Пламя и мрамор

И мы потухнувши замёрзли.

— Еда готова. Что тебе снилось? Холодный голос, который не звучит так вежливо, как прежде — скорее пренебрежительно. Совсем чуть-чуть, на один маленький градус. Но Вики отчётливо слышит это изменение, — разве что не фыркает. Естественно, никому не нравится, когда их пытаются убить. Вики жалела только, что не довела дело до конца. Она сидит, обнимая колени, и не смотря на Мальбонте, не поворачивая головы. Больше у неё не возникает желания остановить его, наорать, убить, поцеловать, поговорить. Даже вырвать все свои волосы, которых и так стало гораздо меньше теперь нет. У неё нет никаких желаний. «Что тебе снилось?» Это не вопрос из вежливости. Просто она снова кричала во сне. Чёрные крылья, чёрные обугленные тела, человеческие глаза. Нефилим, который укусил её. Он долго на неё смотрит, а потом визжит так, что у неё кровь идёт из ушей. Вокруг клубится тьма, которая сначала далеко, а потом облепляет её со всех сторон, и Вики пугается её, Вики страшно так, как ещё никогда не было — она замораживает дыхание и сдерживает рвущийся крик. Чудовище будто протягивает к ней когтистые руки, и в этот момент она просыпается. Из её ушей и из носа течёт кровь. Вики принципиально молчит и не трогает еду. Ждёт, когда он уйдёт, чтобы продолжить смотреть в стену. Но он не уходит. Вики не успевает даже вдохнуть затхлый воздух, как вдруг оказывается в воздухе — он поднимает её за ткань испорченной кофточки на груди, которая чуть не трескается по швам. В эту же секунду шея оказывается в захвате чужой руки. Вики словно в коматозной ломке переводит индифиррентный взгляд на Мальбонте, маска на лице которого тоже треснула и пошла по шву — прямо как её кофточка. На лице, бывшем таким бесстрастным, проступает гнев сквозь заострившиеся черты лица. В блеске глаз. В еле видном дёргании идеально-скульптурных губ. Вики чувствует его силу, искрящуюся на её коже, на её таком хрупком по сравнению с его теле — даже несмотря на то, что она бессмертная. Вот это уже ей нравится. Вот это уже похоже на обычные отношения заключённой и её тюремника. Хоть что-то во всём этом безумии приземляет (пусть и разбивая в лепёшку о землю). Он вдруг резко поднимает руку, замахиваясь для удара по лицу. Воздух наэлектризовывается. Одно быстрое, маленькое движение — как и поступают тюремники с заключёнными. Мышечная память. Так он когда-то поступал с людьми? Тысячелетнее чудовище. Но когда Вики даже не дёргается, его рука останавливается на полпути. Чтобы в итоге прикоснуться к её волосам, стереть кровь под носом, с верхней губы. На его лице проступает секундное замешательство, а потом он сжимает челюсти, будто злясь на себя. Почему? Что не может ударить её? Что пытался сделать это? Каким же он был до своего сна? Вики бы не выжила и в первую секунду встречи с ним. Эта мысль наполняет её трепетом. Дрожью. И в этот момент она против воли беспомощно смотрит в его глаза. В его глазах — жалкие остатки того же разрушительного гнева, который когда-то заставлял его убивать. — Когда я задаю вопрос, ожидаю услышать ответ, — в его голосе слышны вкрадчивые нотки, и это ощущается, словно лёд растапливает пламя — жаркое и убийственное, как его гнев. Вики чувствует, что секунда — и сгорит. Она чувствует его тысячелетнюю силу, которая словно проснулась в бесстрастном сосуде, даже в его голосе стало больше жизни. Это должно пугать, внушать ужас. Но она ничего из этого не чувствует. Она лишь безразлично откидывает назад голову, словно у неё нет сил её держать, поддаваясь полностью его силе и огню. Невесомая, тонкая, эфемерная, как воздух, как тряпичная кукла. Его рука поддерживает её, сжимая рёбра, сжимая шею. Сильнее, сильнее. Он хочет причинить ей боль. Ей хочется смеяться, потому что когда поддаёшься боли — она для тебя ничто. Она победила. Она выиграла. — И что ты теперь сделаешь? — с ленивым интересом спрашивает она. — Меня за всю жизнь убивали столько раз, сколько тебе и не снилось, — цедит Мальбонте. — И я умирал. Но только это было настолько… досадным. Снова чёртова беспомощность, которую она не должна ощущать. Беспомощность не от страха перед ним, а перед собой, потому что что-то в нём задевало её, оставаясь пулями под кожей, вырывая с кусками мяса её тлеющее сердце. Беспомощность и бессилие. Он чудовище. Чудовище. Об этом приходится напоминать себе постоянно. Какая она отвратительная, что чувствует родство с чудовищем. — И что? Я бы сделала это ещё раз, — несмотря на то, что она хотела звучать уверенно, ядовито и зло, получилось, как будто она сейчас заплачет. Её душа словно расколота на две части: первая всё ещё помнит о Дино, о свете, который она так хотела сохранить в себе, и другая, которая смотрит на Мальбонте. Которая видит, как он устало закрывает глаза, словно больше не может выносить в себе что-то, которая сочувствует ему. Которая видит его холодную тьму и тянется к ней. Слабая часть, которая ужасает её, которая ищет спасения там, где не следует. — Ты всё ещё сопротивляешься. Как ты не понимаешь, что… У Вики спёрло дыхание от внезапно накатившей тошноты, накатившего гнева. Она резко вырвалась из его рук, толкнула его в грудь, а затем, схватив тарелку с едой, кинула её в стену как когда-то. — И зачем ты приходишь? — закричала она, чувствуя подступающие слёзы. — Чтобы сказать, какая я тёмная внутри, присоединиться? Поиздеваться? Что? Почему ты просто не освободишь меня? Освободи! Я больше не могу здесь находиться. Она сходила с ума так явно, так отчётливо. Часы тикают. Она смотрит на Мальбонте, жадно ожидая, пока он что-то скажет. Пожалуйста, пусть он скажет хоть что-то, откроет дверь, даст ключ, боже… От слёз всё расплывалось, но она не давала им пролиться из последних сил, зло утирая рукой. Мальбонте молчал. Он сделал судорожный вдох, хватаясь за ошейник. Он хватает ртом воздух. — Я… я не могу. Не могу, — шепчет он, а потом морщится так, словно ему больно. — Мне даже думать об этом больно! Хозяин… — К чёрту хозяина! Я никогда не стану такой тварью, таким чудовищем, как ты! Он саркастически приподнял бровь. Сделал два шага к ней так грациозно, что она снова явно почувствовала силу, исходящую от него, и неосознанно попятилась. — Никогда? Ты всё ещё хватаешься за какой-то мифический свет внутри себя? А может, ждёшь, что тебя кто-то спасёт? Насмешливо и зло. И тут — словно в насмешку Вики услышала чужие шаги. Она подбежала к решётке. Люцифер? Сатана? Какие-то демоны? Но вместо этого она увидела белые крылья. Светлые волосы. Знакомые черты лица. Белые одежды с золотыми вставками. — Мама? — неосознанно вырвалось у неё тихое, пока она поражённым взглядом охватывала лицо, которое она много раз видела на фотографиях. Оно почти не изменилось, но всё равно стало другим — холодным, высеченным из мрамора, как и у всех ангелов. Ребекка. Это была Ребекка Уокер в одежде серафима. А рядом какая-то демоница в обтягивающих чёрных штанах. Удивительно, по-хищному красивая. Что происходит? Вики будто ударили в грудь, и она не могла произнести ни слова. — Ты думаешь, тебя кто-то спасёт? — снова насмешливо спросил Мальбонте. — Я не буду даже мешать. Можешь кричать… Но Вики его не слушала. Она закричала, чувствуя, что этот крик, идущий из глубины души, раздирал ей грудь: — Мама! Мама, я здесь! Мама! Ребекка проплыла мимо, окинув её одним-единственным безучастным взглядом. Мама? — Это я, Вики! — совсем отчаявшись и превратившись едва ли не в зверя, кричит Вики. И Ребекка останавливается. На секунду. Обернувшись, она растерянным взглядом оглядывает камеры, но словно не понимает, откуда звук. Словно для неё он доносится сквозь толщу воды. И она идёт дальше. Свет проплывает мимо. Что-то в груди Вики, что до этого полыхало и трепыхалось, затухает. Успокаивается. Замолкает. Она абсолютно спокойно отходит от решётки. Мальбонте встречает её молчанием. Вики чувствует, как будто его прохладная тьма протягивает к ней руки, жаждет обнять её. И она спокойно идёт в эти руки. Тишина звучит ласково. Вики заторможенно смотрит на капельки крови на воротнике рубашки Мальбонте, на его шее. До этого она её не замечала. А сейчас она безучастно смотрит на эти засохшие пятна; в голове возникает безумная, иррациональная мысль. И тут же становится навязчивой. Она слизывает кровь с его шеи. Его кожа на вкус солоноватая и горячая. Она чувствует губами, как он судорожно сглатывает. Как дёргается его кадык. Она отстранённо слышит, как он выдыхает. И чувствует, как он обхватывает её голову, прижимая к себе. — Знаешь, почему я прихожу сюда? — хрипловато спрашивает он, поднимая её лицо за волосы. Она полубезумным, растерянным взглядом мажет по нему. В его глазах тоже блестит нечто безумное, но больше оно не пугает её. — С тобой я почти помню, как это. Быть живым. И почему я говорю тебе про тьму. Мне так стало легче. И тебе станет. Вики верит. О Шепфа, она верит. Она и сейчас чувствует, как оно в ней копошится — бездонное, как пропасть, огненное, злое, болящее, и затухает, словно под действием такого же ошейника, как у Мальбонте. Когда он целует её, она закрывает глаза. Она почти чувствует привкус пепла на губах. Когда он целует её, по её щекам текут слёзы. Свет покинул её. Ей больше не стать ангелом. Или хотя бы… хотя бы человеком. * * * Юстиниан понял. Либо она искусно притворяется, либо и вправду неисправимая дурочка. Либо и вправду… почти даже нормальная — за исключением некоторых её придурковатостей. Он смотрел на неё настороженно, работая холодным мозгом, выискивая недостатки, изъяны в её броне притворства. Ну разве может существо, которое примеряет все мало-мальски привлекательные в её глазах шляпки и платья, быть злодейским? Ему хотелось вскрыть перочинным ножиком её безупречную улыбку, потому что уже начинал этому верить. И тут же окуная себя в холодный омут — не забывай. Ни на секунду. Что она демон. Они шли почти сутки по рынку, который никак не кончался. За это время она поболтала по меньшей мере с сотней продавцов и покупателей, пытаясь что-то тактично выяснить про божественное оружие, но никто ничего не знал — раз. И она постоянно отвлекалась на шляпки — два. Она умудрилась утомить самого Юстиниана, который проводил и по несколько десятилетий в военных походах. Женщины всегда раздражали его своей легкомысленностью. Она была чистейшей женщиной, пусть и демоном. — Я всегда обожала одежду людей, — крутилась она перед зеркалом в воздушном розовом платье, на фоне которого её волосы казались ещё темнее. Она блеснула усмешкой зеркалу, показно надула губы, кривляясь и заставляя Юстиниана закатить глаза. Ещё секунда — и он вытащит нож из кармана. — Пожалуй, я могла бы его взять… будь у меня деньги от папочки. Но увы, сегодня без покупок, спасибо, милый человек. — А вы не хотите чего-нибудь присмотреть, молодой человек? — спросил жалкий человечишка, предлагая ему какие-то уродливые костюмы. Юстиниан не удостоил его и капелькой своего драгоценного внимания, он был не больше, чем мухой. Даже взгляда своего не опустил. Только дёрнул презрительно уголками губ. Мими, уловив это отношение, тут же привычно усмехнулась и с любопытством глянула на него. А потом он терпел её оценивающий взгляд. — О нет, нет, в таком виде я с тобой и на улицу к людям не выйду. Ты будто вылез из выгребной ямы, где вы хороните своих ангелов. Юстиниан сдержался от того, чтобы осмотреть себя — естественно, что одежда после плена не будет подходящей для бала у Сатаны. Но всё равно от возмущения ему хотелось обматерить её с ног до головы. Он никогда не беспокоился по поводу одежды — женщины видели его доспехи и падали к его ногам. Он перебирал их не глядя. А она… она была поганой сучкой, вот кем она была! Так и хотелось стереть это самодовольное выражение избалованной дочечки богатого папочки, которое буквально плевало с высокомерного лица: я знаю, что ты уже по мне сохнешь, как цветы без воды, сладенький. Поэтому, на волнах чистого упрямства, потому что она так и подначивала его (разве что не спрашивала: слабо тебе? Ну, тебе что, слабо?), подошёл к ней, загоняя в угол, мечтая, чтобы эта ухмылка слетела. Это был чистый азарт — взять узды первенства в свои руки. И от того, что она не подчинялась, не отходила назад, а, казалось, только более расслаблялась, наматывая локоны на палец и хихикая, он не бесился, нет. Он чувствовал ещё больший азарт. Это как очередное задание. Очередная крепость, которую нужно сломить. И поэтому только глубже запутывался в этих сетях. — Не пытайся строить из себя главную, — подцепляя лямку её платья (словно в попытке презрительно показать, какое это тряпьё), он чувствует её горячую кожу своей прохладной. Это внезапно обжигает, туманит голову, и Юстиниан незамедлительно говорит себе, что это гнев, но это снова азарт. Адреналин. Словно в кожу попадает наркотик, и всё тело мобилизуется, чтобы получить дозу эйфории. Он пытается угрожающе рычать, выглядеть как раз-таки главным, но Мими дёргает плечом, подаваясь вперёд, и лямка сползает, чтобы обнажить белизну тонкого плеча, на котором трогательно выступает косточка. Она соблазнительно улыбается, прикрывая глаза, словно в неге, и это внезапно совсем не ощущается инородным, каким-то извращением. Потому что он видит в ней больше женщину, чем демона. Это ужасно, это отвратительно, но Юстиниан слегка подаётся вперёд. Эта игра его захватывает. Кто победит, того и лавры. Побеждать он любил. Она тоже, он уверен. Для неё это тоже игра, спектакль, соревнование. Это притворство он мог распознать. А вот всё остальное ещё нет. Он не мог понять, где грань её настоящей, а где образ, которым она закрывается, и это будоражило, заставляя присматриваться. — Просто я и есть главная, а ты не можешь с этим смириться, — мурлычет она, как кошка, ластясь к его руке. Но больше они не прикасаются друг к другу. Только смотрят, на самом дне глаз всё ещё сохраняя лезвия. Ходят по острию ножа, совсем близко к огню — вот-вот подпалит крылья. — У тебя слишком воспалённое эго. Не привык проигрывать, сладкий? А вот теперь он ухмыляется. Вот ты и попалась, малышка Мими. — Ты забыла, что ты у меня в плену и я в любой момент могу сдать дочь Мамону кому угодно? Буквально кому угодно. И я сам решаю, идти мне с тобой или нет. — О да. Великолепное выражение замешательства на её лице. В этой маленькой битве победитель он. От этого он, буквально исходя злорадством, поднимает её за подбородок, с огромным удовольствием замечая, как она отдёргивает подбородок, выдвигая его вперёд и пронзая его гневным взглядом. Так вот где она — грань. Даже в этой своей злости она не демоническое зло, а скорее ребёнок. И за этим внезапно очень интересно наблюдать. Юстиниан не может удержаться от того, чтобы не прикоснуться к ней. Он с любопытством смотрит на её лицо, тщательно его сканируя. Но не как военный объект, а как на что-то, что ты очень хочешь, но не можешь. С живым кипучим интересом. — Я как… — едва не сказав «племянник самого Кроули», но тут же осекаясь, — ангел высокой должности ненавижу копаться в человеческом дерьме. Почему же дочь Мамона это делает, не брезгуя? — Вот сам и находи ответ, ты же такой умный и такой главный, — огрызается она, высоко задирая нос и надменно обходя его по дуге. В этот момент Юстиниан впервые громко рассмеялся над ней. Что-то внутри него в ужасе билось в конвульсиях, но он легкомысленно затыкает этот голосок, который с каждой минутой становится всё тише (заглохшая совесть; должно быть, у него отпадут крылья), ведь ему так интересно, что будет дальше. Быть с ней ощущается как ходьба по минному полю. А у него всегда была адреналиновая ломка. С остальными женщинами ему всегда было скучно, как и с большинством мужчин, в принципе. Он находил себя в завоевании новых и новых вершин. И с каждым разом это становилось всё скучнее, потому что история из раза в раз повторялась, чтобы в конце концов ему это окончательно осточертело. Он даже новые должности завоёвывал больше по привычке, ведь душ у него было достаточно (бесило только то, что Кроули не подпускает его к совету), наград — тоже, уважение и восхищение других — завоёвано, внимание женщин приелось, потому что все они были одинаковы. И тут что-то, что внезапно встряхивало его, заставляя кипеть кровь и переворачивая всё с ног на голову с одновременно и бесячей улыбкой, и одновременно таким выражением лица, за которое даже злиться не получалось. Он начинал размякать, и это определённо не хорошо. Она что-то бормотала себе под нос, когда они шли уже по тёмным переулкам рынка. Юстиниан усмехнулся. — Больше не будешь строить из себя королеву суккубов? — ему даже захотелось накинуть ей руку на плечи, когда она сердито зыркнула на него. — Нам нужно найти отель, он где-то поблизости… — пробормотала она. — Отель? Стоп, что? В этом месте есть ещё и отель? А кладбища тут случайно нет? — взорвался Юстиниан. Несмотря на идеалы ангелов и клише в их поведении, он никогда не отличался здравомыслием, сдержанностью и кротким нравом. Скорее лошадь, которую нужно держать в узде. — Да? — невинно протянула Мими, раздвигая губы в коварной усмешке. — А что, наш всезнающий ангел бесится, что есть что-то, о чём он не знал? Честно говоря, после дня нравоучений о том, как нужно ходить, чтобы тебя не заметили, и как разговаривать, это буквально соль на мои раны! — И рассмеялась. Юстиниан же едва не зарычал, борясь с желанием откусить ей руку. Ну да, ну бесит немного, ну и что! — Ничего, я понимаю, вас воспитывают в иллюзии, что вы то, вокруг чего крутится земля, так что ты не виноват в своей неадекватной самооценке, не переживай, милый. — И успокаивающе погладила его по плечу! Его! Погладила! Юстиниан взвился, резко откидывая её руку. Мими секунду растерянно поморгала, а потом поджала губы. — Мы не можем, чёрт возьми, пойти прямо сейчас в отель! Мы не можем здесь задерживаться! Нам нужно продолжать поиски и сваливать поскорее! — Ну если ты хочешь утром жрать песок от того, что глаза закрываются — то вперёд, — она беспечно чистила ногти, кинув на него равнодушный взгляд, что ещё больше выбесило Юстиниана. — Божественное оружие подождёт, спасение мира подождёт. Юстиниан, подавив рёв, резко прижал её к себе, закрыв ладонью рот. Его буквально разрывало от желания сломать её напополам. Он был уверен, что она специально, в лицо игнорируя все его наставления. Наверняка подумала, что раз все попрятались по своим норкам, то никто и не слушает. Наивная, легкомысленная, беспечная… как она собралась спасать мир? Он хотел свернуть ей шею. — Ты хочешь, чтобы нас прикончили на месте? — прошипел он ей в ухо, и Мими, до этого с возмущённым мычанием в его ладонь пытавшаяся вырваться из стальной хватки, наконец притихла. — Простите… я не ослышалась? Вы сказали божественное оружие? Мими и Юстиниан замерли. Немощная старуха с выцветшими голубыми глазами и взлохмаченными седыми волосами выглядела слишком безобидно. Очевидно, смертная. Взгляд Юстиниана упал на её серые лохмотья, то, как она в них куталась, кашляя. Рядом — её шатёр, из которого вываливались всякие безделушки, выглядящие слишком дико. Шкуры животных, ожерелья из зубов, крысиные тела… Что это — очередной спектакль? Юстиниан на всякий случай перехватил нож в кармане, второй рукой продолжая прижимать к себе Мими. — Ищите у великого кровавого фокусника на балу, — выдала вдруг старуха, окинув их взглядом. Юстиниану он вдруг почудился ужасно усталым, а тело — многотысячным. — Остановите эти бесчинства. Род людей не должен пострадать. И юркнула в шатёр, закрывшись тканью. Так резко, так быстро… Вырвавшись, Мими дёрнулась и побежала было за ней с криками: «Что это было? Объясните, объясните!», но Юстиниан, качая головой, дёрнул её обратно к своему боку. Он размышлял. — И что это за загадки? — недовольно спросил он, когда они подходили к отелю. Он брезгливо окинул его взглядом — обветшалое двухэтажное здание, которое едва не валилось набок. Мими же напротив жизнерадостно похлопала в ладони, увидев отель. Одинокие фонари на дороге, через которую уже шёл тёмной стеной лес, не внушали доверия. Всё это место, весь этот рынок казался жутковатым. Непонятным. Загадочным. — Какой ещё, к чёрту, кровавый фокусник? — Мы узнали хотя бы что-то, — самодовольно заявила Мими. — Если бы не моя неосторожность, как ты выражаешься, то у нас бы вообще ничего не было. — Тебе просто повезло, — хмыкнул Юстиниан, открывая дверь. И останавливаясь в лёгком замешательстве. На первом этаже был маленький бар, который заполонили ангелы и демоны. Приглушённый свет, абсолютно нищенские деревянные столы и огромные, грубо выполненные стулья, канделябры вместо электричества, запах глифта… Он будто попал на сто лет назад, когда ангелы и демоны ещё вот так же ходили по людским тавернам. Вместе. Тогда война только закончилась, чему некоторые были не рады, но отношения между ангелами и демонами постепенно оттаивали. И что дальше? Однако пока он размышлял, Мими уже щебетала с какой-то смертной женщиной, а потом вернулась к нему со своей неизменной жизнерадостной улыбкой, которая не поблёкла ни на тон. — Увы, я смогла выцыганить только один номер. И там только одна кровать, — она хитро прищурила глаза. А потом вдруг сорвалась с места к ужасно скрипящей лестнице: — Кто первый добежит, того и кровать! И Юстиниан, вдруг улыбаясь чему-то, тоже побежал за ней, не думая даже, насколько это детские забавы. На секунду его стрельнула мысль, что, возможно, этого ему не хватало. Даже в детстве ангелы его побаивались из-за дяди, стараясь вести себя как паиньки. А она… он уверен, что она была всегда в центре всяких игр и лезла куда только можно. Она и сейчас очаровывалась всех на каждом шагу. Но, увы, не успел. Когда он забежал, она уже вальяжно лежала на старой кровати. В этой маленькой комнате места было едва ли для двух человек — окно, кровать и дверь. И коврик возле кровати, на котором и пришлось устроиться Юстиниану. На этот раз она обошла его. — Ну знаешь, если решишь откинуть свою гордость и наплевать на ужасного грязного демона, мы можем хорошо поразвлечься, — он слышал, что она еле сдерживала смех, когда издала якобы сладострастный стон. — Ну или хотя бы просто спать на одной кровати. Ну, знаешь. Какой бы она ни была, это лучше пола. Юстиниан грязно выругался, и в темноте послышался нежный тихий смех. Молчание. Глядя в потолок, Юстиниан никак не мог избавиться от ужасных звуков вечеринки внизу, что не стихала ни на секунду, а ещё от вздохов Мими и скрипа кровати, которую она насиловала своими бесконечными переворотами. В конце концов, чтобы не выброситься в окно, он спросил: — Что это за место? — Волшебная страна. Знаешь, есть люди с особенными… способностями. Они нас видят. И мы не можем им навредить по особому договору. Вот они и нашли для себя выгоду. — Как ты об этом узнала? — требовательно спросил Юстиниан, едва ли не перебивая её. В его голосе на миг почудились нотки бывшего главнокомандующего, и Мими хмыкнула. Он жадно ловил все её звуки, за что сразу же дал себе по голове внутри. Но он не сильно себя за это корил. Во-первых, он никогда не был моралистом и идеалистом. Во-вторых, он был легкомысленным и предпочитал сосредотачиваться на чём-то одном. А в-третьих, он просто очень любил себя, чтобы чувствовать за что-то вину или угрызения совести. Если уж так вышло, что он хочет демона — пожалуйста. Она всё ещё демон и всё ещё может сгодиться только на секс — это дистанция. Это черта. В совсем ужасных обстоятельствах, но он уже не отвергал мысль о сексе с Мими. Похоже, на него подействовала жизнь в подземельях демонов, и он стал каким-то больным. И стоило ему один раз подумать об этом, как поток мыслей уже было не остановить. Он чувствовал себя одураченным, глупым и побеждённым. Она как будто снова и снова смеялась над ним в его голове. — Боги, какие мы любопытные! Просто нужно быть ребёнком, который суёт нос куда только можно. Сомневаюсь, что ты был таким. Наверняка сидел в своих четырёх стенах и плакал от одиночества, — она снова засмеялась. А Юстиниану снова захотелось свернуть ей шею. Вот так, во взаимных переругиваниях они и уснули. Юстиниану было не впервой спать на твёрдом полу, поэтому он не жаловался. Он умел засыпать сразу, пропадая из этой реальности где-то во сне. Так и случилось на этот раз. Правда, он ощущал какое-то мутное чувство тревоги отчего-то. И наутро оно оправдалось. Они с Мими проснулись от запаха дыма. Не успел он разлепить глаз, как Мими уже что-то орала, глядя в окно, а потом бежала вниз, даже не заботясь о том, бежит ли он за ней. А он побежал, слыша какие-то смутные звуки за стенами отеля, снаружи — в этом маленьком внешнем мире. И со скручиванием желудка безошибочно узнаёт эти звуки. Это звуки войны. На улице творился полнейший мрак. Шатры горели, а орда демонов вытаскивала бедных людей оттуда, вырезая одного за другим, что-то рыча. В этой мешанине бегущих и визжащих тел он с замиранием сердца понял, что потерял Мими. И пока он оглядывался, ему стало ещё хуже. Обгорелые тела. Страшные, полные ужаса визги. Люди не успевали сказать и слова, как их глаза затухали навсегда. А ещё вчера Юстиниан помнил их беспечными надоедливыми букашками. Это было… это было страшно. Он вдруг почувствовал себя оглушённым. Потому что ангелы не умирали так страшно. В таких муках. А демоны всё приходили и приходили — из портала, открытого в небе. Кто-то обнаружил скрытую страну. И нарушил условия договора. Наконец он увидел знакомое грациозное тело, на этот раз с растрёпанной копной волос. Кашляя, она выносила держащегося за неё человека из горящего шатра, а следом за ней падает хрупкая конструкция, и всё вспыхивает. Мими визжит, и Юстиниан с холодным ужасом, от которого сердце падает в пятки, замечает, как её крылья начинают гореть. Она кричит так исступленно, что все внутренности в нём переворачиваются. Не понимая, что он делает, он снимает с себя рубашку и кидает на её крылья, туша огонь, который не успел разгореться. Сердце стучало как бешеное. Вокруг творился апокалипсис, но он ждал, пока она в его руках откроет глаза. — Надо уходить, срочно! — выкрикнул он, когда она открыла глаза всё-таки, смаргивая с них боль. И стоило ей очнуться, как она тут же отталкивает его от себя. — Уйти? Ты хочешь уйти? Ты грёбаный трус! Ты же уже воевал! — кричит она, и глаза её горят. — В гражданских войнах! В гражданских! — орёт он в ответ. — И это было ужасно, довольна? Она вдруг выпрямляет спину, не обращая внимания на боль. И на этот раз ему чудится, что перед ним совершенно другое существо. Не малышка Мими. Кто-то стойкий. Кто-то… сильный. Кто-то взрослый. Она смотрит на него с презрением, и он вдруг с каким-то странным копошащим ощущением под грудью понимает, что вот она. Вот она, лишённая маски. И он не должен ощущать вдруг мук совести, но он их ощущает, и от этого снова скручивает живот. И будто кто-то топчется на груди. Кто-то тяжёлый — совсем как её взгляд, полный холодного презрения, разочарования, укора. Хуже — она в нём и не очаровывалась, внезапно понял Юстиниан. — Я тебя презираю, — сказала она, раскрывая крылья, одно из которых было обуглено, но она не обращала на него внимания. В этот момент — с горящими воинственно глазами она была похожа на валькирию. И была самым прекрасным зрелищем в жизни Юстиниана. — Вы знаете, какие ужасы будет творить Сатана, вы знаете, с чем всем придётся столкнуться и всё равно выбираете бежать. Всё равно выбираете свой комфорт, когда миллионы будут умирать! Скатертью дорога, а у меня свой путь. И ушла. Как она дралась! Она схватила какую-то ветку и размахивала ей направо и налево, расчищая себе путь. Неумело, но настолько яростно. Непонятно, как она осталась жива — видимо, её путь действительно освещала звезда удачи. Юстиниан, касаясь рукой лезвия в кармане, стоял на месте. Это ужасное чувство, которое заставляло ощущать себя червяком под её подошвой. Ощутив его раз, он думал недолго. В следующий миг он уже всаживал лезвие в горло демону. Резко и грациозно — в его стиле. Он потерялся в битве. Чужие тела, огонь, всё прибывающие демоны, пот и чужая кровь, льющиеся по телу… И вдруг он вынырнул из этого. Когда из портала вышел сам Сатана. Юстиниан сразу понял, что это он, даже несмотря на то, что он никогда его не видел, и он вряд ли бы смог объяснить, почему. Он никогда в своей жизни не видел такого царственного вида, такой осанки, таких огромных крыльев и такого каменного лица. Его держали под руки другие крылатые, потому как сам он крыльями не пользовался. Он вышел — и словно тень нашла на это уже и без того гиблое место. Рядом с ним была светловолосая женщина, которую точно так же держали под руки демоны. Сатана удовлетворённо улыбнулся, оглядывая всё, что происходит на земле, и в этот момент Юстиниан понял весь тот ужас и ненависть, с которыми Мими говорила о нём. Оказавшись на земле, Сатана взял женщину под руку и повёл её к шатру, в котором Юстиниан сразу узнал шатёр той старухи. Он даже не удивился. Они успели, но еле-еле. Перед ними словно сама тьма расступалась — в виде кипучей кучи демонов. Юстиниан видел, как Сатана вытаскивает еле дёргающуюся старуху за горло, поднимая в небо, и что-то в нём всё равно протестует, несмотря на то, что он думал, что этого уже не произойдёт никогда. Камни внутри не сдвинутся. Но старуха помогла им. Старуха сказала им прекратить террор. И в следующий миг… — Где оно? Где оружие? — голос Сатаны звучит вкрадчиво. Светловолосая женщина, одетая в зеленоватое платье и меха, вздрагивает, когда на неё падают капельки крови. Она аккуратно вытирает их, стараясь не смотреть на старуху, но Юстиниан видел, как напряжена её поза. Старуха плюнула ему прямо в лицо. Сатана кинул на женщину весёлый взгляд. Юстиниан почувствовал омерзение. Весь он соткан из отвратительного безбожия, противоречия всему светлому, бесконечного ёрничания. — Лилит, ты посмотри, брыкается ещё, старушка! Женщина не сказала и слова, продолжая делать скучающий вид, но её шея дёрнулась. — Я ничего тебе не скажу, дьявол! И пытай меня как хочешь — но я не скажу. Ты никогда не получишь то, чего хочешь. На лицо Сатаны нашла мимолётная тень. Настолько мимолётная, что почти незаметная, но воздух вокруг поменялся кардинально. Словно вокруг него была воронка, засасывающая всё живое. — Ты понимаешь, что говоришь? Тебя ждёт смерть! — Я слишком устала… чтобы бояться смерти, — засмеялась старуха, кашляя, как до этого момента с ним и Мими. Её смех словно принадлежал и старухе, и молодой девушке одновременно — он был беспечным. Он был таким, словно она была по-настоящему свободна. — И мне всё равно на пытки. Моё тело их даже не почувствует. А ты… просто… мальчишка… На этот раз тень стала глубже. Сатана, не долго думая, моментально погрузил голую руку в дряхлое тело старухи, которое лишь один раз протестующе хрипнуло. И вытащил наружу сердце. Юстиниану на секунду показалось, что перед тем как умереть, глаза старухи смотрели прямо в него. — Нет! Нет! — дёрнулась женщина, и её неверящие глаза с ужасом смотрели на падающее тело. Сатана лишь холодно похлопал её по плечу, когда она упала на колени к старухе. Лилит ударила землю кулаком и взревела: — Ты же сказал, что не будешь её убивать! Ты же обещал! — От ненужного мусора нужно избавляться, дорогая, — Сатана словно резал ледяной усмешкой растерянное лицо женщины. — Теперь и твой род прекращён. Ты же не настолько тщеславная, чтобы желать его продолжения? Или… ты движима совсем другими целями? — Конечно, нет, господин, — процедила женщина, и её лицо мигом надело точно такую же холодную маску, но в глубине её глаз Юстиниан увидел то же, что видел в глазах Мими. Презрение. — Вот и прекрасно. Мы уходим. А вы… закончите свою работу. Они исчезли. Исчезли, оставив их умирать в этом смоляном котле со смертью, огнём и кровью. Юстиниан хоть и считался доблестным воином, но умереть на войне никогда не хотел. Это удел моралистов. Он хотел лишь извлекать выгоду. Выгода. Какой толк от этой выгоды сейчас? Сатана переломит их всех одним пальцем. А они даже не успеют выбраться. Вдруг он услышал знакомый звонкий голос, вскрикнувший что-то. Резко обернувшись, он увидел Мими, прижатую конструкцией шатра к земле. Она беспомощно трепыхалась, но сил не было. И с ужасом смотрела на то, как на неё надвигается демон, держа в руках меч. В этот момент жизнь Юстиниана разделилась на «до» и «после». Всё, что было до — имело огромное значение. Все его лавры, войны, в которых можно не участвовать, чтобы получать выгоду, идеально отточенные надменные улыбки и скучные женщины. Оно даже перевешивало. Но он всё равно выбрал тот горящий взгляд маленькой демоницы, которая даже с горящими крыльями бросалась в самую гущу ужаса, чтобы спасти кого-то. Вот так, должно быть, и ощущается поражение. Между правильным и неправильным Юстиниан выбрал неправильное, но не пожалел об этом ни на секунду. Он убил того демона и освободил Мими. Тихонько постанывая от боли, она лежала на его руках, а он старался не повредить её раненое крыло. Она не успела генерироваться. И она посмотрела на него как восьмое чудо света. — Ты мог уйти, ну почему ты, чёрт возьми, не ушёл! — вскрикнула она так, словно обиделась на него за это. — Нужно убираться. Нам не победить, — только и ответил Юстиниан. И вдруг Мими заревела отчаянно, как маленькая девочка. Огромные слёзы катились по её щекам, и она их даже не успевала утирать. — Но я ненавижу терять! — в её голосе было столько концентрированной боли, что он чуть не содрогнулся, бежа с ней на руках из этого подобия ада. В этом суть — он понял. Она ненавидит терять. Всё понятно. Ему никогда не было что терять. Поэтому ему было так плевать. А у неё видимо что-то было. Поэтому ей было так больно. — Тогда бежим, — сказал Юстиниан, и они побежали. * * * — Это здесь ангелы развлекались? — спрашивает Люцифер, обходя по периметру почти разрушенный клуб. Некогда белое здание, покрытое серебряным орнаментом, обгорело снаружи, а пара балок и колонн упало на землю. — Оно всегда так тухло выглядело? Действительно тухло. А внутри ещё хуже. Барная стойка разрушена, а бутылки с глифтом валяются на полу, на столах, везде, где только можно. Белые стулья разлетелись в щепки. Сцена, на которой певцами исполнялись песни для богатых и влиятельных ангелов, покрыта засохшими пятнами крови. Дино слышал, что песни эти были о людях, о восхождении Шепфы, создании миров, и что пели их особенные ангелы — те, которых никто не видел тысячи лет. У них были особенные голоса и способность влиять на толпу. Что-то из разряда тех редких ангелов, которые видят будущее, из тех демонов, которые, как Люцифер, способны вызывать огонь из ладоней. Он уверен, что ангелы, пленённые здесь зажравшимися серафимами, были несчастны. Но то, что с ними сделали демоны… Дино как будто слышал их последнюю похоронную песню, оставленную в воздухе эхом. Те ангелы и демоны, которые зашли с ними, тоже притихли и лица их стали скорбными. Стигмата тоже затихла. Будто на неё подействовало волшебство, разлитое в воздухе. Рука впервые за долгое время не горела, а голова не гудела воспалёнными мыслями. Он болел, а сейчас на краткий миг почувствовал долгожданную свободу от боли. Тишина. Он почувствовал блаженную тишину. И избегал смотреть на Люцифера, потому что тогда заноет стигмата, заноет что-то в грудине, засвербит между рёбер. Он всё сделал правильно. — О, смотрите, что-то осталось! — крикнул кто-то, доставая из шкафа за барной стойкой несколько бутылок. Пили мало, пили тихо. Один раз стукнулись стаканы с разбитыми краями, один раз прозвучал всеобщий крик: «За свободу! За жизнь!», и дальше тишина. Дино сначала хотел отказаться. Он ожидал насмешливого взгляда Люцифера («Ну давай, ангелок, преступи через себя!»), он был готов — его кожа горела в ожидании его взгляда. Но он ни разу не посмотрел. И Дино взял стакан. Опрокинул его разом, чувствуя, как горло обжигает. Чувствуя с каждым новым глотком, как мир начал крутиться каруселью, и всё внутри словно бы подобралось. Желудок, давно лишённый пищи, горел. Сознание плавилось. Всё, чтобы не чувствовать. Всё, чтобы не чувствовать Люцифера так рядом, так близко, даже несмотря на то, что он был в другом конце комнаты. Он всё равно ощущал его наэлектризовавшимся телом. Это было обречённым поражением, что было предрешено с самого начала — с самого их первого взгляда, когда ни один не хотел отвести глаза назло другому. Он пил всё больше, надеясь забыться. Но порог опьянения ангелов всё же существовал, и в этот момент Дино ненавидел его. Он как никогда отчаянно мечтал человеком, чтобы наутро не помнить собственного имени и не чувствовать тела. И вдруг. Как обухом по голове. Как забытое, но враз вспомнившееся чувство, дежавю. Люцифер держит на коленях какую-то темноволосую демоницу, она прижимается к нему, тычется носом в его шею, пока он безучастно пьёт и смотрит в пустоту. Но он не отталкивает её. Почему он не отталкивает её? Зачем, зачем Дино посмотрел на него? Резко накрывает тошнотой — до такой степени, что хочется выблевать собственное сердце, которое сейчас ощущается перемолотым мешком, лишённым крови. Дино выходит наружу. Воздух не свежий — в нём всё ещё чувствуется запах гари. Плечо снова жжёт. Дино бьёт кулаком по стене, мечтая, чтобы это было лицо демона. Лицо одного конкретного демона, имя которого даже в мыслях произносить больно. Так не должно быть. Мешок с костями, мешок с кровью — его тело и его сердце. Это было отвратительно. — Хочешь добить бедное здание? Одобряю разрушительные импульсы. Привычная ухмылка, которая враз вызывает привычный гнев, сейчас утроенный. Как будто ничего не было. Как будто не случилось апокалипсиса внутри, как будто он жаждал разрушить всё в нём внутри. Так это всегда ощущалось — Дино сопротивляется разрушению, болезни с одним конкретным именем, но каждый раз проигрывает. И у него нет сил признавать, что болезни не существует, когда он уже еле дышит. Когда он даже сейчас смотрит на его губы и хочет разбиться о камень. Полететь вниз со скалы, сложив крылья вместе. — Зачем? — еле спрашивает он. Зачем ты пришёл? Зачем оставил ту девчонку? Зачем этот апокалипсис, зачем, зачем, зачем? — Просто вышел погулять. Увидел тебя, — пожимает плечами и невозмутимо затягивается сигаретой, взятой видимо где-то в баре. Дино, делая еле слышный выдох, выдёргивает сигарету у него из рук и заставляет смотреть на себя, хватая за горло. Дыхание с перебоями. Снова этот страх под кожей, который он пытается спрятать за яростью. Страх его глаз так близко, страх того, как ебашит сердце. А Люцифер криво ухмыляется. На этот раз Дино прижат к стене его рукой. И страх окутывает всего его, выплёскивая через край в голубых глазах. Контроль. У него нет сил напомнить себе о контроле, который Люцифер так вероломно отобрал одним прикосновением. И победоносно хмыкает, прижимаясь к его бёдрам. А потом шепчет ему на ухо, убирая пряди с виска, заставляя закрыть глаза: — Потому что я ненавижу тебя сейчас. За то, что ты даже сейчас мне не принадлежишь. Я ненавижу тебя за это. Ради тебя я предал отца, перешёл на сторону ёбаного сопротивления, а ты даже сейчас мне неподвластен и верен своим долбаным идеалам в голове. Каждое его слово дробило сердце Дино. Он больно закусил губу. Боль, ещё больше боли, чтобы перекрыть. Контроль забыт, ему хотелось кричать. Заставить понять. — Но я хочу тебя, — лишь говорит он, беспомощно глядя ему в глаза. Только не отпускай. Только не отпускай. Просто хочу тебя всего. Без условностей, без пошлых контекстов в этой фразе. Просто хочу. Просто потребность, которое требует в нём всё. Мешок с кровью, кожа, все вены, которые заполнены ядом. — Я знаю. Просто не так, — отрезает Люцифер, резко отходя от него. Холод, ударивший его разгорячённое тело, ощущается особенно контрастно. — Знаешь, во мне возопила гордыня демона. Прощай. Неужели он не понимает? Как он не видит? Дино поражённо смотрел ему вслед. Он уходит. Снова. На этот раз он готов прокричать ему все слова, которые он так хочет услышать, но теперь ему это не надо. Как в людях умирали звёзды.