Пламя и мрамор

Он дрожал от холода. Капли дождя стекали по спине под рубашкой, касаясь лопаток, острых позвонков; капли стекали со скул, с плеч, смешиваясь с кровью. Белые крылья превратились в жалкие ошмётки сырых лохмотьев. Сам он чувствовал себя какой-то помятой псиной. Проигравшей. Это было почти никак — осознавать, что ты снова проиграл. Что ты снова второй, собираешь серебро. Может, оно и к лучшему, ведь золото, оставив миллиметры своих следов на его коже, жгло в рваной ране. Дино, стоя в госпитале, настолько белом, что голова кружилась, ощущал себя полным дураком. Он по-дурацки прижимал к себе больную руку, чувствуя вину за эту боль. Смотря в расписной потолок. Смотря на стены. Смотря на больных, с которыми возится Мисселина. И чувствовал, как будто что-то, что было у него в самых зубах, нагло выдрали из челюстей, не забыв пройтись ядом по уязвимым местам. Не забыв посмеяться и глумливо потрепать под подбородком. В голове всплыли красные глаза, как вечная над ним насмешка. Как издёвка. И захотелось тут же содрать кулаки в кровь. Хотелось подойти к стене и пробить череп. Дрелью завинтить рёбра, закрыв эту клетку, лишь бы из неё не вытекали эти дурацкие чувства. Так много всего, что ему ощущать не позволено. И что он просто не мог не. Потому что он в своём существовании всё делает не так. Дино — просто череда ошибок, которые отец выгравирует на камне места его сожжения. Если ему разрешат это сделать. У Дино всегда было ощущение: «До твоей казни остаётся ровно полчаса, вот сейчас, сейчас тебя поймают за недостойные мысли и сожгут». Словно под кожей стоит таймер и считает секунды до его конца. Бомба, которая разорвёт его тело вклочья, на множество рваных кровавых кусков. Ядерный взрыв из ярко-красной ярости и сизого дымка бессилия. Хронический гнев, который никому не позволено было видеть (и всё же красные глаза впитывали в себя его, чёрт, чёрт), и хроническая усталость, въевшаяся в кожу и ставшая уже болезнью. Хотелось просто прислониться к стене и потеряться. Усталость как приговор. Хотелось свалиться. Не потому что мышцы ныли от этого унизительного поединка (лучший ангел школы с мечом у шеи и ногой на груди, давившей, давившей и выдавливавшей из горла, словно червяка, проигрыш). Не потому что рана из-за дьявольского золота не затягивалась. Просто… просто. Мисселина в привычном белом одеянии и привычной мягко-успокаивающей улыбкой подходит к нему с подносом медикаментов и бинтов. Плавно кивает на ближайшую простую серую кровать за ширмой, и Дино послушно бредёт следом, чувствуя, как в ногах хлюпает вода. Здесь всегда было так тихо. Лишь шарканья ног по каменному полу, лёгкие покашливания, вдохи и прохладный шёпот Мисселины. Дино садится на кровать и мучительно больными зрачками вперивается в стену. — Дино, ты большой молодец, почти стёр этого наглеца в порошок. Я из окошка наблюдала, — улыбается Мисселина и гладит его по здоровому плечу, сосредоточенно разрезая ткань рубашки на правой руке. Это «почти» болезненно ударяет в солнечное сплетение, и ответная улыбка Дино, который просто должен, становится чуть болезненной. Он едва не вздрагивает. Едва. — Так, что у нас там… Нет жара? Инфекция не началась? Прохладная рука совершенно не суетливо, но озабоченно ложится на лоб. Кожа у ангелов всегда холодная. Кровь течёт по жилам лениво, как и все прозрачные воды ручья в Раю. Безмятежно. Ручьи, теряясь в радугах в Раю, кажутся сейчас такими бесконечно-далёкими, как звёзды в космосе у смертных. Звёзды — в другом измерении. Ручьи, радуги, малахитовые луга и тёмно-сапфировые леса, — тоже. Воспоминание о них, чётко отпечатанная картинка, кажется столетней фотографией. Ещё со времён мамы. Слово «дом» для Дино обозначает не белые мраморные дома серафимов с аскетичными фасадами, советы в Главном доме настолько пафосно-серьёзно-усталые, что кажущиеся иронией (вот-вот седовласые старики встанут и скажут, что это шутка, мы пошутили, мы не собираемся никого казнить, расходимся), висящие плети практически в каждом доме, не статуи Шепфы на площадях и строго выверенные по времени полёты. Строго выверенные обеды, строго выверенные знакомства (после провала отца их больше обходят стороной), строго выверенные улыбки, не настоящие. «Дом» — это антрацитовые, без единого облачка, небеса, протянутые над раем и обдающие настоящей прохладой в те минуты полётов по графику. Это те самые луга, которые нельзя отдать очередному серафиму за службу и которые не измеряются в количестве земных душ. Потому что они никому на небесах не нужны, кроме него. Он скучает по ним сильнее всего. — Тихо, не дёргайся, — шипит Мисселина, обрабатывая рану какой-то жгучей жидкостью. И как раз в этот момент распахиваются двери и в госпиталь влетает рассерженный отец. Мышцы Дино тугим жгутом стягиваются вокруг костей, и становится нечем дышать. Фенцио подлетает к кровати и практически выдёргивает Дино за рубашку из рук Мисселины. Её инструменты падают с грохотом на пол, и она, ойкнув, начинает их собирать. — Какого дьявола ты меня позоришь? При всех учениках… на поединке! — его шипящий голос кажется так близко, что забирается в уши, что оглушает и делает полностью беспомощным. Его бешеное лицо, чуть не исходящее слюной, так близко, что Дино слышит запах его дыхания — кисловатый, вызывающий тошноту. Он держит его за рубашку, а кажется, будто за горло. И орёт: «Смотри мне в глаза, тварь жалкая, смотри, ты недостоин быть моим сыном». Дино в глаза ему не смотрит. Он не двигается и кажется самому себе липкой глиной. Куклой с раскрученными суставами. Выдёргивай руки, выдёргивай ноги. Ей не больно. Ей не должно быть больно, понимаете? — Послушай, Фенцио, — неуверенно говорит Мисселина, осторожно и робко трогая отца за плечо, но тот лишь дёргает рукой, отталкивая ангелицу. — Не мешай мне, Мисселина, — с угрозой рычит он. И Мисселина, покачав головой и кинув ещё один жалостливый взгляд на Дино, уходит. Это тоже в понимании отцов и всего ангельского сообщества не было нормальным. Приходить к побитым чужим сыновьям (неважно какого возраста) и зализывать их раны, гладя по голове и смотря так, будто что-то чувствовать — это не плохо. Показывать наивным чужим голубым глазам, что такое тоже бывает. Что это? Что это такое в её каких-то не таких глазах? Почему они как будто как у всех, а как будто и нет? Она часто приходила к Дино, когда его крылья были в три раза меньше. Сейчас не осмеливается. Ему и не нужно. Ни с какой стороны. — Какого дьявола? Ты думаешь, это хорошо? То, что мой сын валяется с мечом у горла, — выплёвывает Фенцио презрительно, и Дино вздрагивает. «Тихо», — шепчет ему эфемерный, но будто искажающийся и срывающийся голос внутри, — «подожди, просто выжди». «Просто не трескайся по швам». — Как ты, такой жалкий, собираешься быть серафимом? Посредственности не могут быть лучшими. Я что, зря вкладывался в тебя? «Видимо, зря». «Зря». Дино чувствует себя всё более бездыханным с каждой секундой. Всё более жалким. Его лицо всё ещё держится. Руки всё ещё болтаются. И он просто смотрит в стену. Не в глаза. Хорошо, что не в глаза. — Если хоть у меня не получилось, не по своей воле, конечно, ты должен, или ты вообще о своём будущем не думаешь? Полная безответственность, — шипит отец и трясёт его. Дино просто поддаётся. Воздух вокруг кажется непривычно холодным. Ему хочется что-то. Заорать, упасть в колени, начать отрицать всё, говорить, что на самом деле он достоин, правда, достоин, умолять о чём-то… И хочется просто упасть. — В глаза мне смотри! Уважать надо старших! Распустился, щенок… Дино переводит на него взгляд. На его искривлённое лицо. На искривлённые отвратительно губы. И потом наконец в его глаза — в которых действительно отражается отвращение. И в которых отражается он, воспалённый и надтреснутый. И тогда что-то в нём обрывается. Это отвращение ложится на него липким коконом, как что-то неизбежное. Как что-то, к чему можно было привыкнуть. И он привык. Правда привык. В нём сейчас нет злости. Но что-то всё равно его затапливает с ног до головы. Что-то, чему никак не подобрать определения. Кожу начинает покалывать, рана начинает снова ныть, и всё так жжётся, жжётся… Хочется сказать: «Отец, просто забинтуй мне рану, ну пожалуйста», но это вызовет только большее отвращение. У его сына ничего не должно болеть. Никаких ран. Только он должен ранить других. Дино умел, но не так искусно как должен. Тем более, когда была Мисселина, которая говорила, что боль других — её боль. Он сначала не понимал. Он и сейчас не понимает, и это иногда не даёт спать по ночам. Как это? Просто: как такое возможно? Зачем жить по людским законам, когда ты не человек? И главное: чему он мог научить людей, если сам не знал, как это? Никто на небесах не знал. И зачем ему вообще знать, если он всё равно будет серафимом? Зачем ему эти люди, бесконечно запутанные клубки чувств? Зачем Мисселина вообще это говорит? — Расклеился, — отец отталкивает его, будто ему противно его касаться, и Дино чуть не падает на кровать. А затем Фенцио выбегает из госпиталя, напоследок кинув ему какой-то особенно неприязненный взгляд: — Слабак. Сначала Дино никак не может нормально вдохнуть. Он несколько секунд пытается просто найти в себе силы снова научиться поглощать подобие земного кислорода здесь, в Междумирье, снова запустить механизм безмятежной крови-ручья по венам. Оглушённый и бессильный, словно после взрыва. А затем, когда воздух проникает в горло и лёгкие, он поднимается. «Куда-нибудь, хоть куда-нибудь», — стучит в голове обрывистое. В голове возникают луга, антрацитовые небеса, дом, но эта роскошь ему недоступна. Поэтому он просто хочет куда-нибудь. Рана жжётся золотом по-прежнему, и это вызывает удовлетворение почему-то. «Так и надо», — думает он. «Заслужил», — думает он. Он сейчас настолько обнажённый, что действительно лучше сбежать. Но когда он поднимается с кровати и идёт к кровати замечает кое-что. Бордовые крылья. Бордовые глаза, подозрительно пристально и совершенно непривычно серьёзно следящие за ним. Люцифер. На кровати за соседней ширмой. Который всё это слышал. И который смотрит сейчас на него. А Дино даже не успел надеть на себя лицо, скрыв всё уродство. Он сейчас просто груда слабостей и бесформенная, хаотичная и почти сломанная куча болячек. Первое мини-ощущение, просто маленькая искра в груди: «Ну и что, ну и смотри, блять, на меня, в этом ничего такого нет, ну да, я такой, и что, господи, и что?». Глаза Люцифера пожирают его без остатка, въедаясь как назло в самые слабые его места. Там, где никто не видел. Разбитые кости, раненые глаза, воспалённое нутро загнанной дичи, висящие какой-то мокрой тряпкой крылья, уже не такие белые, а какого-то грязно-серого цвета. И он не успевает отвернуться. Вдох застревает в груди. Мысли в голове не оформляются дальше, чем «блять, просто блять». У него ощущение, что его застукали за чем-то совсем неприличным. Содрали кожу и заглянули во внутренности. У Люцифера был такой взгляд — словно он смотрит ему прямо во внутренности. Он не двигается, и он абсолютно нечитаем. Мир словно застывает вокруг. «Это преступление, это просто преступление», — думает Дино в отчаянии, и пока страх не успевает захватить его целиком, отворачивается и сбегает с бешено стучащим сердцем. Подальше от этих ёбаных красных глаз, смотрящих не туда, куда нужно. Ушей, слышащих не то, что нужно. Просто, блять, подальше. * * * — Можно ли как-то побыстрее? — раздражённый голос Люцифера звучит определённо слишком громко среди этого тихого госпиталя. Рваная рубашка отброшена и валяется на кровати. Испорчена. Ну что за день такой? Внимательный взгляд Мисселины, обрабатывающей рану на его боку. Её слишком холодные руки. Всё это бесило Люцифера. Он мог бы просто уйти, а потом сам поковыряться там ножом, заливая рану святой водой. И было бы это гораздо эффективнее, чем действия ангелицы. Никакого толку от этих ангелов. Он мог бы просто уйти, как это сделал Дино. Дино, чёрт возьми. Дино. С этими его голубыми глазами и абсолютно потерянным лицом. Усилием воли Люцифер выгнал эту картинку из головы, потому что ни к чему. Совершенно. — Ты не видел, куда пошёл Дино? — спрашивает Мисселина, делая повязку. И Люцифер шипит внутри, и в нём будто взвивается плеть, огревая позвоночник. Ну как назло. Как назло. Какая ему разница, куда он ушёл? Да никакой абсолютно. Почему он злится? Белый свет бьёт по глазам, и хочется по привычке спрятаться в Аду. В подземелье, с тусклым светом и липкой темнотой, холодом забирающейся под рубашку. Как раз, когда это нужно больше всего. Ему всегда нужен холод — кожа раскалена, словно под молотами кузнецов. — Я похож на няньку для ангелочков? — издаёт рык Люцифер, сдерживаясь от того, чтобы высказать тётке всё, что он о ней думает. Он почти не чувствовал боли, потому что она стала почти естественным состоянием его тела. Какой-то серебряный мечик? Святая вода? Пф, что это по сравнению с жидким серебром, которое отец вливал в его рот ежедневно в детстве? Серебро на завтрак. Раскалённая и распухшая гортань. Но, надо признать, отравить серебром его теперь невозможно. Ко всему можно привыкнуть. Если не от боли, то от чего тогда это всепроникающее раздражение? Почему ему хочется крушить крыльями все эти столы, опрокинуть поднос с медикаментами, почему ему хочется разрушений? Лучше не думать. Лучше об этом даже не думать, дьявол. — Спокойно, молодой человек, остыньте, — Мисселина холодно смеряет его взглядом. — Я просто спросила. «Плевать мне, что ты там спросила». Не успевает она закончить повязку, как Люцифер вскакивает с места. Натягивает на себя рубашку, морщась от того, как бинты проглядывают сквозь дыру от меча. Она всё ещё мокрая. Холодная. Приятно. Ему нужно в ад. Срочно в успокаивающую темноту, холод от каменных стен подземелий Сатаны. Жар от раскалённых прутьев камер, к которым касаться ни одному демону не больно, а людским душам — ещё одна пытка. Холод от подсвеченных гранитных коридоров. Заливистый лай Ареса и Бареса возле самых врат и сплошная, бесконечно горячая лава вокруг. Ты чувствуешь её биение, слышишь, как жарко и быстро она течёт за стенами, даже внутри тьмы и холода. Однако когда он выходит из госпиталя, оказываясь в противном солнечном свете, и идёт по направлению к саду, чтобы наконец свалить отсюда, вдруг видит кое-что странное возле одной из статуй, страдальчески вытянувшей руки к небу. Очень символично, потому что у её основания лежит чьё-то мёртвое тело. А рядом сидит Уокер и ревёт, глядя на свои кровавые руки. У её ног валяется Меч Лжи, поблёскивающий на солнце. И вокруг Уокер стоит какой-то ангельский парень с круглыми глазами, объясняющий что-то Фенцио. А это интересно. С дерева вспархивает чёрный ворон и, никем не замеченный, плавно и почти бесшумно взмахивая крыльями, летит в ад, мигнув одним глазом. На втором бельмо. Ну конечно. Ну разумеется. Глаза отца повсюду. Люцифер свои закатывает и, как можно сильнее сдержав свою энергию, беззвучно подбирается ближе. И прячется за деревом, сложив крылья. — Что тут произошло? — спрашивает Фенцио тихо, но Люцифер обострённым слухом улавливает малейшие нотки его голоса. Тревога. Холодная сосредоточенность. Не тот гнев, который он слышал ранее. Слушать его голос особенно неприятно сейчас. Хотелось почему-то раздробить его череп об одну из статуй. Шепфа обрадуется. Люцифер уверен — даже его этот мудак бесит. — Я нашёл её тут… говорит, что это она убила девчонку, — говорит бледный парень, кивая на Уокер. Та словно в прострации — не замечает ничего, лишь что-то бубнит себе под нос и раскачивается на месте, глядя в пустоту. — Уокер! У тебя большие проблемы, — грозно рычит Фенцио, опускаясь к мёртвой Непризнанной. «Идиоты», — думает Люцифер утомлённо. «Шепфа, ну какие же идиоты». Эта девчонка ударить никого неспособна, не то, что убить. Неужели никого не смущает Меч Лжи, лежащий рядом? — Я вызываю Серафима Кроули и специалистов. Срочно. Ты будешь выдана Суду. Уокер, ты вообще меня слышишь? Зачем ты это сделала? «Давай, посмотри на труп. Тебя ничто не удивляет?». Люцифер замечает белые кровавые перья на девушке. И те самые вспоротые кишки. Точно как у Непризнанного в поезде. Уокер, которая еле-еле держала меч, так не могла сделать. Слишком рвано и небрежно. Слишком глубоко. Явно в спешке. А Меч ещё и чистый. Это когти. Это то самое, что вылезло из ада. И оно всё ещё здесь. Люцифер затаил дыхание. — Это я сделала… это я сделала… — шепчет Уокер, не обращая ни на кого внимания. По её щекам текут слёзы. Она всё ещё умеет плакать. А потом Фенцио замечает меч. Глаза его округляются. — Ты сделала это этим? — а потом обращается к ангелу. — Срочно приведи Геральда. И никому не говори о том, что здесь видел. Иначе будешь исключён. «Как будто об этом никто не узнает». И вдруг Люцифера словно ударило по голове, и он по-новому взглянул на Уокер. Как она держала Меч Лжи и всё ещё жива? Пусть даже это одна из подделок, а настоящий хранится в аду. Непризнанные не могут держать ни Меч Правды, ни Меч Лжи. С этим явно что-то не так. Определённо. Да что ты такое, Уокер, и почему все с тобой так носятся? Зато это объясняет её странное состояние. Меч подчинил её и сыграл свою злую шутку. Ему явно было скучно. Почувствовав её слабость, он взял её под контроль. — Это явно не ты, — задумчиво говорит Фенцио и рассматривает мёртвую Непризнанную. — Снова то существо. — Это я, — вдруг совершенно осознанно сказала Уокер и ясно посмотрела в глаза Фенцио. Люцифер так же тихо, как пришёл сюда, вышел из лабиринта и полетел к одному из порталов в ад. За лесом, за пропастью, за водопадом, у которого встречают новые души. Сюда не проникают солнечные лучи, и небо становится клубищем чёрных туч и молний. Ветер злыми порывами пытается сбить с ног. Лететь против него — сплошное наслаждение. А внизу, когда он опускается к выжженной земле, она расходится прямо перед ним с грохотом. Дом. Открывается спуск в ад. Люцифер, спускаясь, чувствует капельки лавы на себе. Чувствует жар на щеках, на шее. Он ненавидит именно этот момент, когда даже дышать становится невозможно — только лавой, пахнувшей серой, как и всё в аду. Наконец он спускается к Вратам на самом дне. Трубите, обитатели ада! Открывайте широкую ковровую дорожку и посыпайте её золотом. Ваш принц пришёл. Тёмные Врата с золотыми символами, вбитыми прямо в гранит на древне-ангельском, охраняются Церберами. Арес и Барес сидят по краям, положив огромные головы на лапы и слегка дремля. Но, едва почувствовав грациозно спускающегося хозяина, взбадриваются и, высунув языки и издавая радостные визги, стремятся к нему. Однако пробежав несколько десятков метров и почувствовав на шее невидимые цепи, жалобно воют. Лязганье цепей. Красные глаза псов. Улыбающийся Люцифер подлетает к ним и хлопает их по пушистым головам. Псы три раза синхронно лают, и двери открываются. Тьма и холод. Наконец-то. Коридоры, идущие по спирали прямо к сердцу подземелья, кишат клетками, сквозь которые грешники протягивают худые зеленоватые пальцы. Но, едва учуяв Люцифера, с жалобным воем убирают их и забиваются в конец клетки. А Люцифер улыбается. Он дома. Чем ближе к самому адскому замку, тем менее грешников здесь оказывается. Но и наказания их тяжелее. Он слышит, как вопят людские души. Как лязгают цепи. Как льётся кровь, гнилая, другая, человеческая. Как сдираются кожи. Как рассекает раскалённый воздух в тех клетках плети демонов, работающих на отца. У них нет выбора. Они его вассалы с самого его восстания. На самом последнем круге находится самая главная и огромная клетка — клетка отца. Рыцари ночи в золотых латах стоят неподвижно возле дверей в обитель отца, однако сквозь их шлемы виднеются черные, как смоль, глаза и слышатся утробные звериные голоса: — Приветствуем, господин. Двери открываются. Люцифер, не обращая на них ровно никакого внимания, входит. Его обдаёт знакомым запахом серы. Эта клетка обставлена гораздо красивее и богаче, чем другие. На мраморных полах грубые узоры на старо-демонском. На тёмных стенах повсюду золотые знаки. Люцифер не знал, что они значат. Знал лишь то, что из-за них и Рыцарей отец не может выйти. Древнее проклятье. Наказание Шепфы. В замке жили лишь некоторые из вассалов отца — самые приближённые. Сейчас замок пустовал. Большинство из демонов отправились по своим делам или доставлять отцу души в качестве дани (это всё равно бесполезно — накапливающаяся из-за душ сила Сатаны не поможет ему отсюда выбраться). Но когда начинаются знаменитые балы Сатаны, здесь собирается так много демонов со всего ада, что не сосчитать. Мелкие демоны разливают багряное вино, чудовища с разных концов света танцуют в клетках, музыканты играют на скрипках, руководимые Вивальди с чёрными пустыми глазницами, Сатане преподносят подарки — чудно пахнувшие гнильцой души в сосудах, над головой проносятся колесницы с красивейшими из дам с плётками в руках, чтобы подгонять своих Церберов… И посреди всего этого великолепия отец на троне из человеческих костей. Он всегда любил красоту. В одном из коридоров его ловит за руку бледная Ости: — Люцифер, тебя вызывает отец. А сама не подходит. Смотрит, чуть прищурясь, зло и надменно. Прямая осанка. Слегка опущенные презрительно уголки губ. Обижена. Он не приходил к ней уже несколько недель. Просто не хотелось. Усмехнувшись, Люцифер подходит к ней и хочет по-хозяйски ухватить за талию, привычно больно для неё, однако она упирает палец в его грудь и рассерженно глядит в глаза. — Для тебя всё это развлечение? — суживает глаза. Уязвлённая гордыня читается в её позе и высоко поднятой голове. Она чистокровная высшая демоница, дочь Велизара, демона лжи. И она ненавидит, когда ею пренебрегают. Когда о ней забывают. — Какие-то дурацкие шутки? «Да». Люцифер с интересом смотрит на неё и почти откровенно смеётся. Что она выкинет на этот раз? Ости знает о том, что нужно постоянно развеивать скуку принца. Иначе она рискует стать выброшенной игрушкой. А это не входит в её планы. Не сейчас, когда её когти остры, как никогда. Ости подходит ближе и царапает ногтем по его щеке. Люцифер усмехается, перехватывая её кисть, и сильно сжимает её, почти до хруста костей. Ости даже не изменяется в лице, лишь зелёные глаза полыхают бешенством. Но она ничего — ничего — не может с этим сделать. — Осторожно, куколка, — издевательское прозвище шепчет ей прямо в ухо, чувствуя знакомый острый запах. Демоница мгновенно взвивается, шипя, но тут же усмиряется, слыша низкий, мурлычащий голос Люци: — Я не разрешал себя трогать, — отпустив её, он невозмутимо спрашивает: — Так почему ты не в школе? — Надоело видеть рожи Непризнанных, — резко отвечает она, изящно перекидывая волосы через плечо. А потом взмахивает ресницами и открывает шею, опуская голову. Пытаясь соблазнить. Взгляд — одновременно и обжигающий («Не-подходи-разорву») и приглашающий («Пожалуйста-возьми-меня-прямо-сейчас»). — А ещё мой отец что-то принёс твоему. Кажется, новую порцию душ. Сатана что-то готовит — наверное, очередной бал. Глядя на неё, Люциферу не хочется содрать с неё одежду. Просто потому что он знал о каждом изгибе под ней. Знал, как именно она застонет и в какой момент будет царапать его спину, обхватывая талию ногами. Всё это знакомо, как каждый камушек в его комнате. Глядя на неё, ему хотелось зевать. К отцу не хотелось — лишь об одной мысли о тронном зале и чёрной фигуре на троне казалось, что что-то внутри скребётся, царапая кости. Однако это было необходимо. — И что, ты меня даже не пригласишь на бал? — взвивается Ости, когда они подходят к дверям тронного зала. Люцифер со злой усмешкой, обостряющей его лицо, поворачивается к ней. Всё в ним по-прежнему кипит. Всё в нём на взводе. И этот взгляд как предупреждение — «ещё одно слово — и я твой хребет об стену сломаю». Ости, хоть и злится, быстро улавливает этот взгляд и опускает глаза. Умница. Ни к чему сейчас. Когда она хочет уже войти вместе с ним в тронный зал, Люцифер грубо отталкивает её к стене. Ости, ударившись головой о камень, шипит, и этот звук эхом пролетает по коридору. В полутемени глаза Люцифера начинают светиться. — Стой здесь, и чтоб ни шагу, — рычит он, пригвождая её взглядом к стене. Ости молчит. Ости хоть когда-то в своей жизни замолчала. Крылья Люцифера, дрогнув на секунду, расправляются, а сам он, высоко подняв голову, изящно входит в обитель отца. Люцифера первого. Он тоже знал, каково это, — быть вторым. Воздух в тронном зале ощутимо горячее, и сердце этого жара — фигура отца, сидящая на троне. Черепа с впалыми глазницами, нагромождённые будто в хаосе, но на самом деле чётко структурированно — в отцовском видении красоты, будто надменно над ним смеются. Глаза отца, сейчас чёрные, как сама тьма, клубящаяся здесь по углам и шепчущая сказки и проклятья, тут же захватывают сына целиком. Это внимание душное и будто удавкой ложится вокруг шеи. Люцифер никогда не любил галстуки. Сатана же, в отличие от него, обожал костюмы. Он и сейчас сидит неподвижно в чёрном костюме-тройке. Идеально застёгнутая рубашка, галстук. Ни пылинки. Красивое лицо человеческого темноволосого мужчины с высоким лбом, прямым носом, сетью морщинок возле тонкого рта и на лбу и вечной холодной насмешкой, выгравированной в тонких чертах. И лишь его льдистая неподвижность, будто вода в застывшем пруду, и тысячелетия, проносящиеся в одном миге в чёрных глазах, выдавали, что он нечто другое. Не человек. Уже не ангел. И не демон. Кто же он? Способно ли вместиться представление о нём в какие-либо рамки? Крылья отца, спускающиеся чёрными перьями по костям, были больше, чем у кого-либо. Они были древнее, чем сам ад. На них не было демонических костяных заострений; лишь эти огромные, посмолевшие после падения перья. Горделивость и непоколебимость позы и осанки. Истинно королевская стать. Чёрный ворон с бельмом на одном глазу глядит на демона, не мигая, с отцовского плеча. Одной рукой Сатана лениво поглаживает перья ворона, другой медленно подзывает Люцифера. — Подойди, сын мой. Я вижу, ты ранен. Мелодичный голос, окутывающий словно патокой. Затягивающие, немигающие глаза. Проходя, Люцифер не смотрит в высокие потолки, на которых протянуты чешуи огромных тел ангельских драконов, которым больше тысячи лет. Ещё со времён первой войны ангелов и демонов отец хранит эти белые, красные, чёрные шкуры. Когда Люцифер подходит к тронному возвышению, ворон с отцовского плеча вдруг слетает и, три раза перевернувшись в воздухе, оборачивается обнажённой красивой женщиной. Её рыжие волосы волнами ложатся на плечи, а лицо со строгими, чересчур крупными чертами лица, также неподвижно, как у отца. Левый её глаз светится багряным, правый же, абсолютно белый, пересекает рваный шрам. — Здравствуй, отец, — говорит Люцифер, склоняя колено перед отцом, сжимая челюсти до хруста. — Барбас мне всё рассказала о Непризнанной. И о твоём поединке, Люцифер, — тянет отец, склоняя голову и внимательно поглощая сына взглядом. В его глазах — бездна. Люцифер прямо смотрит туда, едва не пошатываясь и сохраняя защиту в своём сознании. «Лишь бы не зашёл. Лишь бы не зашёл». Он дышит ровно. Сердце качает горячую кровь, отдаваясь сильными толчками в грудь. Стоит прямо. Полная безмятежность и контроль мыслей. Очищенное сознание. Рана, кажется, начинает снова расходиться по швам, и кровь пропитывает повязку. — Тебя ранил ангел, — голос отца звучит на сей раз презрительно. Пренебрежительно. Лицо его слегка дёргается. — И меня вызвали на разговор. Что ты скажешь на это? Внутри вспыхивают всполохи злости, но Люцифер тщательно тушит их. — Я его победил, — ровно и почти безразлично говорит он, и тут лицо отца резко меняется. Он вскакивает с места и разражает пространство громом своего голоса, резко изменившегося, раздробившегося будто на несколько звериных, проникающих в душу рыков: — Тебя. Ранил. Ангел! Ты был не изящен. Ты был настолько небрежен, что позволил сделать это какому-то… отпрыску школьного учителя. Люцифер не хочет об этом думать. Совсем не хочет. Не тогда, когда он стоит прямо перед отцом, а слева от него — дверь в комнату с пленными и инструментами пыток. Но в его голове само по себе возникает лицо голубоглазого ангела. Упорное лицо. Злое на «просто сын школьного учителя». Ему полагалось думать о нём только в одном ключе. И если бы отец сейчас надумал зайти в его сознание, ворваться без стука, как всегда… Честно говоря… Ничего. В Люцифере появляются первые искорки страха. — Я всё равно его победил, — отвечает Люцифер. И ему не надо бы это отвечать. Но эти слова всё равно вырываются откуда-то из глубины. Не души, нет. Чего-то другого. Его нутра. Он старается звучать твёрдо, но эти искорки прорываются сквозь сталь его голоса. — Мальчишка не почтителен, — рычит Барбас, скалясь, и Люцифер мгновенно обращает на неё презрительный взгляд. Какая-то зверушка, греющая постель отца, когда ему было скучно, и выполняющая самые грязные его пожелания, преданно высунув язык. Ей до ужаса хотелось свернуть шею. Сатана бы не сильно грустил. Разве что потом бы всё равно свернул шею сыну. В Люцифере помимо его воли просыпается ярость. И хочется лязгнуть цепями, зарычать, завыть, улететь отсюда. Но отец стоит впереди, возвышаясь над ним, и та же самая бездна в его глазах холодеет, что заставляет похолодеть сына. Рана начинает ныть сильнее. Ему бы убрать этот взгляд. Посмотреть вбок. Вперёд. Куда угодно, но не в черноту напротив, но Люцифер против собственной воли продолжает смотреть. Он уже почти чувствует на себе удары, но просто не может, потому что в груди угли снова начинают гореть. Пространство вокруг потрескивает, и так страшно сделать первый вдох. — Да, Барбас, я вижу, — задумчиво говорит Сатана, а затем его лицо искривляется усмешкой. Он прищуривается. — Что ты там сказал ангелам? Что они высокомерные и чванливые? Занимательно. Он ухмыляется так, словно ему это нравится. Но потом издевательски грозит сыну пальцем: — Так нельзя, Люцифер. Даже если это правда. Так я должен тебе сказать, по мнению твоих учителей? — он поднимается с места и изящной походкой идёт к двери справа. Барбас несёт за ним крылья, чтобы они не волочились по полу. Люцифер идёт за ним. Он знал, что за этой дверью. И неосознанно в нём появляется дрожь. Отец, мечтательно глядя куда-то в стену, говорит: — Знаешь, что, сын мой, я получил когда-то за правду несколько тысяч лет назад? За то, что я вздумал сказать всё, что думали я и мои братья? — он переводит взгляд на сына, и лицо его искажается от первобытного гнева, что тьмой окутывает его черты. Он становится неузнаваемым. И всё же — во взгляде не отражается Люцифер, а что-то, что было когда-то давно. Сквозь этот гнев видится боль, но она настолько преобразилась за время заточения, что стала гибридом ненависти и болезненной ярости. Его руки сжимаются в кулаки, и вокруг них появляется пламя, всколыхнувшее тьму вокруг. Она, шепнув что-то, испугалась и расступилась. — Я был изгнан из собственного дома. Меня рубили. Пытали. А мой отец… тот, кого я любил больше всего на свете, отказался от меня. Меня поддержали лишь некоторые из братьев и сестёр. Остальные же… оказались слишком трусливы, чтобы стать свободными. И вот кем они стали сейчас. Трусливыми, надменными… думающими, что лишь они достойны быть наверху. Они лишь выродки тех существ, которые были моими братьями когда-то. Они слабы, но думают, что всесильны. И что имеют право на всё, лишь находясь на небесах. Люцифер слышал тирады Сатаны не раз. И не раз его слова подсознательно откладывались в нём, пуская корни. Это было правдой, он уверен. Он не мог допустить никакой иной мысли об этом… Ранее. Пока сегодня он не увидел сломленного ангела. Пока он не увидел его взгляд, в котором было всё. В котором было ничего осознанно-человеческого и одновременно так много, что это едва не пошатнуло, не сбило с ног. Это был взгляд заточённого под стражу и пытаемого. Взгляд собаки на цепи, которая мечтает пробежаться под ветром. Кричащий взгляд истощённого полумёртвого человека, но не надменного ангела, который не считает демонов за существ. И Люцифер не знал, что именно заставило его тогда замереть. Перестать на секунду дышать. Функционировать хоть сколько-нибудь. Он просто не знал, потому что потерялся. И вряд ли бы он это сейчас объяснил. Он почувствовал, как дёрнулась его собственная цепь на шее. Кадык был пережат. Ничего не оставалось, кроме как задохнуться. Что это? Это не было похоже на те слова отца об ангелах, но Люцифер ничего не сказал. Он в который раз проглотил эти слова, но сейчас впервые ощутил желание ими блевать. — Но ничего, сын мой, — улыбка Сатаны не была похожа на нормальную улыбку. Это было похоже на полубезумное предвкушение. Он прикоснулся к железной двери, и в ту же секунду оттуда послышались лязги, рычания, животные вопли и визги. Дверь была мощно запечатана заклинаниями, однако она всё равно пошатнулась от множества тел, напирающих на неё с другой стороны. Она едва не выпала. И в какой-то момент внутри у Люцифера всё замерло, когда вместе с рычанием дверь чуть не открылась, и из неё показался чей-то крючковатый палец. Сатана, коротко засмеявшись, толкнул дверь рукой, и остаток пальца упал на пол. В ту же секунду послышался бешеный высокий вопль. На пол начало падать, кружась в воздухе, белое перо, однако палец Сатана, вспыхнув огнём, подпалил его, едва прикоснувшись. Сатана снова обернулся к нему. — Отправляйся, сын мой, по делам. Сегодня мне нужно триста душ. Не дыша, Люцифер поклонился: — Конечно, отец. * * * — Всем спасибо за помощь, юные ангелы, демоны и Непризнанные, — звучный голос серафима Кроули разносится по залу, и прозрачные голубые глаза оглядывают всех по очереди. Стоит полная тишина. Допрос всех закончен. Теперь начнутся разборки. Поиски той твари. Белый костюм бескрылого серафима, стоявшего на возвышении, мозолил глаза. — Я искренне надеюсь, все из вас сказали правду. А также, что все успели попрощаться с вашими друзьями, Лорой и Энди, потому что мы забираем их тела на расследование, которое объявляем открытым с этого дня. Мы вводим меры предосторожности, такие как ограничение прогулок по саду и комендантский час в восемь часов вечера. В это непростое время всем нам нужно держаться вместе, потому помимо усиления охранных заклинаний школы мы выставляем дополнительную охрану — два архангела и архидемона. Мы найдём это существо. Желаю вам удачи, дети. Это становится серьёзным делом. Уже два убитых Непризнанных в школе. Сейчас все они стояли бледные и испуганные. Кроме того, ограничения никому не понравились. Дино услышал недовольства из разговора ангелов и демонов позади него. И это ничего, помимо их несерьёзности и явного неуважения правил. Это бы не разозлило Дино и не вызвало ничего, кроме закатывания глаз. Если бы они не продолжили: — И всё из-за каких-то Непризнанных? Шепфа, это просто смешно. Кому вообще есть дело? Это вызвало взрыв в груди и желание на них накричать, чтобы вставить мозги на место. Наверное, Дино бы, как и все, мало обращал внимание на Непризнанных, если бы не бледное лицо Вики, которую допрашивали больше остальных. Она помнит лишь то, что схватила Меч Лжи, но утверждает, что это она убила Лору. Слава Шепфе, все поняли, что это неправда. Слава Шепфе, что у них хватило мозгов. Ангелы из Главного дома в школе раздражали. Раздражал серафим Кроули, сейчас спускающийся вместе со своей охраной. Раздражали кирпичные лица архангелов, стоящих теперь возле входа. Потому что Дино чувствовал, что он будто снова в Раю, в этих душащих белых стенах, стенах одинаковых домов и в клетке из строгих взглядов со всех сторон. Будто он будет через секунду вынужден отчитываться, как прошла его неделя и каковы его успехи в учёбе. Раньше он не знал, что может быть по-другому. Но когда он впервые попал в школу, где можно было почти всё, даже общаться с демонами, он был в шоке. Конечно, ему было меньше дозволено, но всё же. Тем хуже возвращаться в райские города и видеть главных. Он видел, что отцу это тоже не по нраву — он, весь напряжённый, исподлобья следит за серафимами, бывшими коллегами. Школа была каким-никаким домом, в который сейчас забрели чужаки. И Дино было трудно вдохнуть в этих стенах, пока они дышали с ним одним воздухом, смотрели на него, видели его. Следили за ним. Точно он потенциальный преступник. Точно как в Раю. Он не был преступником — это было приёмом внушить страх. И самым ненавистным было то, что это работало. Едва серафимы покинули школу, Дино подходит к отцу и говорит: — Отец, могу я пойти потренироваться? Это вызывает лёгкую улыбку на лице ангела Фенцио. Будь Дино чуть меньше на взводе, он бы словно осветился внутри. Но сейчас он оглядывался на архангелов, бродящих по школе, и становился комком дёргающихся нервов. Скорее бы уйти. Скорее бы просто вдохнуть свежего воздуха. — Иди. Недолго. И будь осторожен. Дино вылетает из школы, как пуля. На выходе его задержали два архидемона, не желая выпускать, но потом Фенцио на них гаркнул, и он вышел. Школа превратилась в какую-то тюрьму. Даже опасность, таящаяся за пределами её стен, была лучше, чем бесконечная слежка. Хотелось вздёрнуться просто им назло. Или просто заорать. Или дать ногой по их бесстрастным лицам. Что бы сказал отец? Кровь бунтовалась, а сердце не справлялось с нагрузкой. Едва почувствовав холодный воздух в лёгких, Дино начинает успокаиваться. Потихоньку. Мышцы слегка расслабляются, когда он начинает, как остервенелый, тренироваться. Наклон. Поворот. Кувырок в воздухе. Дыхание успокаивается. Кожа потрескивает. Паника отступает, когда он раскрывает крылья и устремляется в воздух. Мысли тоже очищаются, стоит ему оказаться полностью одному без чужих глаз, и за прошлые провокационные мысли становится стыдно. Он не должен был думать о таком. Отцу не должно быть за него стыдно. — Тоже не нравится, когда на тебя пялят со всех сторон? Белые крылья вздрагивают, и, обернувшись, Дино сталкивается с Люцифером. О Шепфа, за что? Сразу же хочется спрятаться, раствориться между молекул воздуха. Сбежать. Только бы не видеть этого того самого взгляда, будто он видел его слабым и будто бы знал о нём что-то, что не знали другие. Потому что это не так, чёрт возьми! И снова этот дурацкий взгляд, от которого бросало в жар и становилось так неудобно в собственной шкуре, что хотелось из неё выйти. Он сбегал. Он вообще не разговаривал с ним. Не видел его. И так было удобнее, притворяться, что его не существует. И вот он перед ним, спрашивает какую-то ерунду, говорит не то, что нужно, смотрит не так, как нужно, и разворачивает войска в Дино, будит в нём панику… Всё идёт по причинному месту. Люцифер просто вжирается в него взглядом, и Дино хочется заорать. Что ему нужно? — Если они хотят, чтобы я разделся, могли просто об этом попросить, — усмехается Люцифер, а Дино ничего не говорит. Он просто висит в воздухе, а потом сглатывает, отворачиваясь. Порывы злого ветра заставляют его рубашку колыхаться, биться о кожу, а волосы вылетать из пучка. Всё так безнадёжно портится. Ему было неудобно так, словно Люцифер и правда сидел под его кожей, ожидая момента, чтобы убить его изнутри. — Я здесь тренируюсь, — глухо говорит Дино, не смотря на него. Но он всё равно слышит, как он фыркает. — И что? — Убирайся, — взрыкивает Дино. Но, не дожидаясь этого, сам летит от него подальше. Только бы подальше. Он летит так быстро, как только может, к своему дереву, почти молясь внутри, чтобы этот придурок от него отстал. Но когда он опускается на землю, глубоко, учащённо дыша, конечно, этого не происходит. Конечно, он возвращается, потому что он всегда делает, как ему вздумается и плюёт совершенно на всё. Люцифер опускается рядом с ним, и прежде, чем он успел открыть свой рот, Дино поворачивается и резко спрашивает, кажется, впервые за несколько дней прямо посмотрев в его глаза: — Что тебе от меня нужно? Если ты думаешь, что теперь можешь меня чем-то шантажировать или ещё как-то издеваться, или — не дай Шепфа — ты вздумал, что мы можем стать друзьями, забудь об этом. Сейчас же. Ну же, проваливай! Сердце билось, как бешеное, о рёбра. Дино едва успевал переводить дыхание, как его снова не хватало. Он почти орал, боги, потому что чувствовал себя открытым. Лишённым кожи. Абсолютно беззащитным. Он ждал насмешек. Ждал гнева. И когда наступает тишина и они просто смотрят друг на друга… ничего не происходит. И эта тишина оглушает, разрывает перепонки, и всё вокруг словно ломается. Это много, много хуже, чем гнев, потому что Люцифер просто открывает рот, впервые не находясь со словами, и смотрит на него очень странно. В этом взгляде нет ни насмешки, ни желания поиздеваться, ни какого-либо подспудного дна. Именно это Дино и пугает так, что всё внутри обрывается и холодеет. Господи. Как будто он действительно подумал о том, что они могут стать друзьями. Дино смешно настолько, что хочется блевать. Больше хочется биться башкой об дерево, конечно. А потом демон оживает и, словно всё ещё не зная, что сказать, говорит первое попавшееся: — Дьявол, какой же ты придурок, ангел… И в следующий миг в его глазах появляется что-то типа: «Ну да, я хотел поиздеваться, и что?». Пока ещё лёгкая злость, но Люцифер сжимает кулаки. Но Дино ничего не успевает ответить, потому что его что-то сбивает с ног. Какого чёрта? Из лёгких выбивает воздух, когда ангел падает на землю. И словно в замедленной съёмке — какая-то быстрая тень, что-то визжа, отлетает снова к дереву, из-за которого появилась. Словно в замедленной съёмке Люцифер открывает рот, и его лицо меняется по щелчку. Он подлетает к Дино и поднимает его за руку. И оба забывают, что им нельзя друг к другу прикасаться. Без всяких глупых законов. Просто нельзя. Оба охватывают глазами пространство вокруг, сосредотачиваясь вмиг. Начинает потряхивать. Что-то подсказывало Дино, что это то существо из поезда. Ясно, где оно поселилось, — возле его дерева. Ангел и демон становятся друг к другу спиной, не зная, чего ожидать. Где оно? — Ты видишь его? — кратко спрашивает Люцифер. — Нет. В следующий миг что-то быстрое и бешеное пролетает мимо. Парни вертятся вокруг своей оси, стремясь захватить это глазами, но невозможно уловить ни одно движение. — Нужно постараться его поймать, — говорит Люцифер. — Я знаю один способ. В следующий миг он начинает что-то шептать себе под нос, и существо, заорав, подлетает к ним, в гораздо медленном темпе. Дёргаясь так, словно у него совершенно не было костей, и так, будто видео ставят на паузу. Подлетев к Люциферу, оно становится на колени, не переставая орать. Глаза Дино расширяются. Не может быть. Существо, махая человеческими руками с крючковатыми когтистыми пальцами, орёт совершенно не по-человечески. Это был животный вопль, словно скрежечущий гвоздём. Его зеленоватая бледная кожа обтягивала костлявое тело, кое-где виднелись язвы. Абсолютно безумное лицо того, кто был когда-то человекоподобным — рот с гнилыми зубами открыт в крике, синеватые губы, белые слепые глаза, словно он пробыл долгое время под землёй, лохмотья… И обломки белых крыльев за спиной. Это был падший ангел. То, кем они становятся после нанесения стигмат. Но что говорит Люцифер и почему это на него действует? По его лбу течёт пот, когда демон подходит к падшему ангелу и выворачивает ему руку. Он кричит ещё сильнее. Дино не в силах оторвать взгляда. Не в силах пошевелиться. Он словно прирос к земле, едва дыша. — Надолго это его не задержит, — вскрикивает Люцифер, — найди оружие, сейчас же! Дино ещё несколько секунд смотрит на эти сломанные, даже не вырванные до конца крылья. Он не слышит криков Люцифера. В ушах будто застоялая вода. И когда он выходит из транса, становится поздно, потому что падший ангел освобождается от заклятья и, зарычав, прыгает прямо на Дино, пригвождая его к земле. Затылок обдаёт болью. Он смотрит прямо в белые глаза. Чувствует зловонное дыхание. Ему хочется заорать. И он кричит, когда падший ангел кладёт руку со стигматой прямо на его плечо. Даже сквозь рубашку кожу жжёт так сильно, будто приложили раскалённую кочергу. Дино вопит, видя перед собой белые круги. После — видя обрывки каких-то кадров, словно из фильма, словно из чужих воспоминаний, и снова окатывает такой болью, что не вздохнуть, он орёт, орёт, едва ли что-то видя в этих кадрах, которые словно вбивают ему на сторону внутренних век… Стальные щипцы, огонь, бесцветные глаза серафима Кроули, какой-то темноволосый мужчина с тёмными крыльями, чужой смех, много, много боли… Всё заканчивается, когда прямо перед ним падший ангел оказывается проткнут какой-то острой веткой. Он хрипит, застывая, и из него даже не идёт крови. Тело валится прямо на него. Дино словно оглох. Ополоумел. Словно во сне, он выползает из-под костлявого трупа. Словно во сне встречает такой же шокированный взгляд Люцифера и расстёгивает рубашку. Что это за татуировки? Это стигматы. Наносятся ангелам только за самые тяжёлые преступления. От них теряют рассудок. Это самый жуткий вид наказаний. Изначально, с древних времён использовался только ангелами. На демонов стигматы не действуют. Они, кстати, передаются через прикосновение. Говорят, в них заключена частичка Шепфы, но мы слишком слабы, чтобы её выдержать, а потому сходим с ума. На его плече виднелся свежий, горячий знак спирали.