Пламя и мрамор

Когда Люциферу прилетела в окно комнаты записка, воспламеняющаяся в пальцах, он сразу понял, за что отец его вызывает. Ничто внутри почти не всколыхнулось; лишь пальцы, испачканные в пепле, сжались в кулак. Ничего, ему не привыкать — в аду повсюду пепел, падающий на волосы. А эта затея с побегом на Землю была глупой и безрассудной. Люцифер пошёл только от скуки, со-вер-шен-но не задумываясь о том, кто пойдёт ещё. Абсолютно. Он подозревал, что отец, узнав об этом, придёт в ярость. Это вызывало одновременно и взбушевавшуюся кровь, и оледенение, бесконечное оморожение (что было ему совсем незнакомо). Люциферу хочется закрыть глаза, но он растягивает губы в кривой ухмылке. Усилий для этого не требовалось. Он жил в войне. Жил в бесконечном хаосе. Сеять его вокруг было делом совершенно привычным. Как и видеть то, как демоны борются за власть, расчищая дорогу, вырывают друг другу языки, глаза, воруют души, войска, обагряют адские коридоры кровью. Ему это нравилось. Нравилось, что ему не нужно было бороться за власть — она уже в его руках, как бы его не обзывали, каким бы избалованным его не считали. Ни один из них не был выше уровня его ботинок. Его война была лишь против отца, и пока он проигрывал. Он входит в тронный зал, чуть ли не выбивая дверь с ноги — и это всё лишь для того, чтобы скрыть дрожь внутри. Люцифер ненавидел эту дрожь, что появлялась каждый раз, стоило отцу опустить на него взгляд с высоты своего трона. Это был не страх. Точно не страх. Уверенный шаг. Он заставляет себя смотреть прямо в чёрные отцовские глаза. Не опускать головы. С каждым разом он позволяет себе всё больше вольностей, чего бы они не стоили. Они заставляли кровь триумфально кипеть, чувствовать какое-то подобие необузданности. Как, например, сейчас — не кланяться, не обращать внимание на какого-то посла из Рая, стоящего перед троном и что-то записывающего в своём свитке. Встать на шаг впереди этого посла, не обращая внимания на его возмущённый взгляд. Ангелы очень забавны. — Ты хотел меня видеть? — спрашивает он лениво. На лице отца появляется притворно скорбное выражение — он слегка приподнимает брови, и черты его каменеют. Люцифер сжимает челюсти, напрягаясь всем телом. Неудержимая, слегка дёрганая усмешка просится на его губы, но он заставляет себя быть благоразумным. Не всё сразу. Всё внутри сводит от какого-то безумно горячего, лихорадочного чувства. Дино легко подобрал бы этому слово, но Люцифер мало что чувствовал в своей жизни, и потому не знал, как это распознать. Ненависть. Отец изящно приподнимается с трона и взмахивает мощным крылом, заставляя горячий воздух всколыхнуться. Люцифер слегка отлетает назад, и челюсти его стучат друг об друга — он прикусывает язык, на котором чувствуется вкус крови. Но он всё же не падает и снова поднимает подбородок. — О, простите мне моего сына, — Сатана издаёт пару низких смешков, приближаясь к Люциферу. В руках у него золотая трость, которой он бьёт Люцифера по животу. Тот сгибается пополам, и внутренности словно перемалывают в мясорубке. Следующий удар — по челюсти, и голова отлетает назад. А потом Сатана бьёт его по коленям, всё-таки заставляя упасть на колени. Отец смотрит сверху вниз так снисходительно и бесстрастно, с лёгкой усмешкой кладя трость ему на плечо. Грудь Люцифера ходит ходуном от тяжёлого дыхания, в лёгких — словно жидкий огонь, когда он сплёвывает кровь на пол и смотрит на отца исподлобья. От насмешки на лице отца, от этого долбаного снисхождения хочется придушить самого себя. — Я так и не смог привить ему манеры. Он слишком неотёсан. Люцифер вспыхивает. — Я-я… извините, я могу выйти, если вам нужно поговорить с наследником… — Что? «Наследником»? — вот тут-то лицо Сатаны превращается в ещё более холодную и насмешливую маску, брови высоко поднимаются. Он лениво делает полуоборот туловищем, всё ещё держа трость на плече сына, вдавливая её в кость с первобытной силой, хотя со стороны это незаметно. — Умоляю, я прожил несколько сотен тысяч лет, но это совершенно не значит, что я собираюсь когда-либо умирать. И нет, что вы, желанные гости всегда для меня на первом месте. Люцифер подождёт. Трость покидает плечо, и это значит — что ему ничего не остаётся другого кроме как выйти. Словно опозоренный преступник, недостойное аудиенции отца существо, но всё ещё не сгибая спины, со сжатыми челюстями, он выходит из тронного зала. Хочется разбить каменную стену в щепки, но его сил для этого не хватит. Эти стены старше его в несколько раз. — Тебе стоит проявлять уважение хоть иногда, — Барбас. Это её низкий холодный голос звучит из-за спины. В Люцифере волной поднимается кристальное раздражение, переходящее в ярость, и она требует выхода, она сочится сквозь каждую клетку его тела. Он резко оборачивается на обнажённую как всегда демоницу, прямо и неподвижно стоящую перед ним. Как она смеет? Как она может говорить ему что-то — она, подстилка его отца? Это ведь она постоянно шпионит за ним, чтобы докладывать отцу о каждом его шаге. Она и сейчас рассказала ему, где был Люцифер. Она вызывала лишь стойкое отвращение. Прищурившись, он окинул её презрительным взглядом с головы до ног. — Заткнись. Тебе самой бы следовало проявлять больше уважения к тому, кто выше тебя. Потаскуха, — голос его сочится ядом — он почти стекает с его губ, но Барбас плевать. Ни один мускул на её лице не дрогнул, она даже не пошатнулась, стойко вынося его. Лишь сильнее стиснула зубы. — Ты глупый мальчишка, раз не понимаешь, что это всё для твоего блага. Для твоего блага. От этого хотелось рассмеяться — громко, надрывно, до хрипов в горле и разрыва связок. Все такие благодетели вокруг. Когда посол выходит из зала, Люцифер заходит внутрь. На нём поверх кожи до сих пор горит что-то невыносимое, гораздо более горячее, чем адское пламя; оно и служит ему бронёй. «Боль — тренажёр характера», — думает он глумливо, когда трость отца бьёт поддых, лишая воздуха, и снова хочется хохотать. Долго хохотать. «Боль — тренажёр характера», — звучит то самое отцовское в голове, когда Люцифер чувствует удары трости по плечам, по ногам, на скуле. Боль — это ничего. Боль — это такая малость, на самом-то деле. Боль — обыденность. Для него более не существует боли после того, как он сам научился быть мучителем. Лишь поэтому он усмехается отцу прямо в лицо, чувствуя этот кипучий огонь, который хочется выдохнуть, которым хочется опалить всё вокруг. И эта усмешка явно бесит отца, потому что тот откидывает трость и хватает его за горло, приподнимая над землёй, как маленького щенка. Люцифер хрипит, но держит руки вдоль тела. Раз так — ему не нужно дышать. — Ты сбежал из школы, когда тебе было сказано не привлекать внимания, — голос отца звучит будто из самой преисподней, множится другими голосами, принадлежащими его многочисленным маскам и обликам. От этого голоса ад едва не сотрясается, а грудь Люци вибрирует. — Но не поэтому ты глупец. Ты сблизился с ангельским мальчишкой! Сатана отшвыривает его. Люциферу на секунду кажется, что ад сотрясает гром — до того ошеломительны были слова отца. Сблизился с ангельским мальчишкой? Он явно ожидал не этого. Всё внутри замирает, обмирает, падает, когда внутри звучит лишь одно имя (Ди-но), и он выдыхает. Нет. Нет-нет-нет. — Ты думал, я спущу тебе это с рук? — отец ходит вокруг него, пока в Люцифере всё мечется и ломается от паники. — Как же вы отвратительно очеловечелись, молодёжь. Смотреть противно, — презрительно выплёвывает отец. Люциферу вдруг невыносимо хотелось заорать. — На хороших и праведных потянуло? Так у вас там, молодёжи? — О чём ты говоришь? — спрашивает он. Старается спросить — хлёстко, с недоумением, будто реально не понимая, с чего такие сомнения, но на деле получается чуть ли не дрожаще. Внутри поднимается буря, разрывает по швам стальную грудь, делая её мягкой и мясной, и он совсем не знает, что с ней делать. Эта буря кажется страшнее гнева отца. Ему хочется умолять, но он не знает, о чём. Только не заходи в сознание. Только не смотри… только не трогай. У него чувство, будто его тело медленно отмирает, разлагается. Люцифер не может дышать. — Ты слаб! Ты жалок! — ревёт отец, снова приближаясь к нему и на этот раз ударяя кулаком по лицу. От массивных колец кожа лопается, разрывается, и течёт кровь. Королевская. Люцифера тошнит от неё. Ты слаб. Он почти застывает, но не может из-за осыпающихся ударов. Они вдруг кажутся такими неважными, почти неосязаемыми прикосновениями из-за внезапного осознания, а потом — из-за волны протеста по телу. Нет. Нет. Люцифера едва не разрывает пополам, когда он рычит, как дикий зверь, почти себя не чувствуя: — Нет! Он не слаб. Это неправда. Ему хотелось орать, орать до посинения. Хотелось даже почувствовать долбаные удары на своём теле. Всю свою жизнь он терпеливо жил этими ударами, от боли до боли, думая, что наследник Ада обязан это терпеть, что это — побочные действия от того хорошего, что его ждёт. Но потом он понял, что хорошего не будет, потому что отец не растил его даже как наследника. Он был хуже слуги. И всё же его разрывало напополам от желания вывернуться наизнанку, лишь чтобы доказать ему, что он не слаб. — О, то есть, я могу?.. — он отпускает его и берёт за подбородок, заглядывая в глаза, пытаясь заглянуть в него, но Люцифер отшатывается — непроизвольно, с первобытным страхом, инстинктивно. Это ничему бы не помогло, и отец бы обязательно ворвался в его сознание, но тут двери распахиваются и два демона-охранника вводят в зал пленницу, которых Люцифер замечает краем глаза. Отец легко отвлекается, будто ему совсем плевать, и глядит поверх Люцифера, радостно хлопнув в ладоши кровавыми ладонями: — Что ж, сын, моя аудиенция закончена. Я должен встретиться с ещё одной очень желанной гостьей. Он вышвыривает его. Как… котёнка. Пламя унижения прокатывается по телу Люцифера, когда он резко отворачивается. Он хочет уйти — быстро, сохранив остатки хоть какой-то гордости. Ему всё ещё хотелось раздробить кулаки в кровь, всё ещё хотелось уничтожить весь мир, но только не здесь. Люцифер резко останавливается, когда видит, что это за пленница. Кали. Её под руки держат охранники, и она выглядит так, будто саму себя сейчас бы не удержала. Измученное костлявое тело в почти изорванном балахоне. Она словно растеряла весь свой многоликий облик, оставшись в образе земной женщины. Хрупкой и поверженной. Бессильная, иссушенная, она будто уже не чаяла выбраться. И глаза. Эти чёрные глубокие глаза с усталым укором смотрели на Люцифера, чуть не пошатнувшегося от боли всей мира в этих глазах. Он задрожал. Это ты виноват, пернатый мальчик. Все мои беды из-за тебя. Всё пролетело у него перед глазами. Она всегда говорила, что ненавидит его, его, отродье народа, заставившего её прятаться и скитаться по всему свету, сделавшего её забытым изгоем. И всё же она пустила его к себе на порог, пусть и говорила, что так возвращает долг. И всё же она каждый раз брала иголку и забивала новыми и новыми татуировками его старые шрамы, возвращая долг много, много раз. Люцифер спас её однажды от демонов, чуть ли не целым войском накинувшихся на неё, но какая, к чёрту, разница, если он был настолько глуп и эгоистичен, что снова и снова сумасбродно и легкомысленно приходил к ней? Она чуть ли не гладила его по голове, обречённо вздыхая (погладила бы — да он бы откусил ей руку), и вот где она теперь. От его рук погибает всё. Озверев, он выскочил за дверь. * * * Люцифера лихорадит, бросает то в жару, то в холод, когда он бьёт кулаками ствол ивы. Он дрожит, дрожит от бессилия под низко нависшим серым небом, один во всём этом месте. И орёт. Горло чуть ли не хрипит от надрыва, его сводит до спазмов и боли. Вопль получается животным. Но легче не становится. Он всё ещё не может дышать от сковывающего бешенства. Он кричит, и только потом понимает, что не один. Его сбивает потоком чужой энергии, каждый компонент которой был знаком как собственный. Солнечной, чёрт её дери, энергии. Ну только тебя здесь не хватало — Люцифер устало зажмуривается, и в груди что-то сжимается. Дино стоит сзади. Не близко, не далеко — но такое чувство, что так близко, будто опаляет спину. Его энергия не колышется, она недвижима. И Люцифер — замирает. Кажется, если не двигаться — то всё вокруг замрёт вместе с тобой, всё само собой исчезнет. Останется лишь эта согревающая солнечная энергия. И персиковый запах. — Ты в порядке? — голос Дино звучит растерянно, звучит глухо, и в Люцифере сразу просыпается оно. Резанувшее чувство, от которого он вздрагивает. Понимание, почему он должен злиться — и почему сейчас в нём накапливается яд, почему эти нарывы пульсируют, готовые взорваться. И почему ему хочется слепить мучительно пекущие веки, бесконечно слушая это «Ты в порядке?». Почему ему так больно слушать это. Но всё равно хочется. Он оборачивается с больной усмешкой поверх дёргающихся кровавых губ, с гневом, вырывающимся из колющихся пальцев. И Дино — Дино с расширенными голубыми глазами яснее, чем само небо — не отходит на шаг назад. Он сканирует его раны. Люциферу хочется стоять так вечно — дать ему рассмотреть всё, что он хочет увидеть. И это же заставляет беситься. Он знает, чего ему стоило задать этот вопрос, полузадушенный, хлипкий. И он сразу же испугается. Глядя на него, Люцифер не понимал, почему так. Почему его всего сейчас рвёт изнутри, почему ему самого себя хочется приложить головой об стенку. И ему хотелось заорать: «Нет!». Он не слабый. — Тебе это так интересно? — спрашивает он. Ядовито усмехается. И продолжает ухмыляться нагло, даже когда ангел слегка шарахается назад. Он отрицает, что всё в нём падает и потухает, когда Дино опускает на секунду глаза вниз (в эту секунду словно пропадает свет), когда тот снова прячется в свою броню, поджимает челюсти и поднимает на него хмурый взгляд. Люцифер клоками вырывает из себя пульсирующую ярость: — Не слишком ли много ты на себя берёшь? Грудь Дино судорожно поднимается. Ну да. Давай. Давай. Ударь его, ты же хочешь. — Я думал, из нас ты более приставучий и лезущий в душу, — отбривает он, и Люцифер приподнимает брови: — О, да ладно, я просто проявлял вежливость. С жалкими сыночками отцов, которым они не нужны, так и обращаются, знаешь ли, — поспешно, сквозь стиснутые зубы выпаливает он прежде, чем передумать. И почему-то говорить это физически больно, словно всё тело сопротивляется. Ему плевать — твердит он, когда на лице Дино сначала появляется до жути беспомощное выражение (и тогда — в этот краткий миг — ему хочется заткнуться, раскрыть глаза, ударить себя). Но потом ангел делает глубокий вдох, режет его взглядом, от которого в обычные дни хочется беззлобно, даже ласково рассмеяться, и выбрасывает кулак ему в нос, переломанный за сегодня уже много раз. Боль от Дино почти не ощущается. Зато его взгляд будто сдирает с него всю кожу, от него хочется выть. Ударив его, Дино отворачивается и уходит. Сначала Люцифер замирает от удивления, а потом понимает. Он не хотел его бить. Он просто дал ему то, чего он хочет. Сукин сын понимает его, как никто другой. Но вот уж нет. Не так быстро. Ему, чёрт возьми, мало. С этим подкожным зудом, с этой воющей болью, Люцифер, тяжело дыша, оказывается впереди него. Он ухмыляется и приближается к нему — специально слишком близко, непозволительно, чувствуя его дыхание. Смотря в расширившиеся панически глаза. Да. То, что нужно. Ударь. Разозлись. Что угодно — лишь бы это тянущее чувство прошло. — М-м, твой запах сводит меня с ума, — отвратительно глумливо говорит он, облизывая губы. Похабно, отвратительно. Всё так, как этот праведник ненавидел. Но что-то идёт не так. Что-то определённо идёт, блять, не так, когда он опускает свой голубой взгляд на его рот. Он хотел просто его напугать — заставить отойти, вдохнуть, покраснеть, как он это делал. Заставить разозлиться, спрятавшись в этот свой кокон. Приблизился, оскалился, выдохнул нагло и бесцеремонно прямо в лицо. Но то, как он растерянно начал переводить взгляд с глаз Люцифера на губы (на его губы, чёрт возьми), просто уничтожило Люцифера. Всё разом вылетело из головы. Всё разом стало неважно — и слабость эта дурацкая, и слова отца, и Кали. Вдох застрял в отяжелевшей груди, где исступленно, бешено билось сердце. Взгляд Дино был таким же одуревшим. Таким же пьяным. Люцифер, не соображая ничего, поцеловал его. Его губы на полной скорости врезались в губы Дино — такие мягкие, пухлые на вид, сминая их. До боли, до столкновения зубами. Сейчас он не чувствовал не то что вкуса губ Дино, даже того, какие они наощупь — сердцебиение поглотило его целиком. Он был слишком ополоумевшим. Больным. Всё тело дрожало. Казалось, секунда — оно разорвётся на кусочки ядерным взрывом. Он ничего не понимал. Не думал, потому что разум отключился. Не касался его больше никак — его всего сводило от страха, что Дино оттолкнёт. Вот-вот, прямо сейчас. Не может же он его не оттолкнуть. Но Дино не отталкивал. Он лишь приоткрыл рот, чтобы вдохнуть воздуха. Это скользящее касание тёплых губ пробило Люцифера насквозь, заставило задыхаться в агонии. Он никогда подобного не ощущал. Такого, чтобы умирать каждой клеточкой, каждую секунду. Дино. Не. Оттолкнул. Эта свобода, которую он ему дал, ударила Люциферу в голову, опьянила. Ощущения возвращались, острые, на грани. Агоничные. И Люцифер сгорал. Он проникнул языком в его рот, раздвигая губы. У него был пряный, до одури сладкий вкус, и Люцифер словно не мог насытиться. Он жадно, бешено целовал его, касался языком языка, не понимая ничего, что творится вокруг. Жадно — как путник в пустыне, которому дали воду, но которую тотчас отберут. А ему всё мало. Катастрофически мало. Дино отвечал ему. Отвечал. Несмело, но также дёргано-ненормально. Всё тело Люцифера стремилось к его. Он боялся его касаться — так чертовски боялся — но, ополоумев, притянул его за рубашку. Ближе. Другой рукой обхватил за шею, чувствуя под пальцами прохладную кожу. Он никогда не ощущал прохлады, для него всё было всегда слишком жарко, но Дино… Дино оттолкнул его. Он толкнул его руками в грудь. А Люцифер даже сопротивляться не мог — у него всё ещё был затуманенный взгляд. И пришёл в себя он только когда в лицо прилетел удар. У Дино на лице был весь ужас осознания того дерьма, что они натворили, а Люциферу хотелось усмехнуться, несмотря на то, что всё сжималось внутри. Он посмотрел ему в глаза только один раз. И сразу после этого ангел улетел, ничего не сказав. Где-то вдалеке завывал ветер.