Пламя и мрамор

Жил-был тысячелетний, вечный Сатана. И была у Сатаны жена. Названная им же жена, которая его женой хотела быть не больше, чем любой демон — человеком. И звали её Касикандриерой. Это имя ей дал Сатана, впервые увидев её в аду и поразившись её красотой. Он был поражён настолько, что чуть не убил своего слугу на месте. Да-да, и Сатана когда-то был таким — простым мальчишкой, бунтовавшим против отца и обезумевшим от желания. Или, что вероятнее, от жажды обладания и бешенства от невозможности этого. У неё были рыжие волосы, гибкая фигура и голубые глаза. Она не была демоном, не была ангелом, не была человеком, но свободно ходила по земле, по аду, раю, словно порхала, хоть у неё и не было крыльев, и удивлялась всему, что видела, словно чужестранка. Никто не знает, откуда она прибыла — вероятно, из тех же мест, откуда и Шепфа. И решила навестить мир, созданный Шепфой. И ей тут так понравилось, что она захотела остаться. Она жила в аду, как демоница, но не желала войны и разрушений. Она любила людей и птиц и отзывалась на любую молитву людей. Тогда люди ещё помнили о ней и боялись дьявола. Поговаривали, что от её шагов отступала тьма, росли цветы, что от её дыхания таял снег, а её слёзы превращались в жемчуг. Она единственная, кто не боялся Сатаны. Касикандриера искренне хотела стать его другом, хотела сделать Ад дружелюбным местом, а не холодным подземельем. Но, хоть дело было несколько десятков тысяч лет назад, дьявол всегда остаётся дьяволом — его не исправишь. Сатана возжелал её и решил сделать её своей женой, не спросив разрешения, потому что всегда получал, что хотел. Мальчишка… Не учёл он только одного — Касикандриера была богиней, а богам свойственна гордыня. Они никому не подчиняются. Она оскорбилась, но не стала уподобляться Сатане и уничтожать всё вокруг, а тотчас же сбежала из ада на землю. От гнева Сатаны и его погони она стала прятаться среди людей, превращаясь то в одного, то в другого, переживая сотни чужих жизней до тех пор, пока не забыла, кто она. Говорят, демоны Сатаны до сих пор ищут её на земле… * * * Клэрина помнила солнце — то, которое светило людям. Когда она была ещё молодой демоницей, которой редко удавалось сбежать на землю (у её родителей был строгий нрав, а она, как назло, была чересчур любопытной), она каждый раз замирала, стоило тёплым лучам коснуться её демонически горячей кожи. В аду было жарко. Но там было темно, и солнечный свет поразил её. Гуляя по улочкам всякий раз, когда ей нужно было соблазнить смертного на какое-нибудь тёмное дело, она забывала о всех заданиях, об аде и просто сливалась с толпой. В первый раз очутившись на земле, в самом центре оживлённого города (это был Нью-Йорк 1920 года), она ошалела от красок, цвета, запахов. Она изучала людей по учебникам, по рассказам учителей, и в школе представляла их совсем иначе — будто они какие-то куклы, едва ли живые, слушающиеся любых их приказов. Глупые червячки без сознания, хотя и с какой-то приносящей им только беды, ненужной частью — душой. Именно этой душой вертели бессмертные, как хотели. Но каково же было её удивление, когда первый смертный (она запомнила его лицо на всю жизнь — красное, одутловатое лицо мужчины в смешной шляпе и костюме), с которым она столкнулась, накричал на неё, обозвав идиоткой и сказав, что у него миллион дел на работе, что он спешит. И вообще — всяким неуклюжим девицам лучше ходить по краю тротуара. Она обернулась — и у каждого смертного были какие-то эмоции на лице. У кого-то озадаченность, у кого-то мечтательность, у кого-то веселье. У каждого из них была жизнь. Было сознание. Была осмысленность на лице. Второй поразившей её вещью было то, что на смертных было трудно влиять. Они не слушаются приказов, если не использовать способности, им нужны аргументы, причины. Они сомневаются. В ту же свою первую вылазку она попыталась обокрасть автомат с газировкой, и какой-то парень, рассмеявшись над чудачкой и покрутив у виска, дал ей несколько монеток. Она полчаса крутила их в руках, а в школу вернулась со смешной шляпой на голове. Её жизнь не была великой, не была опасной, какой была жизнь большинства бессмертных. Как её представляли люди (её забавляло их восхищение перед сверхъестественным, забавляло то, как они представляли их). И именно такую жизнь хотели прожить её сородичи — достичь славы, власти, богатств, сместить Сатану или даже Шепфу. Нет, она была простой учительницей. Но даже это было много для неё, Клэрины — дочери демона Престона, никому неизвестного и постоянно тыкающего её носом в отсутствие выдающихся способностей. Постоянно тыкающего её носом в её странность, с самого детства. Клэрину не интересовало ничего — ни слава, ни почести, ни битвы. Она играла с монетками, воровала земные вещички и танцевала под солнечными лучами. Она не чувствовала родства со своими сородичами (может, дело было в том, что всю жизнь она прожила в одиночестве), зато, когда она увидела людей, её прострелило узнаванием — словно она уже знала их когда-то в прошлой жизни. Их мир было гораздо интереснее, чем тот, в котором она жила. Она постоянно тосковала по их солнцу. И у них была душа. Правда была в том, что они не хуже бессмертных. Они гораздо лучше, и бессмертные ненавидели их только потому, что завидовали их душе. Да, она была странной и не очень хорошо умела общаться. Но то, что она была глупой, это она поняла только перед смертью — когда Фенцио сворачивал ей шею. Да, её жизнь не была великой, но вместе с треском ломающихся костей она почувствовала не только физическую боль, но и тоску. Тоску по всему, что она ещё не успела увидеть. Тоску по милым, маленьким, слабым существам, которых ей не удалось спасти по собственной глупости. Ведь она могла поступить по-другому — не орать на Фенцио, а пойти сразу к Геральду, или к Кроули, или… Умирая, она думала о своём солнце — холодном, но греющем белую из-за подземелий кожу. * * * Сделав глубокий вдох, она открыла глаза и закашлялась, словно её лёгкие, давно заплесневевшие, долго не наполнялись кислородом. Над ней было голубое небо и солнце. А лежала она на жёлтой, влажной траве. На ней были потёртые джинсы и белая кофточка, испачканная в районе груди запёкшимся красным. На тонких белых пальцах — точно такой же ржавый цвет. Воздух ощущался совершенно инородно в её теле. Очнувшись, она ошалело задвигала зрачками. Сердце билось быстро, словно вот-вот разорвётся. Словно давно отвыкло от такой нагрузки. Она ощущала каждый его мощный толчок, ощущала металл, застрявший в нём, причиняющий боль, ощущала, как кровь начинает разгоняться по телу теплом, но её всё равно трясло. Она… кто она? Это тело… оно было как тело деревянной куклы — двигалось еле-еле, не слушаясь её. Словно не принадлежало ей вовсе. Глаза, ресницы, руки, ноги — она чувствовала каждый сустав, каждую мышцу, каждый палец. Кровь… откуда кровь? Откуда она здесь? Она не помнила ни цвета своих волос, ни цвета глаз, ни их разреза. Она прикоснулась к лицу, как к чужому. Еле-еле поднялась с места. Это было какое-то поле, вокруг, не встречая препятствий, свистел ветер в тишине, а где-то вдалеке лес стоял тёмной стеной. От него в небо поднимался дым. Вдруг она ощутила на себе чей-то пристальный взгляд и обернулась. Позади неё стоял старик в каких-то лохмотьях и смотрел на неё голубыми, как небо, глазами. Белая борода, белые брови. И лёгкая улыбка на губах. — К-кто вы? — спросила она на каком-то странном языке (она даже не знала, что умела на нём говорить) и словно впервые услышала свой голос — чуть низкий, хриплый и мелодичный. — Что я здесь делаю? — Тебя зовут Касикандриера, — сказал старик на том же языке. — В прошлой жизни тебя звали Клэриной, и ты была демоном. В позапрошлой ты была человеком, и тебя звали Лин. Но в действительности ты не демон и не человек. — Тогда кто же я? Он, кряхтя и опираясь на какую-то палку, подошёл ближе. Достав из кармана что-то, он протянул ей. Это оказался медальон в форме странного голубого глаза. — Пора тебе вспомнить. * * * Падая на пол в тронном зале Сатаны, Вики Уокер не думала, что когда-нибудь сможет открыть глаза. Но открыла. Было ли это благословение Шепфы, было ли это проклятьем — но она открыла глаза. Но она дышала. С болью в разорванной, небрежной ране, с болью во всём теле, с хрипами — она дышала. Воздух душил, искрил в глотке, обжигал внутренности, и так она поняла, что она ещё в аду. Но поняла она это где-то на уровне подсознания, на подкорке мозга. Сознание же её было затуманено болью. Перед глазами плясали круги, всё вокруг кружилось… её несут? Её куда-то несут, но ей так всё равно. Огни… эти огни. Они были похожи на крылья, на рога, на шабаш танцующих в ночи ведьм. Она плыла по небу звездой, а вокруг звёздная пыль, и она сыпется ей на кожу, и так жарко, так жарко… Огни не прекращали своё движение, даже когда её внесли в холодную камеру — она не почувствовала смены температур. Судороги прокатывались по всему телу. Боль означала, что она ещё жива. «Но, — еле-еле, тихо, но пронзительно-щемяще и осознанно мелькнуло, — лучше бы я была мертва». * * * Время прекратило своё движение, остановившись в одном мгновении — этой бесконечной боли и затуманенного разума. Она не знала, сколько она так пролежала. Она не задумывалась о том, что должна регенерировать, что должна умереть — она была где-то на границе миров, где сталкивалась жизнь и смерть. И она не хотела, чтобы это прекращалось, потому что ей снился отец. Живой, словно бы он действительно стоял на расстоянии вытянутой руки, гладил её щёку шершавой ладонью и целовал лоб. Его лицо было таким чётким, хотя в её сознании оно почти не сохранилось. Он утирал её слёзы. Но она начинала приходить в себя — сначала урывками, редко, едва понимая, где она. Тогда она чувствовала холод камня, на котором лежит, тогда она видела тьму вокруг и слышала бешеные крики, визги и лязги цепей где-то за стеной. Тогда же она слышала, как открывается огромная дверь, краем глаза замечала мерцание голубого и красного и в ужасе замирала, закрывая глаза, притворяясь мёртвой. Сердце стучало так быстро, что он точно слышал. Он знал, что она живая. Он точно должен её добить. Это от его рук она чуть не умерла. От его присутствия она покрывалась льдом и дрожала сильнее, чем обычно. Но он лишь ставил что-то на пол и тут же уходил. Миска с едой. Она не прикасалась к ней, потому что едва ли могла двигаться. Во снах она видела только его глаза, тот самый нож, с которого капала её кровь — и просыпалась она с криком на губах, который тут же глушила дрожащей влажной ладонью. Просыпалась в новый день с криками грешников в соседних камерах. Но потом к ней вернулась способность мыслить. Если допустить мысль, что она изначально существовала для единственной этой цели — выпустить Сатану из клетки, и нужна была только её кровь, то почему она ещё жива? Разве она не должна была отправиться на свалку, как ненужный мусор? Почему она ещё здесь? Было два варианта. Первый: Мальбонте зачем-то сохранил ей жизнь. Его мотивы были непонятны, а в голове у Вики и так была полная путаница. Он… хотел её спасти? Тогда почему он не отпустил её на волю, а запер здесь? Либо же ему что-то от неё нужно. Но что? Второй заключался в том, что Сатане было нужно от неё что-то ещё. Ну конечно. Она снова была пешкой. В глазах запекло, и она устало прикрыла их. И крепко зажмурилась. Значение в ней имела только её кровь. Она — это кровь демона, кровь человека и кровь ангела. И больше ничего. «Только поэтому ты оказалась в школе. А ты думала, это из-за твоей силы?» Да. Думала. Но ошибалась. Она была ещё более никем, чем представляла себе. Её мысли были в анабиозе. Сама она была в анабиозе и едва могла двигаться, хотя уже пришла в себя. Она не могла думать, говорить, дышать. Но ненавидеть у неё получалось хорошо. Ей хотелось раскрошить свои ногти в пыль, разнеся эту тюрьму на кусочки. Ей хотелось уничтожить всё. — Я вижу, что ты не спишь. У тебя трепещут ресницы. Вдох застрял в груди. И тогда она открыла глаза, понимая, что продолжать спектакль бесполезно. Он стоял на расстоянии нескольких шагов — с мерцающими в темноте рогами. Глаза, сияя равнодушным светом, неподвижно глядели на неё. У него были правильные черты лица — чёткие скулы, не слишком выдающийся подбородок, прямой нос, тёмные брови и пухловатые губы. Ничего выделяющегося. Ничего живого. Он словно был создан, чтобы быть греческой статуей — одной из тех, которые она изучала в университете. Тогда бы она оценила его красоту. Но не имело значения, что бы она подумала. И сейчас вряд ли имеет. Так вот он какой — её убийца, — единственное, что подумала она. Он казался слишком юным, но в нём чувствовалась тысячелетняя сила. Себя же она словно со стороны видела совсем девчонкой, обнимающей колени, раскачивающейся из стороны в сторону, с подрагивающим телом и нервно бегающими глазами. С трясущимися крыльями. Её воротило от собственной хрупкости. — И что? Убьёшь меня? — вылетело у неё. Голос звучал равнодушно, но всё равно срывался. Было чертовски холодно. Но, может, дело совсем не в этом. Под ногтями у неё всё зудело. Она знала, что не убьёт. Какой бы вариант ни был правильным, она всё ещё жива. К сожалению. — Во второй раз ты точно умрёшь, если я это сделаю. Не понимаю, почему ты спрашиваешь. Ты должна умолять меня этого не делать, — ответил он безразличным голосом, но на лице у него промелькнуло словно отстранённое удивление. Вики так и замерла, а потом резко повернула на него голову. По сравнению с его лицом, в ней были заключены все эмоции мира — поражение, щепотка недоумения, боль, гнев. Он робот? Как он… Как он смеет. Каконсмееткаконсмеет. — Мне, конечно, всё равно, — она издала злой смешок, так непохожий на себя, но в тот момент от неё отключили все провода от прибора, поддерживающего в ней жизнь. И — в голове что-то щёлкнуло. Больше она не Вики, трясущаяся над каждым словом и постоянно говорящая что-то не то. Теперь ей вообще всё равно, что она скажет. По её телу прокатывались судороги, но не от боли и не от страха. Она не понимала, что с ней творится. — Но ты же всё делаешь по приказу Сатаны. Почему он приказал запереть меня здесь? Её трясло. У неё было такое чувство, что ещё секунда его молчания — и она сдерёт с себя кожу. — Приказа не было, — наконец прозвучало равнодушное в ответ. Даже так. Вики хотелось рассмеяться. — Тогда почему я здесь? Я же должна была умереть. — Но ты не умерла. Дальнейшего приказа не было, и поэтому ты здесь. Он просто не знал, что с ней делать. В его программе закончились коды, и он вышел из строя. Она всё ещё была мусором — настолько ненужным и незаметным, чтобы даже выбросить его. Ей не должно быть больно. Не должно быть. Но в груди отчаянно закололо. Она вскочила с места, вдруг захваченная чем-то. И подошла ближе — совсем не боясь его. Она бы обязательно удивилась самой себе — в прошлой, той жизни. Но её жизнь не принадлежала ей и удивляться она не смела. Она лишь заглянула ему в глаза — в глаза собственному убийце. И поняла, почему она его не боится. Он не хотел её убивать — ему было всё равно. Он был как камень. Она могла быть какой угодно — в его глазах была пустота. И это развязало ей руки. А, может, в голове отключилась последняя извилина. Она не замечала, что, хоть взгляд его и был пустой, но он внимательно наблюдал за ней. Впитывал каждое её нервное движение, каждое дёрганье и полувздох-полувсхлип. — Великий Мальбонте, — засмеялась она. И голос звучал снова по-чужому — ядовито, хрипло. Безумно. — Знаешь, что о тебе говорят? Что ты был непобедим. Что тебе поклонялись все, кто только встречал тебя на пути. Самое могущественное существо в мире. И что я вижу? Это существо стало послушной собачкой Сатаны, — она снова засмеялась. Перед глазами была пелена. Она не услышала, как её лающий смех превращался в рыдания, в горле что-то хлюпало, а глаза всё внимательнее смотрели на неё. Она просто продолжала отчаянно дышать, пьянеть и смеяться. Она ткнула его в грудь пальцем и захохотала, когда он даже не шевельнулся. В горле было горько. — И что я вижу? Ты, чёрт возьми, даже девчонку, ненужную, как мусор, не можешь убить. Возьми же себя в руки, — и вдруг она, задыхаясь, схватила его руку, в которой был серебряный нож, тут же обжёгший ей пальцы (но она не почувствовала), вспыхнувший в темноте, и приложила его к своей груди. И перестала дышать. Она закрыла глаза, замерев. Сердце — ещё живое — стучало в три раза быстрее обычного. Молчание. Он ничего не делал. Они не двигались. И тогда она возопила во всё горло: — Ну давай, убей уже меня! Возьми себя в руки! Убей! — она закричала так сильно, что перепонки оглохли. Горло свело спазмом, а голос тут же сорвался. Сердце стучало так невыносимо быстро, так невыносимо живо… И так пекло. Зачем, зачем?.. Почему он не убивает. Почему он просто стоит. В этот момент ненависть, захватившая её, была сильнее всего на свете. Она распространялась подобно огню по всему её телу и не касалась только, казалось, Мальбонте. Ему всё было нипочём. Она ненавидела то, насколько он каменный. Сама она сгорала в муках. — Зачем тебя убивать? — Да потому что так надо, да как ты не поймёшь! — воскликнула она, открыв глаза, и из них потекли слёзы. Рыдания сдерживать было уже невозможно — и они вываливались из груди с хрипами, с перебоями, с дрожащими, глубокими всхлипами. — Потому что я мусор! Потому что мир, чёрт возьми, вокруг меня не крутится! Если убить меня — ничего не случится. Никто… никто… ничего. Хватит. Хватит! Убивай же! Он смотрел так долго, что она забыла, что он умеет говорить. Он изучал её беспристрастно, удивлённо, пристально, словно видел какую-то неведомую зверушку. Эта зверушка наставляла на себя его меч и беспомощно, с невыносимой болью смотрела в его глаза сверху вниз. Он забыл, что такое боль, но в тот момент глаза его сами собой расширились. И на секунду, помимо равнодушного удивления в них будто промелькнуло узнавание. — Ты готова испепелить весь мир, но сжигаешь саму себя, — в конце концов, сказал он. — В тебе столько тьмы, что ты не можешь её сдерживать. — Что? Какая тьма? — словно очнувшись, прошептала она, распахнув голубые глаза. — Демоническая. Прирождённая. Я помню её — когда-то она точно так же мучала меня. Они мучали меня, и я мучил их. Их всех, до единого. — Но я… но я не чудовище… — прошептала она, отходя назад. В глазах всё возрастал ужас, а в голове появлялись картинки тех снов, которые мучили её несколько недель. Он смотрел ей прямо в душу, видя её насквозь, и она ненавидела этот взгляд. Она не могла никуда от него укрыться. — Конечно, чудовище, — безжалостно сказал он, словно уронив ей на голову топор. Она раскрыла глаза, а потом зажмурилась, заткнув уши. Но каждое его слово пронизывало её всю. — Ты родилась с этой тьмой. И ты не можешь быть никем другим, даже если очень захочешь. Тебе причинили много… боли, и теперь ты точно не сможешь. Тигр не станет ягнёнком. Нефть не станет молоком. Мир вокруг тебя не крутится? Так заставь его. — Замолчи, замолчи, заткнись! — завопила она во всё горло, не отнимая рук от ушей. Тогда она схватила с пола миску с едой и швырнула в него со всей дури. Она не попала в цель, а только ударилась об стену со стуком. — Уходи сейчас же! Уходи, уходи, уходи! Уходи! Когда он ушёл, она уткнулась головой в колени и завыла. Раны от слёз защипали. Она не чудовище. Не чудовище. * * *

Всё мерещатся мне дивные Тёмных глаз твоих круги. — Мы с тобою — неразрывные, Неразрывные враги. М. Цветаева

У Люцифера было чувство, что его лишили солнца, и теперь он слепо и беспомощно бредёт в темноте, натыкаясь на острые камни. У Люцифера было чувство, что его потрясли над обрывом, вырвали сердце из груди, а потом бросили вниз. И теперь он летит в пропасть. В тьму. Не успев даже закричать. Даже не сопротивляясь — сердца ведь у него нет. Он так и не смог вдохнуть. В груди жила сдавленная пружина. Там всё было стянуто железом, а перед глазами — тьма. Он ничего не понимал. Он не знал, как смог стоять перед отцом, прямой, оглушённый, ошалевший и слепой, потому что было чувство, что ещё секунда — и ноги подкосятся. Он едва ли что понимал из горделивых слов отца, до него доносились только отдельные отрывки. Отдельные фразы. В голове был туман, в ушах — звон. Он был не здесь. Он больше не жил. Шепфа. Он жил в другом моменте. Он всё ещё кричал какую-то дичь. Он всё ещё смотрел в чужие голубые глаза. Всё ещё падал в бездну — каждую секунду, снова и снова. А в ушах звон, как после взрыва. Этот взрыв вычистил всё. Ничего не осталось — лишь выжженная земля. И гудящие от редкого электричества провода. Люцифер был в прострации. Он был в агонии. Он горел в лихорадке. Его били плетью, раздирали кожу, ломали кости, но он ничего не чувствовал. Он видел лишь голубые глаза и белые крылья. — Начинается новая жизнь, сын мой… Начинается, начинается… новая эра… которую… ждали… приказы… приказы… Слова отца в его наполненных водой ушах сливались в один гул. Он что-то сказал. Чему-то кивнул. Новая жизнь. Новая эра. Новая эпоха. Как это могло произойти? Он же контролировал ситуацию. Он твёрдо стоял на ногах — так он думал. Никакого страха. Ничего. Всё было под контролем. Как это случилось? Оказалось, одной ногой он уже был в пропасти. И единственной рукой, удерживающей его от падения, была рука ангела. Это не он его держал. Это Люцифер вцепился в него до белого каления, до судорог. А он отпустил. Он исчез. Ангел, что ты наделал. И теперь он летит вниз. Он не слышал слов отца, но они проезжались по нему тяжёлыми камнями, бульдозером, прижимая к земле, потому что он никак не мог уйти. Всё, что ему хотелось, — уйти. И лечь. Его словно раздирали изнутри, а отец добавлял. И добавлял. И добавлял. А он даже не мог сопротивляться. — Ты будешь выполнять всё, что я скажу. Удар. Словно огрели хлыстом. Люцифер вздрагивает и еле дышит. Почему ему так невыносимо слушать это? — Ты будешь слушаться любых приказов. Мы уничтожим их. Каждого ангела. Снова удар — и на этот раз изнутри. Голубые глаза. Невыносимые, упрямые. Укоряющие — и полные света. «В людях есть своё очарование». Уничтожать — как это? Его тошнит. — И, сын, — говорит напоследок отец. Люцифер, едва ли что-то понимая, обращает на него взгляд. Он не видит его. Он тонет, он под водой. Он не может вдохнуть. — Я слышал, твоего дорогого ангела схватили и скоро убьют. Птички донесли. Так и должно быть. Теперь в твоей голове нет места всяким глупостям. Твоего ангела схватили… скоро убьют. Этот удар был самым сильным. Люцифер замер. В полной тишине он услышал хрип грудной клетки. Он не смог даже злиться. Он не смог ничего. Только этот жалкий хрип и вздрогнувшие крылья. В довольное лицо отца смотрели глаза растерзанного, загнанного в капкан животного. С разрешения отца он вышел из зала. И только прислонившись к стене, он вдруг осознал. Его действительно больше нет. * * * И полились дни, как патока. Как нефть — потому что тёмные, полностью лишённые света. Ему казалось, он не дышал, а только барахтался в этой нефти. И умоляющий о солнце. В темницах его не было. Он ходил. Он двигался. Он летал. Он поддерживал видимость прежней жизни, но теперь это было только существование. Он говорил себе: «Всё нормально. Всё хорошо. Всё по-прежнему». Но когда он избил своего двоюродного брата за то, что у того не было белых крыльев и голубых глаз, он понял, что кукушка у него слетела полностью. И даже на это было так плевать. На всё было плевать. Ведь у него больше не была солнца. В эти дни он почти забыл, как его зовут, но вдруг услышал своё имя. — Люцифер. Он замер на середине коридора. И сердце вдруг подскочило, словно снова живое… Это он. Он. Сейчас Люцифер обернётся и увидит его. Голубые глаза с тёмными кругами под ними от усталости. Светлые волосы. Белые крылья, слегка мерцающие в темноте. Но обернувшись, он увидел совсем не то. Сердце снова упало. Красные глаза. Цепь на шее. Костлявое тело. Артур. Его двоюродный брат, постоянно шатающийся за ним хвостом. В Люцифере поднялось что-то такое невыносимо страшное, что даже Артур попятился, выставив вперёд руки. Он чуть не зарычал. Точнее — не взвыл. — Эй, эй… чувак… полегче? Я просто хотел выказать своё уважение… Ты знаешь, дядя послал меня на миссию, и я подумал, ты захочешь начистить парочку морд белозадых… Возможно, всё было бы иначе, не заговорив он о войне и об ангелах. Если бы в его красных, поганых, подлых глазах не загорелась жажда крови. Люцифер даже не подозревал до этого, что он так ненавидит красный цвет. Что он ненавидит чёрные крылья. Что он ненавидит всех — чёрных, отвратных, противных, как сажа. Они ничего не стоили. Эта ненависть поднялась в нём резко и неконтролируемо, как пожар. Как и ненависть к разговорам о войне, которые обожал вести отец. Он не мог их выносить. Его тошнило чисто физически. Избивая его, Люцифер чувствовал, как горят костяшки его пальцев. И он бил сильнее, чтобы боль въелась в каждую клеточку, в каждую пору. Чтобы боль стала им самим. Он ненавидел демонов — но сам он тоже был демоном. Он ненавидел ангелов тоже. Ничто в нём не могло вытравить эту ненависть. Ничто не могло её стереть. Но больше всего он ненавидел его — того, чьё имя он даже в мыслях не произносил. Настолько сильно ненавидел, что каждую ночь перед сном (потому что он не мог ему присниться; демонам не снились сны — и это было несправедливо) он воспроизводил по памяти его образ. Настойчиво, даже зная, что это возьмёт его нутро в кулак и отнимет безжалостно дыхание. Каждый чёртов раз. Голубые глаза — усталый взгляд. Тёмные от измождения круги. Светлые волосы, чуть растрёпанные от ветра. Губы. Он, наказывая себя, даже позволял себе каждый раз чуть больше, чем следовало — опуститься ниже, под белую рубашку. Под которой обязательно были острые ключицы, от того же истощения. И он жадно впивался в этот образ, даже зная, что в груди тут же станет жарко. Он представлял то, на что не мог пойти, будь он перед ним в тот момент — он убирал его спутанные волосы со скул и заправлял за ухо. Он клал пальцы на ключицы. Он чувствовал прохладную кожу и то, как часто вздымается чужая грудная клетка. Он видел, как приоткрываются чужие губы — вдохнуть воздуха, выдыхая проклятья, а глаза мечутся от светлой беспомощности к тёмному гневу. А потом он их вовсе прикрывает, делая чересчур судорожный вдох. Откидывает назад голову, приоткрывая беззащитную шею. И на секунду Люцифер воскресал. А потом снова умирал. Каждый чёртов раз. * * * Однажды (он точно не знает, сколько прошло времени), механически шатаясь по каким-то поручениям отца, он заметил в одной из камер Вики Уокер. Он почувствовал слабое биение знакомой малиновой энергии и тут же пошёл на её след. Он не хотел верить, что это она. В голове было пусто и в то же время страх — она словно была призраком из прошлой жизни, в которой если не было просто, но было гораздо проще. Он не хотел её видеть. Но всё же не мог не пойти по её следам, не зная, что увидит. Он посмотрел в маленькое окошко и увидел маленькую свернувшуюся в калачик фигурку со знакомыми серыми крыльями. Что-то дрогнуло внутри. Не от раздражения, а… Он не знал. Но нужно было уходить. Какого чёрта она вообще жива? Отец уже исполнил свой план. — Люцифер? — услышал он слабый знакомый писк, когда уже собрался уходить. Чёрт. Он прикрыл глаза и обернулся. И застыл. Голубые глаза. Принадлежащие ей — но когда он в них посмотрел, он увидел перед собой совсем другого ангела. И всё растворилось. Мираж прошёл, когда она опустила глаза, но не это оглушённое состояние. Однако этого хватило, чтобы прийти в себя. Он заставил себя сосредоточиться и увидеть в ней её. И тут же его охватило раздражение. Она всё ещё мелкая Непризнанная с сахарным сиропом вместо мозгов. Дура. Зачем она высунулась? Неужели она могла допустить мысль о том, что он ей поможет? По-хорошему её нужно убить. Она должна быть мертва, и он с самого начала знал, что так и будет. Но всё, что он сделал, — это посмотрел ещё раз в её глаза и ушёл. * * * Он убеждал себя, что делал это просто так — потому что хотел подивиться ещё раз живучей девчонке, что так бесила его в школе. Убедиться, что она ещё жива, чтобы донести всё отцу и самому вымолить разрешение прикончить её. Только поэтому он ходил к её камере и проверял, как она спит. Когда она дёргалась, он сразу же исчезал. Но тому, что он принёс ей одеяло, оправдания не было. Он думал, что она не замечает его приходов (кроме одеяла), но однажды она сказала угасающим голосом: — Останься. Против воли он остановился. И обернулся. Его утомлённый взгляд встретился с усталым её. Он ожидал увидеть что угодно — страх, ненависть, но ничего этого не было. На него будто смотрела уже не та трусливая Непризнанная — а просто измученная девчонка. У неё было осунувшееся лицо. А на дне умоляющих глаз какая-то щепотка безумия. Она была другой. Как и он. И всё же он хрипло спросил, без сил даже на усмешку: — Не боишься, что я тебя прирежу? Она тоже не усмехнулась. Весёлого теперь тут было мало. В ней было точно так же всё мертво — он почувствовал это отчётливо. — Хотел бы — прирезал, а не ходил каждый день. И не приносил одеяла, — пусто сказала она, опустив глаза куда-то на его грудь. Её зрачки не двигались, как и лицо, а в голосе звучали незнакомые ему раньше циничные нотки. Кажется, вот и настал тот момент, когда в ней умер наивный человеческий цветочек. Он сопротивлялся долго — Люцифер был вынужден признать, что этот цветок был достаточно упрям. Как это — быть хорошим? Он неожиданно испытал нечто вроде уважения, а потом сожаления. Никакие цветы не могут здесь выжить. Он понял, что в ней нравилось ему. Он всё понял. Почему он был так глуп? Вдруг она подняла глаза на него. Её взгляд был удивительно трезвый и твёрдый. Не умоляющий. Не просящий. А просто… Констатирующий. Предлагающий. Без нажима и без эмоций. — Мне нужно с кем-то разговаривать, чтобы сохранить рассудок. Пусть бы даже и с тобой. Так Вики Уокер впервые заставила его нерадостно — но усмехнуться. Он приходил к ней в камеру, открывал дверь, которая могла открыться только снаружи любым демоном, садился на пол, прислонялся к стене. И смотрел на свои руки. Она тоже сидела на полу, иногда окутанная в его одеяло. Всё, что их объединяло, — школа, но для обоих она казалась такой далёкой, что говорить о ней казалось странным. Их разговоры были вообще странными, но это единственное, что держало их на плаву.  — Так та первая вылазка в поезд была специально для того, чтобы натравить на меня церберов? — Да. — Браво. Люцифер не запоминал целиком их разговоры, лишь какими-то отрывками. Им не нужно было в принципе даже говорить, потому что царило какое-то абсолютно иррациональное понимание. Они больше не были теми, кем были в начале. Он знал, что она его не винила за то, что он помогал отцу, но не потому что не ненавидела его, а потому что у неё не был сил на это. И потому что она видела, что он уже не тот. Что он больше не хочет разорвать её вклочья. Но было и то, о чём они не говорили. Это был как секс с проституткой — просто разговоры на час, без особого удовольствия, но необходимые. Он не пытался её спасти, она и не просила. А он не спрашивал, почему она здесь. Его мучил порой этот вопрос, потому что отец явно здесь непричастен — в планах было её убить. Но он не спрашивал. Не пытался спасти. Но и не говорил о ней отцу. Маленькая сделка. — Так мой отец — демон? И кто он? — Не жди, что ты окажешься наследницей великого дома древнего демона. Твой папаша — один из прихвостней отца. Мелкий и ничтожный. Она фыркнула. — Я и не ждала. Он редко смотрел в её глаза. Но когда смотрел — его внезапно охватывало чувство покоя. И он понимал, что он приходил именно за этим покоем. — Что происходит снаружи? Началась война? Что в школе? — Ничего интересного пока что. Ангелы выстроили защиту, но она ненадолго их задержит. Жемчужный город почти уничтожен, но многим удалось сбежать, и почти всем из Совета. Их оборона недолго продержалась. Отец собирает войска и ищет способы прорвать защиту. В школе прячутся ученики вместе с учителями. — А что земля? Он помолчал. — Она скоро будет уничтожена. Но настал момент — и тогда в их разговорах появился он. — Знаешь… знаешь… Дино, наверное, себя винит. Я бы этого не хотела. Он впервые слышит его имя — и позорно вздрагивает. Ошпаривает так, что он, почти забывший, как это, чувствует, как с него на секунду слезает кожа. Как его оглушает. — Почему? — Накануне я призналась ему в чувствах. — А он что? — Он меня отверг. Люцифер хмыкнул. — Никогда не понимал, что он в тебе нашёл. — У меня такое чувство, что ты ко мне цеплялся, просто потому что ревновал. Что сейчас изменилось? Он помолчал. — Он умер. * * * — Ты знаешь, сын, мы делаем успехи. Наконец-то. Ты, должно быть, очень рад. — Безмерно. — Скоро мы вернёмся домой. А пока у меня для тебя есть задание. Мы захватили ещё один портал, прорвавшись сквозь достаточно мощную защиту — портал в Лэнгорию. Чудесное место, насколько я помню… — мечтательно сказал отец, поглаживая кольцо на пальце. — Если бы я мог сейчас его посетить, но всё дела, дела… Эти придурки совсем распускаются, стоит мне оставить их хоть на день. Так вот, Люцифер… ты должен вернуться на тот портал. И закончить, что, возможно, не закончили мои демоны. Ни одного в живых не оставить. Он безжизненно кивнул. Это ещё один способ его казни. Его воротило, но он кивнул. Как трус. Как слабак. Он хотел уже уйти, но отец схватил его за руку и заглянул в глаза. Настойчиво, убеждающе, что совсем ему несвойственно. Должно быть, вид его совсем плох. С тех пор, как всё идёт по его плану, отец стал даже улыбаться. И иногда даже мягче просить его о чём-то, а не приказывать, как слуге. Уже считал себя победителем и был в хорошем настроении. А Люцифер… Люцифер всё ещё катился в бездну. Он был во тьме. И настолько чувствовал себя подохшим, что не ощущал даже, как в нём нарастает ужас. — Это то, чего мы хотели, Люцифер, — с нажимом сказал отец. — Посмотри мне в глаза. Посмотри на меня, — Люцифер просто не мог. Его воротило от одной только мысли. — Посмотри, — зарычал отец, и тогда он обернул своё измождённое лицо прямо к полному тьмы глаз отца. Полному безумия. И снова это ощущение — словно он катится в бездну, стремительно и быстро, а в желудке всё холодеет. — Они заслуживают этого все до одного. Все они бы и нас уничтожили, если бы могли, потому что считают только самих лишь себя достойными почивать на лаврах. Разве ты не помнишь этих чванливых, самодовольных ублюдков? Он помнил. — Я пойду, — сказал он безразлично, выдернул руку и ушёл, поклонившись напоследок. Раньше, когда ему ещё было что-то важно, когда ему было важно мнение отца, он бунтовал. Он привлекал его внимание любыми способами, потому что жгло, потому что пекло, потому что не давало покоя. Теперь не жжёт. Теперь не печёт. Он помнил, но не только одного своего ангела. Он помнил и других ангелов, которые сливались сейчас в одно пятно. Да, они были самодовольными. Да, они были чванливыми. Но он уже не был уверен, что хочет их уничтожать. Он больше ничего не понимал. Всю свою жизнь он слушал планы отца. Каждый раз грозные, каждый раз непобедимые. И каждый раз они проигрывали. Они проигрывали столько раз, что Люцифер перестал их воспринимать всерьёз. Это было не то что игрой, не то что прихотью отца, идеей фикс… он разделял его взгляды. Думал, что разделял. Просто он больше не верил, что они когда-нибудь смогут победить — это казалось чем-то далёким. Он не участвовал в войнах, потому что родился уже после них, но он побывал в дерьме. А сейчас он просто… просто запутался. Победа отца маячила чем-то далёким, в перспективе, ровно до тех пор, пока Люцифер не увидел гору трупов на поле, где должен быть портал. Он не участвовал в войнах, но побывал в некотором дерьме. А он… ангел, он даже в дерьме почти не был. Вот кто мог бы застыть от ужаса. Вот кого могло бы даже вырвать от вида такого зрелища. Да чёрт знает, что могло бы быть с ним, но не с Люцифером. Его просто не должны трогать такие вещи. (И он не знал, почему даже сейчас обращается мысленно к нему). Однако он застыл и не мог двинуться. Целая гора мертвецов. Мёртвых ангелов. Окровавленные доспехи. Окровавленные белые крылья. Лежали и демоны, но в сравнении с ангелами это была просто капля в море. Он не видел ничего подобного. В груди всё стянуло. Отец однозначно решил поиздеваться над ним. Или сделать из него сильного демона. Но, видимо, он был не настолько силён, как он предполагал: его выворачивало наизнанку. Он не мог пошевелиться. Так и стоял, глядя на трупы и чувствуя себя так одиноко среди них, насколько это возможно. Именно поэтому и двигаться не хотелось. И говорить не хотелось. Но вдруг он что-то услышал. Какое-то кряхтенье. Он мигом нашёл источник звука — какой-то ангел поднимался с земли и стонал. Люцифер мгновенно подлетел к нему, на ходу выхватывая золотой нож и приставляя к его горлу. Ангел даже не успел подняться, только на колени, как Люцифер поднял его сам за воротник и прижал лезвие к горлу. Он должен его убить. Он поборет свою тошноту и обязательно убьёт его. Но ангел вдруг взглянул на него измученными, несчастными, полными боли голубыми глазами, и тотчас же рука Люцифера с ножом задрожала. Всё дело в нём, — тут же понял он, и внутри него что-то закричало от ненависти. — Ну, давай, убивай, — прошептал ангел. Я убью. Я убью, — думал Люцифер отчаянно. Он сильнее надавил лезвием на белое горло… Но именно в этот момент, когда он посмотрел в голубые глаза, его прострелило. Это он был виноват. В ту, в их прошлую жизнь, он вообще ни о чём не задумывался. Он пил, он дрался с ангелами, старательно вылепливал свой пьедестал среди демонов и думал, что его всё устраивает. Он был легкомысленным мальчишкой, и он понятия не имел, куда это всё занесёт. Он был самоуверенным, легкомысленным мальчишкой, и он просто хотел поиграть. Поразвлечься с голубоглазым ангелом — даже когда началось всё это. Уже после того, как отец заговорил об уничтожении ангела. Он не мог контролировать свой порыв — и не мог просчитать ход действий на шаг вперёд. Это он втянул его в это. Он думал, что всё всегда останется так просто. Глупец. Лишь поэтому ему так хочется орать. Поэтому всё в нём вопит. Поэтому он не может спать по ночам. И лишь именно поэтому голубые глаза видятся ему теперь везде. Он безжизненно опустил лезвие. Ангел, не веря, поднял на него свои глаза. Только не это. Это было так невыносимо, что Люцифер ударил его по лицу и заорал, не слыша своего голоса: — Уматывай давай отсюда! Быстрее, пока я не передумал. Он не стал дожидаться, пока ангел сбежит, и сам сбежал. Он раскрыл крылья и полетел на небо, не понимая, куда именно. Перед глазами всё расплывалось. Наверное, от скорости и ветра. Он увидел солнце снова, и оно ослепило его. Он почти коснулся его пальцами. Но это был не Дино.