Пламя и мрамор

Воздух, лишённый ненужного кислорода, в аду действовал как самый незаметный яд, убивающий организм подобно чахотке. Люцифер больше не мог его терпеть. Ему постоянно хотелось выкашлять свои лёгкие, вывернуть их наружу вместе с рубашкой. А потом сказать отцу: «Посмотри, посмотри как красиво». Посмотри, что происходит. Посмотри, что ты делаешь. С его разумом творилось что-то неладное — он замораживался, сьёживался, отказывался контролировать тело, отказывался выполнять свои задачи. Всё, на что Люцифера хватало — чужие приказы. Ему было плевать. Просто плевать, кто что скажет, как кто посмеётся над ним в очередной раз. Сыночек Сатаны — его слуга, придерживающий его крылья? Замечательно, как плевать — прямо с небес. Что сделал бы Люцифер когда-то давно? Наверное, вырвал бы сердце или кишки. Всё, что делал сейчас Люцифер, — это кидал незаинтересованный взгляд и шагал мимо, на автомате походкой принца, перешагнувшего бы и собственного отца ради короны. В него могли тыкать любым остриём. Истекая кровью, он бы не пошевелился, чтобы отбиться. Всё, на что его хватало, — стоять рядом с отцом, пока в стенах тронного зала решалось миллион важных дел. Расположение войск, осады ангельских городов, поиск чего-то важного, раздумья, что делать с землёй, переговоры с ангелами. Командующие приходили, отчитывались, иногда получали порцию гнева от Сатаны, уходили. А Люцифер впитывал информацию — безэмоционально, беспристрастно откладывал карту войны в голове, держа там самые важные очаги сражения, сколько ангелов убито, сколько демонов — потери были несравнимыми. Скорее тоже по привычке, как прилежный ученик самого лучшего учителя в мире — Сатаны. Только это был больше не тест. Он его не испытывал, потому что всё по-настоящему. Каким вышел, таким и выживай. Время — смола, которая превратится в янтарь, и заключит его в себе, как мушку. А пока что его засасывало. Он так и барахтался бы в густеющем с каждым днём времени, если бы своими руками не взорвал бомбу. — Какая война, прости, сын? Я ослышался? Взгляд ровно в пол, челюсти ровно по швам, до треска. Руки — закорчервевшие ветви столетнего дерева, устремлённые устало к земле. Поза идущего на казнь по собственному желанию. Поза кого-то, кого нельзя называть. Люцифер не думал о нём больше — честно, от органа, бившего в груди набатом, но его прошибает мгновенной холодной, как Северный Ледовитый, волной дрожи. От того, что он может быть им. Почувствовать себя им. Как это могло бы быть? Остаточные симптомы лихорадки снова охватывают всё тело — так отчаянно, что ему даже не хочется сопротивляться. Ему совсем не хочется сопротивляться. Тогда бы это значило, что он хочет забыть. Он как верёвочный пленник этих ощущений, дёрнут за шею, поманят — и он, задыхаясь, слепо идёт. — Нет, отец. Послушно, как и следует. Взбунтовавшийся комок в горле быстро подавляется слюной. Сердце быстро успокаивается. Посмотреть в глаза только сложно; опять начнётся внутренняя — гражданская — война. Органы, подкожные ощущения в битве со здравым смыслом. — Как это, чёрт возьми, понимать? — он ворчит, слегка взрыкивая голосом, делая вид, что гневается, и тогда Люциферу сразу становится понятно, что на самом деле он не злится. Это даже смешно, но ему полностью плевать. Когда Сатана злится — голос его вкрадчивый, тягучая и затягивающая, как болото, нефть. Сейчас он занят несколько другими делами. Всегда был занят. — Ты повредился рассудком, сын? Потрудись объяснить! — Как ты знаешь, многие дезертируют, особенно молодые демоны. Присяга и клятвы не сильно удерживают их страх. Если на поле битвы будет сын Сатаны как полководец, это вселит уверенность в твоих солдат — боевой дух, если угодно, — настолько равнодушно и убедительно, что вздёрнутая бровь Сатаны и мелькнувшая довольная полуулыбка показывают его одобрение. То самое, за которое он бы собственноручно повыдирал себе перья. А сейчас уважение в негромком голосе так легко подделать. По иронии — именно эта послушность и нужна была Сатане от строптивого сына. А он хотел не этого. Совсем не этого. — Значит ли это, что мой сын сошёл с ума, а, Барбас? — театрально восклицает Сатана и изящно всплёскивает руками. Лицо Барбас, стоящей как всегда молчаливой тенью подле отца, становится в цвет её бельма на глазу и резко контрастирует с полумрачным и тёмным залом. Но Люцифер, направив напряжённо ожидающий взгляд на отца, этого не замечал. Он даже не дышал. — Но мне нравится твоя идея, Люцифер! Ты делаешь успехи. Конечно, ты мог бы прославиться, стать великим и не выходя из Ада, но твоё тщеславие весьма похвально! Готовься к походу, скоро я направлю тебя в гущу событий с новым войском. «Тщеславие»? Люциферу хотелось выскрести это слово диким хохотом из своего черепа, но оно прикипело к костям так, что не отодрать, и теперь только раздавалось постоянным эхом: «тщеславие, тщеславие, тщеславие»… Рим, влетевшая как обычно без стука и даже без поклона в тронный зал, выглядит великолепно даже в чёрном кожаном костюме. Она вообще-то никогда не любила платья и надевала их только на балы, эпатируя публику. В остальное время предпочитала всегда иметь возможность бежать. Её красные, но удивительно живые и хитрые глаза с любопытством обратились на Люцифера, пока она делала формальный книксен Сатане — еле сгибая колени и даже не склоняя головы. — О чём шушукаетесь, мальчики? — сладко спрашивает, улыбаясь, но смотрит остро, как её любимые ножи, которые она носит на поясе. Она всегда удивительным образом в курсе обо всём. — Рим — как обычно врываешься вовремя, — позволяет себе жизнерадостный тон Сатана. Не будь он в таком хорошем настроении, вряд ли Рим осталась бы безнаказанной. Но на ней ничего этого не действует. Она ненавидит подчиняться. — Поздравь моего Люцифера: он стал мужчиной! Собирается на войну. Торжественный тон словно ожидает аплодисментов, оркестра, подброшенных вверх цветов, и только Люцифер чувствует, насколько в нём всё мертво. И холодно. Удивлённый взгляд Рим заставляет его почти чувствовать неловкость, словно он сделал что-то не так. В обычное время он бы в ответ вызывающе осклабился. — С какими вестями ты пришла ко мне? Люцифер, иди готовься к походу. Он выходит, но краем уха слышит негодующий вскрик отца. Ты снова сделала всё не так! Позволила им уйти! И абсолютный спокойный голос Рим, медленно втолковывающий что-то в ответ. Он даже не сомневался, что войну она предпочитала вести по-своему, не считаясь со стратегией Сатаны. Пусть уйдут. У гор я загоню их в угол. Мы окружим их. Мои люди уже изучили горы — скоро мы сделаем обвал. И взорвём. Взрывать она любила — это точно. Уже позже она находит Люцифера в коридоре. Цепко схватывает за рукав и пытливо вглядывается в глаза. — Ты знаешь, что от твоего отца мне тоже хочется либо утопиться в глифте, либо застрелиться, но какого хрена, Люцифер? Молчание. Её тон становится жёстче, и она притягивает его, несопротивляющегося, как барашка на лугу, за воротник к себе, смотрит свирепо и холодно. Мигом обострившиеся черты вываливают наконец наружу все прожитые ею века и тысячелетия. В ответ на это он ощущает остаточное желание топнуть по-детски ногой. Либо усмехнуться так, как её бесит. Ничего из этого он не делает. — Так какого хрена, я тебя спрашиваю, щенок? Хочешь, чтобы тебя грохнул ангел? Да, так я тебе сама могу это устроить… — она начинает уже распаляться, как вдруг зацепляется взглядом за абсолютно пустые глаза Люцифера. И в этот же момент всё понимает, кажется. И выключает свой инстинкт мамочки. На этот раз смотрит так понимающе, что на этот раз свирепо рычать хочется Люциферу. Не смотри на меня. Не смотри в меня. Она выпускает его рубашку из пальцев, встаёт, скрещивая руки на груди, и предлагает буднично: — Не хочешь побаловаться глифтом в последний миг свободы? Можем даже трахнуться. Через два дня я снова полезу в пекло. И в этот момент Люцифер тоже видит её мёртвые глаза. Он никогда не отказывался раньше ни от предложения трахнуться, ни от приглашения напиться. А то, что ангелы называли беспорядочными половыми связями, для демонов было лишь одним из проявлений дружбы, и в этом не было ничего сверх. Не было когда-то. Люцифер не раздумывает ни секунды перед тем, как, криво ухмыльнувшись, покачать головой. Тёмные дуги бровей становятся похожими на коромысла. — Ну и кто она? Или он? — шуточный тон и лёгкая усмешка не заставляют улыбнуться Люцифера. Лишь только какая-то часть его тела, вырванная когда-то (а он и не знал, он и не помнил), забилась фантомной болью. Отрезанная рука или нога иногда болит. Такое бывает. Но тогда почему такое ощущение, словно он весь — голое мясо с содранной сверху кожей? Отложив шутки, Рим вдруг становится удивительно серьёзной. Она смотрит пристально, глубоко, пытаясь то ли раскусить его, то ли передать что-то, что словами не может, перед тем, как наклонить его голову и прошептать то, от чего у Люцифера сначала застынет кровь в жилах, а потом весь мир вокруг зашатается. Что? И после того она кидает последний на него взгляд и уходит, и стук её титановых каблуков, на секунду прорезая жаркий воздух замка, забивает в его голове последние гвозди. С какого-то чёрта он решает попрощаться с Уокер — будто бы это имело какое-то значение. Будто бы их регулярные разговоры имели какое-то значение. Встречая его, она высовывает лицо навстречу звуку его шагов. И выглядит она так, словно подставляет его под ветер, а вокруг только воздух пустыни. Худые призрачные пальцы судорожно обхватывают прутья решётки. Поскольку Люцифер не может смотреть на её лицо, он смотрит на эти пальцы — на то, как они двигаются, на то, как костяшки переходят в ногти, а те в подушечки, и как она стирает их в кровь. — Это удивительно, но за неделю мне показалось, что без твоей постной рожи немного даже скучно, — говорит она, облизывая пересохшие губы. Потом убирает со лба пожирневшие тёмные волосы и морщится так, будто у неё что-то болит. Морщится тревожно, разом делаясь не земной девчонкой, а равной ему. Она и смотрит без привычной подобострастности. И Люцифер — удивительно — не бесится. В этом есть определённое очарование. — Я ухожу. На… войну. — Ему никогда не было сложно чисто физически от каких-то слов, но с недавних пор появилось одно, которое даже в мыслях сказать — значит разодрать гортань. И странно не то, что он боится слова «война», а странно то — насколько легко он говорил то же отцу. И насколько трудно это говорить Уокер. И хмуро посмотреть в её лицо, ожидая чего угодно. Но она только смеётся. Смеётся, совсем не боясь, что их могут услышать, и это — а ещё то, что она легонько бьётся головой о прут — показывает то, как она слетает с катушек. Медленно, но планомерно — как по часам. Тик-так, тик-так, девчонка, запертая в тюрьме, хрипло смеётся, а потом плачет. А он даже ничего сказать не может. — А я только подумала, что ты не совсем мудак, я дура, да? — и утирает слёзы грязным кулаком. Люцифер дёргается, сам не зная для чего — чтобы утешить? Чтобы… тебе не смешно, Люцифер? Не смешно. Особенно когда она истерически вскрикивает: — Только посмей что-то сказать! Ты… бросаешь. Бросаешь меня тут. Господи, боже, — и шепчет, переходя уже в беззвучные слёзы. Как ребёнок. И в этих её хрипах слышно такое отчаяние, что Люцифер хочет уйти. Немедленно, прямо сейчас. В него больше не лезет — его пустота переполнена. Но только он отворачивается, чтобы уйти, не прощаясь, чтобы всё, как она снова кричит, со злостью: — Стой! Ты не смеешь уйти просто так! — и он оборачивается к ней, назад. Он хочет остаться на расстоянии, но она подзывает его нетерпеливо, и он подходит. Подходит до тех пор, пока она не может схватить его за рубашку, как Рим до того, и неожиданно сильно приблизить к себе, чтобы порывисто, почти ударом, прижаться своим лбом к его лбу. Он слышит её прерывистое дыхание и то, как она всхлипывает. В ответ на его растерянное молчание она шепчет: — Так у нас на земле прощаются. — Молчание, а потом отчаянный полухрип-полушёпот, раздавшийся набатом в голове громче всего мира: — Выживи. Выживи, Люцифер. Она трогательно шепчет — ну что за странное человеческое создание — и Люцифер, вовсе не привыкший быть хоть с кем-то, с кем не трахается, так близко, стоит на месте. «Так у нас на земле прощаются». Он не уходит, потому что неожиданно между третьим и четвёртым оседает не бес, а ангел, щекоча пером. Даря что-то такое неощутимое, до странности тонкое и светлое. Так у нас на земле прощаются. Он не уходит, потому что неожиданно взгляд слабой сломленной Непризнанной сбивает с ног своей силой и жаждой жизни. Она смотрит так, будто бьёт его по голове и орёт: «Живи, живи, я тебя заставлю жить!» Ревёт, как маленькая, злится, ломается, а потом снова воскресает и говорит: я и тебя научу. Я и с тобой поделюсь. И Люцифер осознаёт — осознаёт всё про неё в который раз. Он хочет сказать, что вернётся, но не может. Но — вдруг понимает — даже если и не вернётся, ему не надо. Потому что он будет её помнить. Если до этого дни шевелились еле-еле, словно под толщей воды, то теперь они закрутились бешеным колесом. Он не знал, сколько их прошло, но было ощущение, что он жил в одном непрерывном миге. Наставлений отца, его представлений его войску и другим демонам. В одном шоу, до ужаса глупом, похожим на сон. Закончив говорить, он кладёт руку на плечо застывшему Люциферу, и сжимает. Они стоят, возвышаясь над другими демонами в тронном зале. И у Люцифера чувство, что ему сейчас наденут корону на голову. — Мой сын вырос, превратившись в сильного демона, способного уничтожить целую армию ангелов, — цветёт и пахнет Сатана. Сладко, красноречиво, обращаясь лицом к публике. А Люцифер чувствует, как его кость плавится под нагревающимися отцовскими пальцами. — Он сильный. Он способный. Я уверен, что он приведёт нас — вас! — к победе. Так победим же! И демоны, целый запасной легион Вельзевула, орут, визжат, улюлюкают в невероятном экстазе. Чёрно-смольные глаза, крылья, все как один — бритые и помеченные меткой Вельзевула, сейчас занятого другими делами. Это истинное публичное признание нелюбимого сына. Они орут, скандируя его имя. Это его звёздный час — Люцифера, сына Сатаны. Во всём этом хаосе он встречает холодный предупреждающий взгляд отца, совсем не удивляющий Люцифера. В нём откуда-то уже жило понимание, что Сатана никогда не будет считать его достойным и сильным. Никогда. В нём уже жило осознание правильности этой мысли и всего происходящего. И ему вдруг стало спокойно. Дни длились как патока, все существа, которые побывали у отца, слились в одну массу. До того момента, как в толпе не мелькнуло знакомое морщинистое вечно недовольное лицо. До того момента, как он не взмахивает белыми крыльями и не смотрит голубыми глазами, блестя зимней проседью волос. Глядя на Фенцио, у Люцифера чувство, будто Вселенная схлопнулась до одной точки — голубых глаз и его судорожного вдоха. Вопрос, возникший в голове, ударил под дых. Кого ты надеешься встретить на поле боя? Выходя из тронного зала, он на пороге наталкивается на голую как обычно Барбас и всё ещё непривычно бледную. Её глаза, ищущие его хмурого взгляда, вдруг окунают в бездну страха — а руки, неловко вскидывающиеся то до его лица, то до плеч, кажутся неуместными. По-рабски робкими и отчаянно трепыхающимися, как у птицы в клетке. Люцифер торопится. — Чего тебе? — устало и грубовато спрашивает он. — Я тороплюсь. — Будь осторожен, — резко каркает она, словно вдруг превратившись в ворону. Но вот она — человек, с наждачным голосом, словно у неё горло свело, и с блестящими глазами. А Люцифер просто уходит, и за ним уходит данное ему в обращение войско. Ступая по его следам, складывающимся в несомненно правильный и триумфальный путь. Они выходят из Ада цепочкой, постепенно поднимаясь к свету. Постепенно чувствуя всё больший холод. В голове крутятся наставления отца. Твоё задание состоит в том, чтобы захватить два города на пути в Жемчужный — Вегрен и Аннополис. Серафимы и остальные из столицы прячутся за лесом, в скалах. Там же и Кроули. Где — неизвестно, очень много защитных заклинаний, и мои люди этим занимаются. Твоё дело осадить города. Карта в кармане нагревалась от кожи. До того момента ему было холодно, но всё его тело снова вспыхнуло, как спичка. «Кроули тоже там». Они выходят к свету, прямо на поле, где должен находиться один из порталов. Люцифер, ожидая, когда его войско поднимется вслед за ним и выстроится, рассматривает огромный камень, на котором начерчены руны. Что будет, если его сдвинуть с места? Свет хлынет из земли до неба, и его затянет вверх? Не подведи меня, сын. Он стоит прямо, как столп, на котором держится мир. Его войны выстраиваются перед ним фалангами, крылом к крылу — больше похожими на крылья летучих мышей. Это мутированное войско низших демонов, имеющих лишь грубую физическую силу и ни капли способностей. Вот что дал ему отец для осады нескольких адских городов. Не подведи меня. В зад выстраиваются пушки, выкатываются бочки с горючим. Сначала лучники. Потом копья. Мечи. Длинные дула. Разношёрстное войско — кавалерии только не хватает. Тело нагревается. В кончиках пальцев приятный гул, а в груди жар. — Теперь вы моё войско, — голос Люцифера разносится по степи. — И теперь и отныне вы слушаете только мои приказы и ничьи больше. — Лёгкие вибрируют. — Вы — продолжение моего голоса. Моё оружие. У вас нет пути назад. И у меня нет. Наконец он выпускает огонь из своих пальцев — и он тут же ползёт по траве, окольцовывая войско. Непонимающие шепотки, возгласы, клубы дыма… И Люцифер кричит: — И первый мой приказ — умереть. Не проходит и милисекунды, как огонь из его ладоней ударяет по бочкам с горючим, поджигает в пушках фитили, и взрывная волна сносит пол-строя. Остальную половину молниеносно и беспощадно съедает огонь. Не обращая внимания на крики, Люцифер уходит. Отец был прав, когда говорил, что у него есть силы уничтожить целую армию. Огонь достался ему от него. Не обращая внимания на летящий по ветру пепел, он шагает вперёд. Сжигая вместе с демонами свою прошлую жизнь, он идёт только вперёд. В голове возникает фраза Рим, которую та прошептала ему на ухо. Твоя мать на земле. * * * Жар извивался в груди подобно ядовитой змее, что выкачивала кислород, высасывала его. И даже холодный воздух камеры не помогал — он был затхлым, не двигающимся и рождал в лёгких Дино только утробный кашель. Он не должен был чувствовать запах затухающего мяса за каменной стеной — именно там хранились умершие от яда стигматы воины — но он их чувствовал. Серафимы не сжигали тела, потому что тогда прикрытие будет уничтожено. На огонь заклятия не распространяются. А цитадель, к тому же, в горах. И паника по поводу этих тел росла. Что с ними будет, если их сжечь? Что с ними будет, если их не сжечь? Воскреснут ли они и сожрут всех вокруг? — Должно быть, тот, кто разрабатывал яд, не рассчитал дозу, — сказал однажды лекарь, работающий с его рукой. Он задумчиво водил пальцем в кожаной перчатке по узору. Тень под кожей металась, надеясь, мечтая почувствовать чужое тепло, чужую кровь… Дино приходилось стискивать зубы. — Чтобы свести ангела с ума и в конечном итоге убить его, нужно совсем немного. Яд и так распространяется слишком быстро. А ангелы, на которых попадает яд демонов, умирают очень быстро. В агонии, но очень быстро. Демон, разработавший это, сделал нечто очень похожее, но всё же ошибся. Такая маленькая ошибка… «Но им не удалось сделать нас зомби. Или их рабами». На него смотрели как на бомбу замедленного действия. Его старались не касаться лишний раз даже в одежде, обходя так, словно он радиоактивный. А этот лекарь всегда был в перчатках. Всегда. Они не сильно продвинулись в выяснении состава этой штуки. Это что-то настолько древнее, что старше всех живущих ныне ангелов. Архангелы — единственные, кто мог это прояснить — не выходили на связь, резко вдруг исчезнув, что тоже было странно. Всё, что удалось выяснить, это то, что яд состоит из древней первородной тьмы, несовместимой со светом ангелов. С их кровью это вступает в необратимую убивающую реакцию. Но всё это было и так известно. А узнать ничего больше невозможно, потому что, стоило взрезать кожу Дино, чтобы взять его кровь, как сквозь порез в воздух вырывались ядовитые тёмные пары, и тогда Дино казалось, что они что-то шепчут ему, извиваясь, к чему-то подговаривают — сладко и бархатно… И площадь распространения яда в его теле увеличивалась. То же касалось и игл. Её нельзя было высосать из него. Она была хитрее. В последний раз его сдержанно поблагодарили за содействие исследованию. «Мы будем дальше изучать этот вопрос», «состав невероятно сложен». «Мы позовём вас», — говорили они так, будто у него был какой-то выбор. На самом деле, был, да: умереть или помогать им. Он не знает, сколько прошло времени. Он пытался считать его, измерять сначала секундами, постоянно ускоряющими свой бег. Потом — ударами собственного сердца, но тогда ему начало казаться, что он бежит от секунд. Снаружи он ровен и бесстрастен. Внутри его сердце отчаянно старается бежать быстрее секунд. Его шаги не метроном — а отчаянный побег сквозь болото мышц, костей и мыслей, неровный, трусливый, громкий. Поэтому он перестал считать. И стал ждать. Ожидание было вечным. Сначала он научился видеть в темноте, перестав тосковать по солнцу — тогда смирилось само его тело, перестав бунтоваться и хотеть лезть на стену. А потом научился воображать звуки, которых не существовало. Это была сама жизнь — горный ручей, лижущий мурлыканьем ухо, чьи-то чужие голоса и чужая поступь — тонкая, ритмичная, совсем непохожая на бег его сердца, чей-то чужой смех, звон не стали, а фарфоровых тарелок (не враждебное железо, а домашнее бреньканье), и всё снова будто бы хорошо, все снова бужто бы живут, смеются, дышат не ядом и горными породами… А потом вспоминал. Вспоминал чужие опущенные глаза, тихие голоса, избегающие говорить о войне (о ней только шепчущиеся — вдруг она услышит, придёт, заберёт далеко?) и понимал, что никто здесь не живёт. Когда он услышал первый грозный рёв — толчок гор, сдвигающихся с места, ему показалось, что это один из плодов его воспалённого стигматой сознания. Это было похоже на то, будто бы стены начали утробно рычать, сдвигаться с треском и хрустом вековых замурованных костей, подниматься, смыкаться вокруг него… Будто бы весь мир вдруг очнулся ото сна. Будто великан гор встал с насиженного места и начал топтать землю, и она начала дрожать. Всё содрогалось. У Дино перехватило дыхание, но он бы принял это за очередную игру сознания, но дверь в его камеру вдруг выбили. И к нему проник сначала свет, а потом отец. Дино словно ударили в живот. Он просто смотрел на него, открыв рот, не в силах пошевелиться, не в силах сказать хоть что-либо. Он выглядел также, как всегда. Та же проседь волос, те же смурные голубые глаза, морщинки вокруг рта. А чего ты ожидал? Что он станет чудовищем — а на лбу вырастут рога? Дино не ожидал, вовсе такого не ожидал, но увидев его сейчас вот так вот, совершенно обычного — словно он в любую секунду начнёт читать лекцию — он острее почувствовал нехватку земли под ногами. Острее почувствовал беззащитность — и злость одновременно. На нём только плащ чёрный. — Не стой на месте, выходим, выходим, быстрее! — кричит отец, и только сейчас Дино понимает, что он здесь не просто так. Что что-то происходит. И действительно — с открытой дверью эти звуки землетрясения слышны отчётливее. — Что?.. — не успевает он спросить, как отец тут же хватает его за шкирку и вытаскивает из камеры, и тотчас на его камеру обрушивается потолок. В нос забиваются клубы пыли. Отец волоком тащит его по коридору тюрьмы, быстро, неумолимо, держа стальной хваткой за левое, здоровое предплечье. Дино и забыл, какой он сильный — это легко забыть под его нарочитой старческой брюзгливостью. И Дино, словно маленький, не сопротивляется. Он задыхается. Ему хочется быть маленьким. И вдруг, слыша крики из соседних камер, останавливается. — Мы… мы не можем их так оставить! — посреди коридора, что вот-вот обвалится, он кажется глупцом. И отец так и смотрит — как на неразумного глупца. Он морщится нетерпеливо, машет рукой, поджимает рот. Но Дино так плевать на это сейчас. — Это преступники. — «И что, и что, и что?»: хочется заорать. Но он не успевает и возразить, как отец снова хватает его за шкирку — во второй раз, закрывая своими крыльями, и уводит. Едва выдернув из-под обваливающегося потолка. И они бегут дальше. Дино кидает последний взгляд на тюрьму, слыша последние крики, резко оборвавшиеся под грудой камней. Раз — и тюрьмы больше нет. Они ныряют в совсем другой тоннель, откуда вели Дино в первый раз. Он уже не думает — крылья едва помещаются, и острые выступы царапают их почти до крови, но Дино не чувствует этого. Он лишь следует за светом отцовских волос, блестящих в темноте. И не думает. Что что-то произошло, он понимает только тогда, когда они выбираются из цитадели — к задней её стороне. Над ними находится огромный выступ, укрывающий их посторонних глаз, а сбоку — широкий вход в пещеру, зияющий тьмой. — Какого чёрта? — орёт Дино перед тем, как подбежать к краю и выглянуть. И тут же замирает. Цитадель жрут демоны, спускаясь на её башни, залезая в окна, проникая в каждую щель. Любой ангел, встречающийся им на пути, тут же падает на землю. Башни, осаждаемые взрывами, рушатся. Горы вокруг рушатся. Это чёрная смерть. Сначала хочется упасть на колени и бить землю руками. Отчаянный крик вырывается из груди вместе с хрипом. — Это ты! Ты сказал им, где находится цитадель! — захлёбываясь непривычным кислородом, собственным криком, ослепнув от солнца кричит он. Перед глазами всё мутится, но отца он находит — и набрасывается на него с кулаками, с дрожащим рычанием, со всеми всхлипами и вскриками. Это было последнее скрытое от демонов убежище. — Замолчи, глупый мальчишка, — и трезвеет только когда ладонь Фенцио оказывается на его рту, а свирепый шёпот обжигает ухо. Дино всё ещё дрожит. От несправедливости и отвращения. И от горя, которое накатывает волнами, с каждым разом всё сильнее. — Посмотри хоть по сторонам. Дино расплывающимся взглядом смотрит туда, куда указывает палец отца — на маленькую красную точку, виднеющуюся на небе между скал. Сначала Дино принимает это за солнце. До тех пор, пока солнце, стремительно приближаясь к ним, не увеличивается в размерах, не обрастает крыльями и не извергает на кучу демонов, лезушую на башню, огонь. В ту же секунду из того огромного зияющего проёма в гораха слышится утробное рычание. Оно вправду было. Оно выходит медленной, тяжёлой поступью на свет — огромное, тяжёлое, величественное, сияя золотой чешуёй на солнце. Проходит мимо так близко, что едва не задевает острым крылом и когтистой массивной лапой. Под ними ломаются камни. На секунду поворачивает на них тяжёлую голову и обращает взгляд изумрудного глаза с золотыми прожилками. У Дино перехватывает дыхание. И тут же, всколахивая воздух крыльями, взмывает небо, к своему брату. Драконы. И стоит снова обратить взгляд на землю, как Дино видит фалангу ангельских воинов, появившихся словно бы из ниоткуда — на самом деле, из-за гор. Они сияют доспехами. Одним синхронным движением они выбрасывают серебряные копья и сбивают нескольких демонов. Теперь перевес точно не на их стороне. — Посмотри назад, — и поворачивает его голову, заставляя увидеть кучку ангелов, спускающихся с гор в лес и сопровождаемых несколькими солдатами. Тех самых ангелов, которые жили в цитадели. Пока Дино не верит своим глазами, Фенцио ворчит: — Живы-здоровы. — Как… что… — только и может, что растерянно лепетать, смотря неверящими глазами на Фенцио. Тот нетерпеливо мотает головой, словно говоря, что нет времени на эти глупости, и копошится в кармане. Наконец достаёт из кармана… те самые серебряные блестящие серьги, которые когда-то он нашёл на земле, вместе с Люцифером. Божественная сущность. Это было не так давно, но казалось, прошла целая вечность. — Разве ты не отдал их Сатане? Так он думал. И всё в его мыслях сходилось. Отец взрезает рубашку вместе с кожей на плече, где находится стигмата. Дино шипит, глядя, как тёмная кровь вытекает вместе с ядовитыми парами. И тогда отец прикладывает одну из серёг к метке. Слышится будто звук обгорелого мяса. И именно в эту секунду жар под рубашкой утихает. Тень обиженно шипит и словно отступает. Дино смотрит на это так, будто увидел восьмое чудо света. — Это не остановит яд, но замедлит его на какое-то время. Пользуйся, если совсем уж никак, — кратко говорит отец. Пока Дино не знает, что сказать, он вдруг сокрушается. — Ну зачем, ты, поганец, не сказал мне про стигмату? В кого ты тупой такой? — привычное крикливое ворчание вдруг срывается. Глаза у Фенцио блестят. И Дино словно бы возвращается в детство. Его мир рушится в который раз. Он смотрит, смотрит на отца, который впервые в жизни не приносит ему новые раны, а залечивает их, и резь в глазах мешает увидеть картинку. Как в детстве. Отец. Отец. Они смотрят друг на друга. У Дино гулом в голове вертятся миллион вопросов, миллион слов, которые надо сказать, но ни одно не доносится из сжатого спазмом горла. «Отец», — только и может сдавленно прошептать он. — Тише, тише, нет времени, — только взмахивает рукой Фенцио, всё куда-то торопясь. — А теперь слушай меня: никому не доверяй. Держись подальше от больших городов. Иди на восток. И не вступай в сражения. Будь один и носи руну невидимости. — Что это значит? — по мере его слов сердце Дино билось только тревожнее. Оно никак не могло прийти в норму, как и дыхание. И снова начало учащаться. Что это значит — неужели он хочет уйти? Снова — уйти? Оставить его одного? Нет. Нет-нет-нет-нет. Только не это. Когда-то давно Дино настаивал на том, что он взрослый. Отец над этим даже злобно порой смеялся, и мальчиком он очень распалялся. Я сильный, мол. Я смелый. Тогда хотелось разворотить всю землю, в полной уверенности, что она ему покорится. На секунду Дино захотелось стать тем мальчиком — маленьким, глупым, смешным. На секунду, сквозь времена, он снова стал ниже на три головы, снова почувствовал себя тщедушным, костлявым, почувствовал прохладную тяжёлую руку на голову. Он словно стряхнул с себя несколько сотен лет — и снова беззащитный, задыхающийся, умоляющий. Чтобы отец посмеялся и забрал всю тяжесть мира у него из рук. Чтобы он мог снова тащить его за шкирку. Чтобы только не быть одному. Нет. Пожалуйста. Нет. — Будь осторожен, Дино. Хриплый шёпот в макушку. Последнее крепкое, сильное, до боли в рёбрах объятие. Последний блеск глаз. И — улетел. Улетел, не успев даже услышать последний умоляющий детский крик в спину. Перед глазами по-прежнему всё расплывалось. От дыма, клубами летящего в небо от цитадели, от чего-то ещё. Ангелы кричали. Демоны кричали, вцепившись в последней схватке. Это уже не на жизнь, а на смерть. Кто-то хрипел, захлёбываясь своей кровью. Дино сжимает руки в кулаки. И вспоминает слова, с которых всё началось — и его жизнь, и всё на свете. С которых начнётся и новый поворот. Самоконтроль, Дино. Ангелам не пристало злиться, сынок. Он смотрит на цитадель, рушащуюся, подобно вековым устоям. Остаётся лишь пыль. Смотрит на огонь, сжигающий ангелов, демонов — всех по разбору, оставляющий только кровавое гнилое мясо. А потом смотрит на убегающих из гор ангелов. И во главе них он замечает белую точку на драконе — Кроули. Сбегающего. Вместе с шансом помочь кому-то другому для Дино — но сбегающего, как подлая собака. Со всеми высокими словами и обещаниями. «Ты будешь нам полезен. Ты поможешь нам, и мы сохраним тебе жизнь.» Со всеми лживыми словами. Что ты там говорил, отец, — не вступать в сражения? Не думая ни секунды, Дино выходит к огню. Не думая ни секунды, он хватает чей-то нож, валяющийся на земле, и летит на демона — со спины. Это не выглядит эпично или красиво. Он рычит, словно дикий зверь, вонзая ему нож в спину. И снова. И снова. Пока хриплое дыхание не заглушает весь остальной мир. Это не выглядит красиво, потому что именно в этот момент прорывается его крик — сорванный и ломающийся. Но никак не прекращающийся. Звучащий и с новым ударом. И с новой схваткой, в которой зубы обнажаются, как у зверя. Зверя, который рычит, орёт на свою дичь, но на самом деле только и ждущий, чтобы её разорвали. И в этот момент происходит что-то. Пространство и время разрываются, рассыпая воздух на мелкие ненужные частицы, потому что в лёгких вдруг кончается место. Он больше не нужен, этот воздух. Всё резко меняется, и Дино, не понимая, в чём дело, двигается, мечется на месте, не найдя причины. Пока, обернувшись, он не видит. Сначала он видит то, как он двигается. Он не видит, кого он бьёт; всё, что он замечает, по чему скользит одуревшим взглядом, — то, как двигается его тело. Как перекатываются его мышцы. До боли знакомо. Он словно знает, как он двинется в следующий момент. Он словно замирает в этом моменте. В этом волшебном моменте его грации. Этой красоты среди всего этого хаоса. И на секунду он думает, что ради этого — прямо сейчас — он бы мог умереть. Он чувствует, как умирает, но эта смерть ощущается как благословение. Как награждение. А потом — он словно за секунду до этого знает, что это случится — Люцифер смотрит на него багряными глазами. И в этот момент в бок Дино входит лезвие.