Пламя и мрамор

Воздух горячей волной сомкнулся вокруг горла Вики. В её камере было холоднее, чем в коридоре. Кожа плавилась. Она бежала. Бежала сломя голову, не ощущая ног, не ощущая лёгких. Никаких мыслей в голове не было, лишь сердце стучало как бешеное в тревоге и панике. Пробежав несколько метров, она едва не упала на пол — голова закружилась так, что в глазах заплясали цветные пятна, и на секунду ей показалось, что это солнце, а вокруг поле, цветы, свет… Она бежала дальше, даже не думая, что может кого-то встретить. Но инстинкты, внезапно обострившиеся, заставляли торопиться. И не зря. Из-за шума в ушах она не услышала позади себя рычание. Зато почувствовала, как её схватили за лодыжки острыми зубами, повалили на пол. Взвизгнув, она начала вырываться и пинаться, царапая ногтями пол. Ей удалось перевернуться на спину, стукнувшись затылком о мрамор. Перед лицом — огромная собачья морда, рычащая и капающая на неё слюной. Она угрожающе наклонялась к ней ближе, клацая зубами. Вики сделала вздох. Посмотрела церберу в глаза. Там она увидела своё отражение — обострившееся бледное лицо. В глазах страх. Но этот страх не помешал ей крепче сжать кинжал. Это церберы выследили её. Укусили её. И она больше не позволит страху владеть ею. — Получай, — прошептала она, прежде чем воткнуть кинжал в бок цербера. Огромный адский пёс взревел, а потом заскулил, завизжал подобно дворовой собачке. Вики скинула его с себя и моментально встала в стойку, готовая сражаться дальше. Две другие собаки рычали, скалились на неё, порываясь подбежать и разорвать её, но не делали этого, потому что за ошейники их держал… Вики подняла взгляд и открыла рот. Нет. Нетнетнет, не может быть. Их держал Мальбонте. Живой. Те же изогнутые рога, светлые волосы, черты лица идеальной статуи. Только на рубашке кровь. Из носа и из его глаз стекала кровь. А когда он скалился, Вики с ужасом увидела, что зубы его тоже были в крови. Она попятилась. Чудовище. Оно пришло за ней, чтобы отомстить, чтобы убить её. Мальбонте выглядел как ангел смерти. У него не было крыльев, но на секунду, из-за игры света от факелов на каменных стенах, Вики показалось, что огромные крылья возвышаются над ним. Но это была всего лишь тень от рогов. — Браво, Вики Уокер, тебе удалось удивить меня, — его голос звучал так бархатно, так мягко, что Вики снова почувствовала, будто стоит над пропастью, а вокруг — ничего. Нет, нет, она не хотела этого, надо закрыть уши, зажмуриться. — Правда, убить меня не так просто. Возможно, ты смогла бы выведать у меня секрет, как это сделать, и я бы тебе даже рассказал. — Мне не нужны твои секреты! — она пыталась выкрикнуть это с отвращением, но голос дрожал, колени дрожали, сама она дрожала. Он с холодной иронией приподнял бровь. — Мне казалось, наши душевные разговоры говорили об обратном. Тебе хотелось… вероятно, доверия? — Вики едва не всхлипнула, а с глаз едва не сорвалась слеза. Она слабая, слабая, снова слабая. Её будто пнули в живот. Обратили против неё её же слабость и человечность — тот самый Мальбонте, в жестокость которого она легко могла поверить. В его глазах была полная пустота. Наверное, ей показалось, что он на секунду оживился — тогда, в камере. «Тем лучше», — внезапно ожесточённо подумала она. Теперь она не будет жалеть, что пыталась убить его. Он бы сам не моргнув глазом убил её. Но почему-то не убивал. Почему-то опять медлил, и это сводило её с ума. А он внимательно смотрел на неё, будто разбирал на части. Будто ему действительно любопытно. — В любом случае, я восхищаюсь тем, как хладнокровно убила животное, которое всего лишь исполняло чужие приказы. Об этом я и говорил. — Он заслуживал смерти! — истерично выкрикнула она. На мёртвое тело она старалась не смотреть. Ей нужно было сказать другое. «Тогда бы он убил меня». Но она сказала не это, и поняла она это слишком поздно. — Да неужели? — равнодушно спросил Мальбонте, но его губы изогнулись в издевательской усмешке. Вики замолчала. В этом молчании слишком громко прозвучал её всхлип. Всё вокруг нарастало гулом, и что-то в её груди надорвалось и треснуло — и всё закружилось разом. Мёртвые тела. Изогнутые рога. Дино. Она должна была быть ангелом. Она должна была сохранять свет в себе. Дино всегда говорил, что она слишком хорошая, слишком светлая… но сейчас она не чувствовала в себе никакого света. Только пропасть. Только истерические рыдания под сканирующим взглядом Мальбонте. Прости, Дино. Я не справилась, Дино. Я так одинока, Дино, так-одинока-так-одинока-он-смотрит-но-не-видит-он-не-живой-он-камень-я-слабая- Внезапно она почувствовала себя такой маленькой. Песчинкой в аду, среди других демонов — сильных, страшных, хотящих её смерти. Она ничего не могла сделать. А Мальбонте не убивал её. Он смотрел на неё заворожённо, с большим интересом. — Зачем ты цепляешься за то, кем не являешься? Это притворство. Ты не… свет. И не обязана им быть. Я знаю. Вики посмотрела на него как на единственное спасение. Ей показалось, что в этом мире сейчас были только они одни — потерянная девочка, которая не знает, кто она, и чудовище, которое устало быть чудовищем. И она ухватилась за него как за единственную возможную соломинку. Да. Он знает. Вдруг погасли огни. Весь коридор поглотила тьма. Вики оглянулась, ничего не понимая. Обострённый слух уловил какое-то движение сзади, спереди, сбоку — словно тень прошелестела. Ещё один цербер? Почему тогда нет рычания? Демон? Что это, чёрт возьми? Вики затаилась, держа наготове в руках кинжал. Мальбонте замер. Церберы приглушённо рычали. Мимо пролетела тень, и Вики обдало холодом. Она не успела разглядеть того, кто это был, но от ужаса в животе всё сжалось. — Кажется, ты призвала нефилимов, — прошептал Мальбонте, кивнув на что-то. Вики опустила взгляд. Её лодыжки были распороты цербером, и раны кровили. Что за?.. — Не двигайся, — предупредил Мальбонте. — Они питаются человеческой плотью. И любят охотиться. Она последовала его совету и встала ровно, прямо, стараясь даже не дышать. Тени скользили мимо, перешёптываясь между собой — их голоса были похожи на шелест ветра, воздух, и ей чудились какие-то слова в этом шёпоте, но она не могла разобрать. Мальбонте поморщился так, словно ему эти звуки были неприятны. Словно они были… другими — не теми, как их слышала она. Вдруг они остановились — резко, как обухом. Вики впилась поражённым взглядом в них. Это были монстры. Чёрная кожа, словно покрытая сажей, словно сожжённая. Неестественно длинные ноги, изогнутые, как у животного, длинные руки с блестящими когтями. Обострённая морда. У одного из них за спиной она увидела зачатки крыльев. Но они были слишком маленькими, чтобы летать на них. И абсолютно человеческие глаза, которые смотрели на неё. Ждали. У каждого из монстров они были разного цвета, как у людей. Не мигали. Но на лице чудовищ они выглядели жутко. И Вики совершила ошибку. От ужаса она слегка дёрнулась. И тут же — не успела она выставить перед собой кинжал — как одна из теней подлетела к ней и впилась зубами в её плечо. Вики заорала от боли. Но и монстр заорал — на своей странной, слишком высокой частоте, тут же выпустив её из зубов. Вики с удивлением смотрела, как он отплёвывает её кровь. Тени тревожно зашептались, метаясь. Они закружили вокруг неё. И исчезли. Мальбонте тут же схватил её за руку, и они побежали обратно в камеру. Вики задыхалась, держась за укус. — Ч-что… это было? Мальбонте захлопнул дверь камеры, оставив церберов снаружи. Он подошёл к ней, осматривая место укуса, но далеко обходя его прохладными пальцами. Укус не горел. От него по телу Вики расползался лёд. — Предполагаю, что это были первые эксперименты Сатаны, — задумчиво сказал Мальбонте. — Чтобы добиться такой, как ты. Ты — их усовершенствованная версия. Это были демоны-ангелы-люди? Крылья. Чёрные тела. Человеческие глаза. Её передёрнуло от воспоминания. Она была другой. Но в ней изначально не было крови ангела. Или была? Она уже ни в чём не была уверена. Почему она была другой? Вики хватала ртом воздух, морщась от боли. — В тебе эта кровь сработала по-другому, — сказал Мальбонте, гипнотизируя её. — Либо… дело в том, что изначально в тебе не было частицы ангела. Это… интересно. Он держал её за руку, чтобы не вырывалась, снова смотря как на зверушку из цирка. С холодным, настойчивым любопытством. Вики лишь испуганно смотрела в ответ, чувствуя, как дрожит нутро. Укус не зарастал. * * * Дино не знал, как кто-то из них смог открыть портал, ведь это строго контролируемая магия. Но учитывая, какие таланты здесь собрались — тут был и подрывник, и шпион, и ангел, предвидящий будущее, Дино не сомневался, что кто-то из них способен на нелегальную магию. Прижимая руку к раненому плечу, он кубарем выкатывается из сплющенного пространства, и только тогда лёгкие обретают способность наполняться воздухом. Вслед за ним выпрыгивают другие раненые ангелы и демоны — раненые, потные, мрачные, живые, не очень живые… Не контролируя себя, Дино напряжённо ищет взглядом Люцифера. Это что-то, что его тело делает само, особенно когда оно всё дрожит от усталости. И он видит его — Люцифер грациозно (конечно же) спрыгивает на землю, аккуратно складывая крылья. Не насмешливо ухмыляющийся, как до этого, а с той же печатью усталости в линии рта, опустившихся уголках губ, излишне серьёзных морщинках на лбу, между бровей, в широких плечах. Он сильно изменился. Дино больше не видит в нём того заносчивого принца — разве что в редких усмешках. И на такого его — повзрослевшего, серьёзного, сурового порой, Дино не мог не смотреть. Он притягивал его взгляд словно крючком, и с каждым разом он всё больше орал на себя внутри из-за того, как долго он на него смотрит. Это мясорубка, это слабость. Усталый, но невредимый. И точно так же рыщущий взглядом — Дино понимает, что его. Но смотреть на то, как он ощупывает его глазами на предмет повреждений, совсем не хочется. Глядя на эту спокойную, нетронутую враждебными войсками местность (из-за сокрывающих заклинаний), даже не верится, что ещё секунду назад небо было покрыто клубами дыма, а дышать было нечем из-за давки вокруг. И рука болела от рукояти меча. Дино не чувствовал усталости во время битвы, не чувствовал боли, но сейчас его накрыло в троекратном размере. — Больше не пойдёшь блевать в кусты? — насмешливо спрашивает огромный ангел Адриан, презрительно кривя уголок губ, и стигмата в Дино дёргается от порыва гнева, который он едва подавляет. Губы плотно сжимает. Но сдержать рвущееся с губ ядовитое всё равно не удаётся: — Я хотя бы не наслаждаюсь каждым совершённым убийством. Это была неправда. С каждым днём, с каждой ударом стигмата становится всё сильнее. А Дино — напротив. И даже сейчас он звучит больше вымученно, чем издевательски. Она его сжирает. — Так только неопытные мальцы типа тебя и могли сказать, — хохочет Адриан, прежде чем кулак Дино всё-таки не прекращает его болтовню точным ударом в нос. Ему плевать, что на них смотрят. Никто из них всё равно не друг — каждый смотрит настороженно. Плевать до тех пор, пока говорят, что его война никак не коснулась, что он не ощущает никаких её ужасов на себе. Никто из них не знает, через что он проходит. Адриан удивлённо трогает нос, а потом черты его лица обостряются от гнева. — Ах ты поганый, мерзкий… пойдёшь по стопам отца-предателя? Нападёшь на своих? А вот это был удар не в бровь, а в глаз. Дино на секунду замирает, потеряв все заготовленные злые выражения, чувствуя лишь ноющую боль между рёбер — почти забытую, но всё равно выбивающую из колеи. Только это и нужно Адриану — он бьёт в ответ. — И чья же это была идея — начать драку после битвы? — кулак Адриана останавливается на полпути идеально цепкими и молниеносными пальцами. Удивительное сочетание насмешки и жестокости. Люцифер встаёт слегка впереди Дино, но он не чувствует облегчения. У него всё ещё ощущение, что он во враждебном лагере, и кто-то из угла воткнёт ему нож в спину. — М-м, замечательное чувство братства, единения. Действительно. Напряжённые мышцы на спине Люцифера немо говорят о том, что он согласен с мнением Дино о пребывании в этом лагере. Все слишком разные. Их не держит строгий военный контроль, одно происхождение, одни идеалы. Нет. Только желание выжить с минимальными потерями. — А ты думаешь, тебя все возьмут и послушают? — новый взрыв злого смеха от ангела. — Ты здесь никому не принц. И всё-таки уходит, напоследок зыркнув гневным взглядом. Дино слегка, но всё же расслабляется. Слегка. Иголки на его коже превращаются во всего лишь мурашки. Но он знает — так будет до того, как Люцифер откроет рот, потому что он всегда говорит нечто, что выводит его из себя, заставляет вспомнить о том, почему необходимо быть настороже — даже с ним. И почему-то это всегда больно. Так и случается. Повернувшись к нему, Люцифер закатывает глаза: — Его из всей вашей и без того отвратительной варавы ангелов я ненавижу больше всего. Вот оно. Вся эта гниль из его рта, подхваченная от его отца. Дино отходит на шаг (дальше, дальше) и отводит взгляд, сжимая руки в кулаки. А потом всё-таки смотрит прямо в глаза — так, как и нужно смотреть угрозе, врагу, кому угодно. Чтобы он не думал, что пугает его или внушает ещё какие-то эмоции. — Мне не нужна твоя чёртова защита, пойми это уже наконец. Так и должен звучать его голос — с рычащими нотками, колко. Так, будто он хотел ранить, а не его ранили. Почему он всё ещё невзначай говорит о ненависти к ангелам? Это его отец хочет истребить ангелов, а не они испортили ему всю жизнь. Попытка создать прошлую жизнь, ту же непринуждённость, что когда-то была в школе, но это больше не работает. Не сейчас. Дино не остаётся на всеобщем собрании, которое предводитель, демон Ксандрий, проводит каждый раз после битвы. Не хочет слушать о следующих планах партизанов, военных действиях, войсках и о том, какие они все грёбаные молодцы. Поэтому он просто уходит в свою палатку — зализывать раны в одиночку. Люцифер наверняка будет участвовать в обсуждении, говоря дельные вещи, на которые все отчаянно не захотят обращать внимания (он держался отстранённо и надменно, и Дино бы, как члена совета, выбесило) — так и пусть катится. Не успевает он снять рубашку, чтобы осмотреть рану, как его покой тут же тревожат (и он даже знает, кто — по звуку шагов определяет), и двери в палатку раскрываются. — Я же миллион раз говорил, не заходи ко мне!.. — начинает он раздражённо (но не так раздражённо, как мог бы, не так — словно уже смирился; и когда только успел?), но Люцифер, не слушая, как и всегда, разрывает маленькое пространство широкими шагами, властно берёт руку, осматривает. — Заткнись, — только и говорит. Дино только закусывает губу, когда он достаёт какие-то свои травы и втирает ему в рану. Он отводит взгляд, не дёргаясь даже, а сердце смиренно замирает, словно в испуге. В этом чёртовом испуге, иррационально парализующем всё его тело. В испуге, предчувствии непонятно чего. Что он сейчас резко дёрнется, они столкнутся, и ему понравится? Какой же ты идиот. Люцифер на него даже не смотрит, а Дино горит с ног до головы. Пламя, охватывающее мрамор, и он отчего-то пылает. Даже не смотрит, чёрт его возьми, а он даже не дышит и не двигается. — Не смей указывать, что мне делать, — шепчет он хрипло и прочищает горло. Люцифер не делает лишних движений — лишь это методичное втирание целебного жгучего раствора, и вот оно — насмешливый взгляд из-под ресниц, и Дино вспыхивает ещё больше. Не смотри на меня. Его язык, воспалённый от стигматы и от его присутствия, сразу же выдаёт: — И что? Хочешь, чтобы я перед тобой ещё штаны снял? Нерв слышен с каждом его вздохе. Люцифер хмыкает. — Не отказался бы. Покажи спину. — Больше ничего не показать?.. Он молчит, даже когда он специально провоцирует его. Совсем не как в школе. И всё-таки поворачивает спиной. И Дино разрешает ему. Тоже совсем не как в школе. Он всё ещё инороден в его личном пространстве, как заевшая в плоти пуля. Но и с пулей можно научиться жить. А он не может, не может. Возвращение было ошибкой, — понимает он внезапно, когда он оказывается в этом положении — спиной к нему, чувствуя лишь беспомощность, ожидая чего-то непонятного, пугающего, но ощущая лишь одно невесомое прикосновение, от которого весь выдыхает, выгибается, напрягается. Одно — и всё. Всё затихает. Но не пламя на мраморе. Однако он не отходит. Не отворачивается. Всё ради того, чтобы вылечить раны, — так он себе говорит. Но Люцифер смотрит на его шрамы, и это страшно, но по-другому. Как то, когда ты знаешь, что прикосновение неизбежно, и в груди полыхают благородные камни, в животе челюстями клацают кродилы, на шее затягивается удавка, а ты как дурак послушно открываешь шею. Возвращение было ошибкой, потому что он хуже яда в его плече. Он распространяется быстрее. Потому что он хочет, чтобы он к нему прикоснулся. Одно прикосновение — это ведь ничтожно мало. Что делают ангелы, следующие кодексу чести? Отталкивают демонов, не позволяют им зайти ни на сантиметр дальше, а он сейчас так легко готов отказаться от этого кодекса. — Я постоянно видел эти крылья, — задумчиво говорит Люцифер, и Дино едва не задыхается, когда горячие пальцы погружаются в перья. Это ни на что не похоже — словно все солнечные искры собираются в одном месте, и тебя накрывает жаром. — В других. Ты выжег мне клеймо на глазу своей белизной, — говорит Люцифер хрипло и сжимает перья в пальцах сильнее, касаясь снова того места — где собираются кости, мышцы и его душа, которую он держит в своём кулаке. Под веками Дино фейеверки, и он шумно выдыхает, едва ли не стоном (он бы умер), и откидывается назад, подаваясь к его руке, и его окутывает жаром Люцифера. Он слышит, как он сглатывает. Почти слышит его зашкаливающий пульс — совсем как его. — Боги, Дино, — в мелодичном голосе Люцифера — поражение. Обречённость. От него так жарко. Это ни на что не похоже. Стигмата пропала, улетучилась. Остался только другой яд. И ты ничего не можешь сделать, особенно когда не хочешь ему противиться. Это предательство, но Дино даже не чувствует раскаяния. Словно в этой пропасти его ждёт успокоение. Словно он принял свою смерть с потрохами. Он ждёт только его дальнейшего прикосновения, чтобы он врос в него, остался там. Он видит его шрамы. Он, выдыхая как-то странно, прикасается к ним пальцами, очерчивает их созвездия, и Дино не хочет поломать ему пальцы. Он напрягается. Он знает, что Люцифер думает. Отец. Конечно же, отец, ни у кого здесь не было идеальных отцов. Но ему не хочется отстраниться. Он закрывает глаза, и перед веками проносится полотно звёздного неба. Его больше нет. Ран больше нет. Войны больше нет. — Не надо, — говорит он, задыхаясь, и это не приказ — это мольба. — Представь, что это сон, — он не отходит. Он не слушается, конечно же. Он кладёт ладонь на его шею, словно хочет задушить, но лишь обхватывает, а длинные пальцы касаются скулы. — Это ведь может быть только сном, верно? Это прозвучало как злость. Как сладкая злость, как месть непонятно за что, как вырвавшаяся из сжатого спазмом горла нежность, и Дино всего обжигает от неё, нечаянной, нежданной. Его как будто бьют этой нежностью как электрошоком, как кулаком поддых. И это всё обрывается резко — ещё одним нарушителем личного пространства. В палатку входит предводитель Ксандрий — высокий демон с огромными вогнутыми рогами, шрамом на лице. И его личный предсказатель — юная темноволосая ангелица Селестина. — Люцифер, совет ждёт тебя, — говорит он властно, но мягко. Всегда знает, как и что нужно сказать. Проницательно обводит их, отлепившихся друг от друга, взглядом. — И тебя тоже, Дино. Вы мало с кем сблизились из лагеря. Только друг с другом. А это не то, что помогает нашей цели. Нашему предназначению. Люцифер фыркает — привычно насмехаясь над авторитетами и их высокопарными изречениями. Дино ничего не говорит, потому что Ксандрий всегда действовал на него так — только смотреть и подчиняться, открыв рот. Ни с одним из ангельских чиновников, даже с Кроули, такого не было. Он ничего не говорит, но шея у него горит. Ксандрий со своей невероятно прямой спиной грациозно входит, забирая разом всё пространство. Его слишком светлые для демона глаза — голубые — останавливаются на блестящем куске божественной сущности, которую Дино по привычке прикладывает к стигмате, чтобы привести себя в чувство. И вдруг Селестина, до этого бывшая тихой, как мышка, вскрикивает. Её глаза, тоже обратившиеся к этой безделушке, вдруг останавливаются, стекленеют. — Что? Что ты видишь? — спрашивает Ксандрий спокойно и властно, но в его голосе слышны нотки нетерпения. — Я… Я знаю, что это. Я вижу этот блеск повсюду… Вижу какие-то маски, как на маскараде. Это земля, и этот блеск повсюду — в разных концах земли. Вижу машины, вижу демонов, вижу клинки… Вижу пустыню, людей… Кровь, знаки… Молния… Вижу Сатану, — она вдруг резко выдёргивается из видения, и её глаза расширяются. В этот момент Дино видит не великую прорицательницу сопротивления, а обычную испуганную девчонку, прижимающую руки к лицу и ищущую утешения у её господина. — Сатана охотится за этим. Это куски божественной сущности, раскиданные по земле после Шепфы и архангелов — в разных формах, очень мощные, и они нужны ему для какого-то ритуала, призыва кого-то… — Архангелов, — медленно проговорил Люцифер. — Ты знал? — повернулся к нему Дино. Тот ничего не ответил, но это было и ненужно. Он говорил о планах Сатаны, но перебарывая себя, и не всё, как оказалось. Видимо, какая-то его часть всё ещё не могла отпустить отца и его идеалы. Дино вдруг кольнуло разочарование. — Я слышал о печатях, которые призывают архангелов. И они же служат оружием, — кивнул Ксандрий. — Он хочет уничтожить мощнейших созданий в мире. — Не просто созданий, — хмыкнул Люцифер. — Его братьев. * * * Горные хребты Иудейской пустыни издревле навевали первозданный ужас на странников, отшельников, изгнанников и беженцев, ищущих утешение. Ибрагим не был ни одним, ни вторым, ни третьим. Он жил под тенью хребтов и жаром палящего солнца с самого детства, как жил его отец, его дед и прадед. Солнце не могло сжечь его смуглую кожу. А вот его жена, Мария, была гораздо более восприимчивой к жаре. Она не смела жаловаться мужу, но он знал, что все те годы, которые они прожили вместе, она терпела на пределе своих возможностей и много молилась. Поэтому когда небо вдруг почернело, и на сухую землю обильно полилась вода, она радостно воскликнула, поглаживая огромный живот: — Господь услышил наши молитвы! Спасибо тебе, Господи! Ибрагим, загонявший скот, нахмурился. Тревога нарастала. Дети радостно закружились под дождём, только и сверкали их голые пятки. Как внезапно на песок упала огромная тень в форме больших крыльев. Они тут же исчезли, и на месте крыльев появилась тень мужчины. — Великолепное чудо, не правда ли? — прозвучал мелодичный голос сзади, и Ибрагим резко обернулся. На него смотрел черноволосый мужчина европейской расы, на лице его была печать усмешки. Он с любопытством оглядывал их скромные владения — маленький покосившийся домишко, загон для скота. Они были значительно вдалеке от поселений, находившихся в пустыне. — Только на этот раз его совершил не ваш Господь. — Что вам нужно? Может, вы хотите кров или воды?.. Или вас нужно проводить до монастыря Искушения? — как всегда, добрая и приветливая Мария улыбнулась странному мужчину. Но Ибрагим настороженно смотрел на него из-под ресниц. Он появился из ниоткуда. И почему-то заставлял кровь стыть в жилах. — Я уже был здесь когда-то, так что проводник мне не нужен, благодарю. Те сорок дней были самыми интересными в моей жизни, — улыбнулся (или оскалился?) мужчина. А потом он опустил взгляд на грудь Марии — там поблёскивал серебряный медальон, за который она неосознанно схватилась. — Мне нужно кое-что другое. Мой… хороший знакомый когда-то оставил эту вещицу здесь. — Дьявол! — вскричал вдруг Ибрагим и кинулся к Марии. Закатив глаза, засветившиеся красным, мужчина взмахнул рукой, и на землю упало несколько других крылатых созданий. Его дети, с перерезанными глотками, один за другим попадали на землю. Мария с ужасом закричала, закрыв рот ладонью. Ибрагим начал молиться. Сатана медленно подошёл к Марии, оторопевшей от страха, и повертел в руках медальон. А потом разочарованно вздохнул. — Это лишь жалкая подделка. Ибрагим метнулся вперёд, к монастырю Искушений, не переставая молиться. Но не успел. Сатана словно по волшебству возник прямо перед ним и содрал настоящий медальон, за который мужчина цеплялся. — Господи, не остави меня, спаси и сохрани… — Ваш Господь вас не спасёт, — улыбнулся острой, как нож, улыбкой дьявол. — Он уже никого не спасёт. Ибрагим зажмурился. * * * Мими бежала, не разбирая дороги. Каким-то образом ей удавалось замедлиться, сохранить более-менее спокойный вид, когда на пути кто-то попадался, но ужас в глазах и трясущиеся руки не удалось скрыть. Подбежав к камере, расположение которой она запомнила слишком хорошо, она закрывает глаза, пытаясь успокоиться. Они тут же начинают слезиться, когда перед ней начинают проноситься картинки, в ушах звучат чужие голоса, множась и разнося ей голову на части. — Что нового, Розалинда? — спокойно спрашивает Мамон, попивая из кубка, не подозревая, что за дверью стоит Мими. Она прислушивается, напрягая сверхъественные инстинкты. — Я узнала, что Господин на земле и забрал медальон, на след которого напал, — Розалинда делает реверанс — Мими слышит, как шуршит её платье. — Клоренс сказал, что этот медальон и другие вещи, которые нужны Господину, хранят великую первозданную силу. Говорят, это камни, которых касался сам Шепфа… — Я знаю, что за мифы ходят вокруг них, — властно, но мягко перебил отец. — Это интересно. Сатана на земле… Видимо, церберы, которых я ему предоставил для выслеживания девчонки, хорошо сработали, как и ритуал. Девчонки? Мими вдруг насторожилась. В груди появилось нехорошее предчувствие. Розалинда молчит, а потом говорит неуверенно: — Вы уверены, что это того стоило, господин? Ваша дочь вас не простит, она писала, что сдружилась с ней… Мими заткнула рот, чтобы не закричать. Вики. Они говорят о Вики. Получается… она мертва? По вине её отца? Ради какого-то ритуала Сатаны? Шепфа. Нет. Нет. — Я не нуждаюсь в твоём мнении, Розалинда, — а вот теперь отец уже резок, пресекая любые возражения. Его голос вдруг стал противен Мими. Тошнота подкатила к горлу. Он помогает Сатане в каких-то его тёмных делишках — в войне, очевидно… и помог убить её подругу. — Выполняй свою работу. Пора нам поговорить наконец с пленником. Не зря он понадобился Сатане. — Да, господин, — снова шуршание платьев. Мими слышала её шаги по направлению к двери, и поэтому успела подготовиться. Сделать жизнерадостный вид, отойти на пару шагов и занести руку на дверью… — Госпожа? — Привет, Розалинда. Я хотела поговорить с папой. Мне же это разрешено? — слишком радостный тон, слишком ослепительная улыбка. Никаких излишне резких движений — плавная грация, как и обычно. Она первоклассная актриса. Земные театры пошли ей на пользу. — Мими? Разве ты не должна быть в школе? Должна, но хоть когда-нибудь она делает, что должна? Нет, папочка, я шпионила за тобой всё это время. И теперь я почти ненавижу тебя. — О, ну так и быть… раз ты мне ничего не расскажешь, — тут она состроила обиженную мордочку, — то я сейчас же отправлюсь в школу. Я соскучилась по Ади, Сэми… и, может, будут какие-то новости о Вики. Мне хочется верить, что с ней всё хорошо. Ну давай же, скажи хоть что-нибудь… Покажи, что тебе жаль. Пожалуйста, пап! Ничего. На его лице всё та же непроницаемость льда. По-прежнему строит из себя любящего отца, с чёртовой нежностью глядя на неё. Поднимается с трона, подзывает её к себе. Превозмогая гнев, Мими всё же делает несколько шагов к нему. Сжав челюсти, она терпит прикосновение его ладони к щеке. Ей хочется заорать, разгромить весь этот чёртов зал, но она лишь улыбается ему в ответ, чувствуя, как в уголках глаз собираются слёзы. — Хорошо, девочка. Иди, и пусть удача пребудет с тобой, как и всегда. Как он мог? Папа, как ты мог? Она выходит из зала, вытирая слёзы со щёк. А потом бежит к той клетке со всех ног, чувствуя лишь мрачную решимость и гнев. Она больше не позволит ему убить никого из её друзей. И никому не позволит. Розалинды всё ещё нет, и это понятно: Мими пришла сюда тайными ходами, которые изучила ещё будучи любопытным ребёнком, который не может усидеть на месте. Но скоро она появится. Надо торопиться. Она по привычке властно поднимает голову, подражая отцу. Охранники выпрямляются. — Отец хочет поговорить с пленником. Я забираю его. Двери открываются перед ней. Олухи, какие же они олухи. Ангел сидит, прислонившись спиной к стене. Его глаза загораются узнаванием, но она больше не собирается играть ни в какие игры. Хоть раз она должна сделать хоть что-то полезное. Хоть что-то хорошее. Внутри неё горит огонь, но она холодно спрашивает: — Тебе что-нибудь известно об оружии, которое хранится на земле? Куски божественной сущности? — Она видит, как он хочет сохранить невозмутимое, то самое презрительное лицо, но как актриса она всегда выявляет плохих актёров. В его лице что-то мелькает, что-то дёргается. Узнавание. Он определённо знает. Но у неё нет времени выяснять. Мими натягивает его цепь, заставляя приблизиться, как в первый раз, а потом цедит ему прямо в лицо: — Говори, или я отрежу тебе палец. Она ни разу не слышала свой голос таким. Она ни разу не говорила таким жёстким тоном. Но ему всё нипочём — он лишь ухмыляется ей в лицо: — Есть вещи пострашнее отрубленного пальца, принцесса. Хорошо. Он не скажет. Отлично. Мими вытаскивает украденный кинжал и приставляет к его глотке. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Её рука тоже. — Говоришь, у тебя какая-то высокая ангельская кровь? И кто же твоя родня? Архангелы, серафимы… А, плевать, неважно, ты всё равно пойдёшь со мной. Она отрубает цепи, не разрешая себе думать. Она всё делает правильно. Всё также держа кинжал возле его горла, она грубо выдёргивает его из камеры. — Отведу его к отцу, — объясняет она стражникам, а ему в ухо шепчет: — Ты в заложниках, если ещё не понял. Советую не дёргаться. Ангел хмыкает. Они идут. По лицу Мими катится пот. Во что она ввязалась? Чего это ей будет стоить? Спокойно. Не паниковать. — Если ты забыла дорогу к тронному залу своего отца, я могу тебе помочь вспомнить, — она уже почти привыкла к его яду. Почти. Она сильнее прижимает кинжал к его кадыку, когда он останавливается, борясь с тем, чтобы не пустить ему кровь сейчас же. — Заткнись. Но он вдруг замирает — почти в тот момент, когда они подошли к выходу из круга. Церберы рычат, встречая их у ворот. Мими готова заорать на него. Момент — и её руки оказываются за спиной, и тот самый кинжал прижимается уже к её горлу. И низкий голос с рычащими нотками шепчет ей в ухо: — И кто теперь заложник? Блять. * * * Так поспешно сбежавшая Мими не успевает застать переполох в школе. Она не успевает увидеть, как ученики, до этого тенями ходившие по коридорам, как ужаленные носятся, стремясь попасть к Геральду. Она не успевает увидеть из окна войска визжащих демонов, подступивших к защитному барьеру так близко, как можно. И как они начинают разбивать этот барьер ядрами из пушек, бомбами и чёрт знает чем ещё. Барьер вспыхивает белыми всполохами. Это дело времени — понимает Геральд. Они прорвутся. Двери его кабинета, теперь директорского, тоже прочно заперты заклинаниями, но он слышит встревоженный гул ни в чём не повинных детей. Письмо в руке жжёт пальцы. «Меч Правды и Меч Лжи должен быть у меня. Иначе от школы ничего не останется. Время — до рассвета. С глубочайшим уважением, Люцифер Первый, ныне Сатана.»