Пламя и мрамор

— Сама Кали. Великая разрушительница. Мать всего сущего, — чёрные глаза Сатаны прохаживаются по телу женщины, что выглядела измождённой, истощённой, но всё равно стояла прямо. Она легко скидывает с себя руки слабых охранников-демонов, а потом изящно приподнимает подбородок и с лёгкой, едва заметной усмешкой глядит на Сатану. Неподвижна, словно камень. Даже сейчас в её лице было вселенское, неколебимое спокойствие, которое не смогут разрушить цепи на её запястьях. — Пернатый человек, — говорит Кали, и голос её звучит низко, мелодично, слегка хрипловато. Безжалостно. Лицо Сатаны искажается. Совсем немного, совсем иначе, нежели у людей — обостряется от ярости и превращается в мраморную маску, что ещё секунда — и треснет. Воздух вокруг неё легонько трещит. В тронном зале тишина, липкая, горячая. Демоны напряжённо стоят по бокам Кали, держа наготове золотые ножи, и она, бесстрастно оглянувшись на них, будто только сейчас их заметив, произносит снисходительно: — Скажи своим зверям, что ваше оружие против меня бессмысленно. Сатана, поднимаясь с места, подходит к ней ближе, принюхивается (Кали не отходит — лишь смотрит в лицо прямо впритык к её), а потом легонько смеётся, обнажая белые зубы: — О-о, я даже сейчас чувствую твою мощь, когда ты так слаба, богиня. Пахнет сандалом, кровью… ты не принадлежишь этому миру, дорогая. Ты здесь чужая. — Этот мир не принадлежит никому, — чёрные, пустые глаза Сатаны встречаются с чёрными глазами Кали, в которых была заключена сама тьма. — Твой отец не создавал его. Вы вероломно его украли и назвались его хозяевами. И населили своими зверьками — человечеством. Сатана приподнимает бровь, а затем снова хохочет, хлопая в ладоши. Он обходит по сторонам Кали и с притворным любопытством спрашивает, растягивая слова, упиваясь: — Как так вышло, что величайшая богиня оказалась в моих руках? Прошло всего три тысячи лет с нашей последней встречи, дорогая. В этот раз всё оказалось слишком просто. Я негодую. — Как так вышло, что любимый сын своего отца оказался в клетке и стал первым в мире злом? — Ты считаешь, что я зло? О, как многого ты набралась от людишек, прячась с ними, Кали. Добро, зло… отец придумал хороший способ ими управлять, и я, по правде говоря, всегда считал это очень остроумным, пока меня не решили выставить вселенским злом, — вся его речь была бы журчащей, спокойной, даже скучающей, если бы не то, как он отломил кусочек карниза. А потом поглядел на этот кусочек будто удивлённо, слегка рассмеялся («Ну с кем не бывает») и выбросил его. — Я всегда удивлялась вам и, в особенности, тебе, Люцифер. — Почему же? — Вы так ненавидите людей, но вы похожи на них больше, чем думаете. Даже сейчас, когда ты… как у вас там? Демон? Сатана медленно повернул голову. Его лицо — воплощение безумия, возмущения, словно Кали нанесла ему самое страшное оскорбление. Он подошёл ещё ближе. — Я? Демон? Как смеешь ты говорить такое мне? Как смеешь сравнивать ты этих… инвалидов, омерзительных уродцев с нами? Это они созданы по нашему подобию, — его голос дрожал, вибрировал от набирающей хода ярости. Он прошипел эти слова Кали в лицо, но она, прямо глядя ему в глаза, ровно отчеканила: — Они — гораздо более удачный эксперимент твоего отца. Поэтому он любит их, жалких, неразумных, больше вас. Больше тебя. — Замолчи! — прогремел Люцифер, взмахнув мощными чёрными крыльями. И тут же возникли клубни дыма, тут же возник грохот — полетели камни. Глаза Сатаны загорелись красным. — Ты слабее любого ангела. Ты растеряла все свои силы, влюбившись в мир людей. Это ты стала жалкой, раз решила спутаться с моим сыном. Привязанность, Кали? Я не ожидал от тебя подобной глупости. — Впервые на её лице появилось какое-то подобие эмоций. Мимолётных, но ярких — будто её ударили в живот. В эту же секунду слои её обликов разрушились, раскрывая истинный, гораздо более уродливый для людей — синяя кожа, несколько пар рук, длинный язык, три глаза. Волосы начали развеваться. Но ровно через секунду она снова стала человеческой женщиной — усталой, худощавой, с уязвлённым взглядом. Лишь глаза отражали что-то похожее на чувства, ведь всё остальное в лице было непроницаемо. — Ты глупец, раз думаешь, что я стану жалеть об этом. Это ты совершил ошибку, родив ненужного тебе сына, а я всегда знала, на что шла, — впервые она посмотрела вдаль, и взгляд её застыл. Она тихо сказала: — Если бы только он знал, что… — Довольно, — сказал Сатана так, словно ему эти слова были глубоко противны, по-королевски взмахнув рукой. — Где твой меч, дорогая Кали? Она усмехнулась уголком рта и снова посмотрела ему в глаза. Пристально, с торжеством, с удовольствием предвкушая бурю знаменитого гнева дьявола. — Я уничтожила его. Ты не сможешь меня убить. — О, мне не нужна твоя смерть, дорогая, — эти слова заставили Кали слегка нахмуриться, очевидно, принося ошеломительный эффект. И Люцифер Первый этим наслаждался. Вдруг на лице Кали появилось понимание, и она опустила взгляд. На ожерелье, висящее на тонкой шее, из маленьких камней цвета слоновьей кости, на каждом из которых высечен какой-то знак. Её рука неосознанно потянулась к нему, защищая его, а глаза вспыхнули. Она попятилась, и снова воздух преломился вокруг неё — она приняла свой истинный облик. Один из демонов кинулся на неё, но она легко откинула его к стене свободной рукой. Сатана снова засмеялся, неторопливо подходя к ней. — Брось, Кали, ты наводила первозданный ужас много веков назад, но сейчас ты утратила свою хватку. — Отойди, — раздвоенный красный язык с шипением показался изо рта. Все три её глаза с безумием глядели на Сатану. Но она была ослаблена. Отходить ей было больше некуда — она металась, оглядываясь по сторонам, но всё было без толку. Она выставила вперёд руку, но из ладони не вырвалось ни искры. Сатана стремительно преодолел расстояние и схватил её за горло, воткнув золотой нож ей в живот. На её губах появилась кровь, и богиня по-человечески жалко захрипела, с ненавистью глядя на дьявола. На её лице впервые отразилась сильная эмоция — боль. Тот с показушной жалостью погладил её по щеке, обхватывая обмякшее тело в объятии: — О Кали, Кали. Ты действительно стареешь, раз тебе причиняют такую боль простые лезвия, — он сорвал с её шеи ожерелье, с любопытством разглядывая его. В её глазах отразилась бездонная тоска и отчаяние. — Я знаю, эта вещица дорога тебе как память. Как напоминание тебе о доме, твоих братьях, сёстрах, муже… — Не смей! — слабо прохрипела она. Люцифер упивался её бессильной яростью. — …но они все мертвы, моя дорогая Кали. Ты привела их в этот мир искать лучшей жизни, но они нашли здесь только свою погибель. И теперь ты совсем одна. Зря ты пришла. Это место никогда не станет тебе домом. На её глазах кровавые, совсем непохожие на человеческие, слёзы. Её голос — словно состоящий из миллионов не сочетающихся между собой звериных голосов — тяжело простонал: — Как и… тебе. Сатана уже откинул её от себя, и охранники подхватили её, снова ставшую человеческой женщиной. — Отведите её в ту же камеру. Прощай, Кали, — он не видел, как в её руке, разрезая ладонь, блеснул осколок какого-то металла, не принадлежащего Земле. Не видел, каким взглядом она его наградила напоследок, прежде чем её увели. Однако не успел он насладиться ожерельем, вертя его в руках, как новую игрушку, как его тут же оповестил вошедший демон: — К вам… гостья, господин. — Гостья? — Сатана едва успел приподнять брови, как в зал вошла ангелица в белых одеяниях. Она обнажила светлые волосы, сняв капюшон. Это была Мисселина. Глаза Сатаны с удовольствием блеснули. Она подошла ближе, стуча туфлями по каменному полу, разнося шаги эхом по огромному залу. Едва она приблизилась к трону — одна сторона её лица плавно изменилась. Левый глаз стал алым. А затем и тело стало изменяться, пока она не приняла облик светловолосого растрёпанного юноши с двумя загнутыми рогами на голове. Его полубезумные глаза оглядывали всё вокруг. — Знаменитое дитя, в котором ад и рай сплелись воедино. Ада, похоже, в тебе всё же больше, — в голосе Сатаны отчётливо слышалось удовольствие. На лице юноши ничего не отражалось, словно он всё ещё был в полусне. — Как тебе тело этой женщины? — Узкое и слабое, — тягуче произнёс он, а потом поднял взгляд на Сатану. — Зачем я здесь? — Мальбонте. Жестокое, наводящее ужас на лучших ангелов и демонов дитя. Легенда, сидящая в клетке так долго, что о ней почти забыли. У нас много общего, — словно заворожённый, в полном экстазе сказал Сатана, приближаясь. Так же, как и Кали ранее, он оглядывал его с разных сторон. — Моё лучшее оружие… — Оружие? — непонимающе, отрешённо переспросил Мальбонте. Он не двигался. Его глаза были стеклянными. — Я не хочу служить тебе. Я не хочу служить кому бы то ни было. — Разве ты не хочешь свободы? — вкрадчиво спросил Сатана, вглядываясь в Мальбонте, но это ничего не дало. В нём ничего не изменилось — лишь глаза стали задумчивее. — Свободы? Я не помню, что это такое. Я ничего не помню о своей прошлой жизни. — Убийство должно было ободрить тебя. Но ты всё ещё спишь. Что же с тобой не так? — недовольно протянул Сатана, рассматривая бесстрастного юношу. А потом молниеносно вонзил когти в грудь Мальбонте, и тот изогнулся, заревев. Его красивое лицо исказила боль. — Почувствуй. Очнись. Ты будешь мне служить! Сатана подал знак одному из своих демонов, и ему поднесли железный обруч, такой старый, что кое-где на нëм виднелась ржавчина. Он вынул когти из кровоточащей груди юноши и надел на того ошейник, произнеся несколько тихих слов. Не успел Мальбонте отойти от прошлой боли, как его снова скрутило. Он упал на колени, корчась от муки. — Отныне ты мой раб, дитя. И ты будешь делать то, что я прикажу. Мир забыл о тебе, Мальбонте. Ты забыл о мире. Но пора тебе напомнить, кто ты. — Да… я буду… — выдохнул Мальбонте, прижимая руки к ошейнику. На его пальцах появились ожоги. — Ты наблюдал за Вики Уокер? Я уже обращался к тебе. — Да… — вдруг его глаза распахнулись, словно он очнулся от сна, и совершенно ясно произнёс: — Та девочка с крыльями цвета пепла? Нет. Нет… я не хочу! Сатана щëлкнул пальцами, и Мальбонте снова скрутило. — Я… я… господин. Сатана свистнул, и где-то вдалеке послышался собачий лай. Через секунду возле Мальбонте появилось два Цербера, обнюхивая его. — Они твои. Ты знаешь, что делать. * * * Всё в голове Дино смешивалось, превращая его в бесформенную кучу чистого ужаса. Это не укладывалось в голове. Оно никак не принималось в его организме за своего; он не хотел принимать его. Ему хотелось выблевать это вместе с кровью. Это. Вопиющее, безобразное, больное, совершенно неприемлемое. Аномальное. Губы Люцифера на его, его пальцы на его шее, его язык — адски горячий, похабно скользящий во рту. В тот момент словно птица, запертая в клетке рёбер, попыталась выйти наружу. И почти вышла — с треском, со сладкой, натянутой болью… Нет. Нет, чёрт возьми. Ты этого не ощущал, ясно? Это даже представить смешно. Забудь об этом (ты и Люцифер— сердце замирает, как по-дурацки звучит). Это как самая нелепая мысль, которая ему никогда не приходила в голову. От которой хотелось хохотать, и хохотать долго. Ему хотелось со всего размаха врезаться в дерево, чтобы выбить эту невыносимую дурь из головы. Тот старый Дино, который где-то далеко внутри был ещё заперт, но почти погребён под новым страхом, сошёл бы с ума, узнав о том, что он натворил. Что. Он. Натворил. И старый Дино орал, насколько это было неправильно (тут даже сама мысль об этом казалась когда-то абсурдом – как он до этого дошёл?), кусал губы и объедал ногти до мяса. Новый Дино ополоумел. Он едва ли понимал что-то. И всё в нём дрожало и обмирало от ужаса. А что, если кто-то видел? Какая разница, если это видел сам Шепфа — его отвратительное преступление? Что, если у него выпадут крылья? Но дело не в крыльях. Конечно же, далеко не в крыльях. Что-то, обжигающее внутренности, соглашалось с пылающей меткой — он это заслужил. Он даже хотел, чтобы у него выпали перья, окрасив белоснежный в кровавый. Все устои рушились в пыль на глазах, учеников в школе убивали, сам его мир становился абсолютно сумасшедшим, но это было слишком. Это было не предусмотрено в его коде; что ему теперь делать? Что ему ощущать? Этот ли жар, который не унял даже полёт под холодным ветром? Эту растерянность? Новый Дино знал, что у него осталось совсем мало времени, и все эти надежды — лишь заигрывание со смертью. Смерть. Оно ощущалось так по-новому. Он знал это, уставясь в серые небеса впервые не с тоской, а с разрывающим желанием плюнуть в них, проткнуть с диким воплем. С ненавистью. Это желание порождало кучу других, противоречивых, ядовитых — делать всё назло. Совершать такие поступки, как поцелуи с демонами. И всё же. Ему нужно было пространство, чтобы вернуться домой. Ему нужно было оставаться собой, чтобы вернуться. Нужна была надежда. Теперь её нет. Разумеется, он оттолкнул его. Ударил. Но только после того, как губы ответили ему. * * * После убийства Дориана все как с цепи слетели. Оказывается, мифический совет всех учителей с серафимами был чьей-то уловкой, и в Раю их встретили очень недоумённо. Фенцио, который остался наблюдать за школой, тоже досталось от убийцы в плаще, когда он пытался остановить его. И он всё ещё на свободе. Ситуация была слишком серьёзной, чтобы ещё и наказывать учеников, которые сбежали в тот вечер из школы. Все были как на иголках. Меры безопасности усилились — архангелы теперь патрулировали школу, ввели ещё более жёсткий комендантский час, приставили охрану к жилищным корпусам, отменили уроки крылоборства и физической подготовки, ограничили спуски в ад и на Землю. Учителя пытались сохранять спокойствие, чтобы не пугать учеников, якобы они «решали проблему» и «всё под контролем», но они явно были в тупике. Каким-то образом просочились сведения, что мальчик, запертый в башне, сбежал. И пошли разговоры о Мальбонте. Никто прямо не говорил, что это он был узником в школе, — учителя всё отрицали, говорили, что Мальбонте — всего лишь легенда, но ученики считали иначе. Много раз у башни ловили отчаянных сорвиголов, желающих познакомиться с Мальбонте. Ученики ходили как в воду опущенные, разговоры стали намного тише. Убийство чистокровного знатного ангела это не убийства каких-то непризнанных. Когда убили Энди и Лору, ангелы и демоны самонадеянно считали, что их пронесёт. Но теперь всё стало намного серьёзнее. И хоть убийства Непризнанных явно не были связаны с недавним (уж Дино знал), никто об этом не подозревал. И потому это пугало сильнее. Если это не падший ангел, слетевший с катушек, то кто это? Всё стало слишком странным. Слишком угнетающим, особенно с архангелами, рыскающими повсюду. Это напоминало о крови, пролитой в стенах школы, напоминало о том, что даже здесь небезопасно, тыкало лицом в этот страх. А если здесь небезопасно, то где тогда вообще можно не бояться? Все пытались делать вид, что всё нормально. Но никто не мог спать по ночам. У Дино вдобавок к бессоннице и иголочному напряжению (сколько он так выдержит?) добавилось чёткое ощущение назревающей бури. Отец постоянно чем-то был занят и даже не вызывал его. Учебный процесс проходил спустя рукава, и большую часть времени ученики просто мотались по школе. А Дино от этого ощущения порой дышать не мог. Это явно ещё не конец. Только к чему готовиться? У него явно было, о чём подумать. О чём угодно — только не о том. Более того, думать об этом было бы преступлением в рамках того, что творилось вокруг. Но Люцифер, как всегда, упивался собственными преступлениями. Что только заставляло закатить глаза, убедиться лишний раз в том, насколько он отвратителен. Насколько он был прав в том, что избегал его. Не смотрел, не касался (Шепфа упаси), находился на параллельной орбите, не пересекаясь. Это безразличие было правильным и привычным, вот только Люцифер был подобен комете, что вот-вот пересечёт его орбиту и разобьёт планету к чертям. Так ощущались его постоянные взгляды, с каждым разом всё злее и злее, буквально вспарывающие кожу, поселяющие там его. Страх за свою планету. Но на совместных заданиях избегать его было проблематично. Особенно, когда он прямо спрашивает об этом. — Мне кажется, или ты меня избегаешь, ангел? — с напускной скукой спрашивает он, попивая из бокала с чем-то красным, а потом облизывая губы. На его коленях сидит какая-то девушка, вторая его рука лежит на её бедре. Его взгляд исподлобья на Дино, снизу вверх вызывающий. Вокруг в клубе громыхает музыка, и Дино не понимает, чего он от него хочет, почему его взгляд такой — словно он что-то делает назло, нарочно. — Ангел? — хихикает девушка, елозя по его коленям. Дино равнодушно окидывает взглядом сие действо, и вдруг натыкается на влажную усмешку демона. Он выдыхает словно бы с удовольствием — и этот тихий вздох на секунду режет, склоняет голову и шепчет ей на ухо, не отрывая взгляда от Дино: — Именно. Самый противный и правильный из них. Дино опускает глаза, не замечая, что пальцы Люцифера едва ли не до хруста сжимают хрусталь. Это становится слишком невыносимым почему-то — словно красный взгляд застрял в груди, и его не выплюнуть. С ним ничего не сделаешь. И это становится проблемой. Это заставляет задохнуться от какого-то мимолётного отчаяния. Будто абсолютно всё потеряно. «Планета», — думает он, выдыхая, смотря в пол. Планета. Музыка смертных слишком громкая, от неё вибрирует в груди. — Мне кажется, или тебе лучше сосредоточиться на задании? — с нажимом спрашивает Дино. На его скулах гуляют желваки. Хватит. Просто хватит. — Плевать мне на задание, — рычит он, и потом смеётся, но этот смех звучит сдавленно, искусственно. «Какой идиот», — думает Дино, закрывая глаза и качая головой. Какой невыносимый идиот. — А вот ты трус. Что? Он сейчас правда это сказал? Ну всё, с Дино хватит. Окатив его напоследок презрительным взглядом, раздражённо выдохнув, он уже собирается уйти из этого клоповника, хоть на секунду подышать свежим воздухом, как горячая ладонь хватает его за рукав. И даже сквозь ткань касание обжигает. Дино оборачивается, чтобы встретиться с таким же злым взглядом, рывком выдёргивает рукав, шипит сквозь стиснутые челюсти: — Не смей. И уходит торопливо, размашистыми шагами. Но не успел он насладиться привычной ему прохладой, как дверь хлопает (перед этим слышатся какие-то ругательства — Люцифер снова поругался с охраной; как это в его духе), и демон, оглядываясь, выходит на улицу. В Дино лопается последняя струна. Его тело само подлетает к его, руки хватают за ворот чёрной рубашки. Он нависает над ним дамокловым мечом. Как скала. Но Люцифер словно не боится напороться, обрезаться. Он смотрит почти с удовольствием, чуть ли не ласкает голодным взглядом. Жарой по коже. И это лишь больше выводит из себя. Ровное дыхание сбивается. Всё снова очеловечивается, теряет свои естественные очертания, и виной всему он. Дино ненавидит его. — Что тебе нужно? Хватит за мной ходить, просто прекрати, — рычит Дино, и голос его сбивается. Крылья трясутся, но только из-за пронизывающего до костей ветра. — Если ты из-за того, что было… — Я думал, ты хочешь повторить, напарничек, — злобно шипит Люцифер, намеренно беся его как всегда. И это было правильным. Привычным. Если бы его злые слова и ядовитый тон не шли вразрез с глазами. А глаза его словно умоляли, чтобы Дино хотел. Словно с напряжением чего-то от него ждали, вжираясь до кости. — Ты ведь хочешь, правда, крошка? Ты ведь хочешь? Дино едва не давится смехом. Он на секунду закрывает глаза в муке. И ненавидит себя за то, что ему нужно напоминать, твердить, бить в подкорку мозга: «Планета. Спасти планету». — Хочу? — глумливо спрашивает он. Голос его звучит устало. — Люцифер, этого хотят только извращенцы. Это ненормально. Они же на разных полюсах, в разных абсолютах. И, открыв глаза, Дино чётко понимает это. Дино чётко понимает: то, что они сделали, — больное и непростительное. Они смотрят друг на друга словно из разных миров. Так и было всегда. Голубое и красное, горячее и холодное. Комета, горячая и нахальная, и планета, чётко держащая свой путь по орбите. Им всегда было тесно в одной вселенной. В груди Дино что-то тянется, тянется, ломается с треском, и это тоже нездорово. — Извращенцы? — переспрашивает Люцифер пусто и растерянно, а взгляд его направлен на губы Дино. Что-то внутри вспыхивает, обжигает; дыхания смешиваются. Это. То, о чём говорил Дино. Только не это. Убери свой взгляд. Убери. И Люцифер, словно слыша его отчаянные мысли, убирает. Только когда он смотрит уже в глаза, Дино видит лишь мрак. Мрак и злость. — Как обычно — ханжеские страдания. Успокойся уже, ангелок, а то я подумаю, что ты девственник. Плевать мне вообще на тебя. И отпусти уже меня, рубашку помнёшь. Дино отлетает от него. Смотрит с неверием, всё ещё оглушённый. Всё ещё словно лишённый кожи и сердца. А Люцифер криво усмехается: — Я обещал тебе… м-м, помочь? Сейчас самое время. Пошли кое-куда. И он двигает с места, куда-то идёт. Дино следует за ним молча, но всё же равняется. — Люцифер. — М-м? — Ещё раз назовёшь меня крошкой, я тебе все кости сломаю.