вина в огонь, наблюдая как пламенные языки вспыхивают под воздействием спирта. Та же комната, только Николай бледнее обычного, сжимает в руке осколок стёклышка, наблюдает как запекается кровь на руках и ладонях. В дверь стучат, но она заперта изнутри. — Барин, с Вами всё в порядке? — Яким, уходи, — отвечает приглушённый дрожащий голос. — Третий день уж на свет не выходите. Себя не желеете, хоть меня пощадите. Вспышка света и новая картинка. Пролитое чернило стремительно закрашивает бумагу, но ещё видны слова, написанные, видимо, в очередном припадке. «Любовный грех» «Крик» «Смерть» Чьи-то руки сжимаются на его горле. Или это его собственные? И вот снова он — лежит на кровати, сжимая руками простыни, а тёмные волосы влажные от проступившей на лбу испарины. В комнате затхлый запах спирта и болезни. У него жар и он бредит, Яким сидит возле кровати, мнёт в руках мокрую тряпку, шепет молитву. «Нет, нет! Пожалуйта, не уходите. Яков Петрович, не бросайте меня здесь». " Лиза, это Вы? Почему?» Бессознательные слова складываются в урывки предложений.

***

Писарь отпускает руку Якова и видения прекращаются. — Я сожалею о содеяном, Николай Васильевич. Прошлого не воротишь, но я желаю для Вас лучшего будущего. Давайте уйдём. Вы возвратитесь к жизни, у Вас ещё столько чудесных лет впереди. — Вы так ничего и не поняли. Мне не к кому возвращаться. Никто не ждёт меня там. Это собачья жизнь. Они смотрят друг другу в глаза, ничего не говоря, продолжают молчаливую битву, пока один не сдастся.

***

Какая необычаянная перемена отражается в Ваших глазах. Признаться, никогда бы не подумал, сколько силы и боли может вместить Ваше хрупкое тело или, вернее сказать, тонкая душа. Я бы хотел унять ту муку, которая таится под тонкой кожей. Измучены тоскою и недугом, Вы угасаете в полном цвете сил.

***

— Я ненавижу Вас. Уходите, пожауйста. Не было нужды приходить за мной. На секунду Гуро задержал дыхание, а его лицо исказилось в неестественном выражении. Он ожидал, как сейчас упадёт в неведомые пучины Ада, но ничего не случалось. Вместе с ним выжидал и Гоголь. Правда он, кажется, сам не совсем понимал чего ждёт. Но не в силах дальше смотреть на дознавателя, он прижал колени к груди, скрыв лицо волосами. Вязкое молчание сновь поглощает их на какое-то время. — Вы правда верите своим словам, дорогой мой? — с улыбкой на лице спрашивает Яков, — Я ведь миновал врата Ада, так что подождать ещё немного Вашего ответа не составит труда. Но Гоголь не поднимает головы, еле заметно начинаяя раскачиваться в том же положении. — Я бы очень хотел ненавидеть, ведь любить Вас становится невыносимо больно.

***

Любить. Любить. Любить.

***

Но сможете ли Вы меня простить?