Пламя и мрамор

Пока шли их поиски странного кровавого фокусника, Мими закатила глаза миллион раз. Впервые — когда он нашёл им квартиру, перед этим выгнав бедных смертных из неё каким-то обманом. Даже сквозь боль в обгоревшем крыле она усмехнулась: — Ты, видимо, никогда не имел дел с человеческой полицией. Но Юстиниан лишь самодовольно ухмыльнулся: — Это они не имели дела со мной. И тогда она закатила глаза во второй раз. В третий раз — когда он накричал на неё за то, что она заставила ему украсть шмоток из человеческого магазина. Они поднимают ей настроение, и над этим нельзя смеяться. И обещать её за это повесить и сжечь — тоже. Их поиски и совместное проживание совершенно не клеились. Она пыталась понять, как работает Сатана, который всегда обо всех всё знает, и в итоге обратилась к интернету. Аналог библиотек, в которые она никогда не ходила. А тут всё гораздо быстрее… И интереснее! Их сериалы были совершенно потрясными! В это время в маленькой человеческой гостиной Юстиниан допрашивал какого-то демона, и тогда Мими закатила глаза в четвёртый раз. — Принеси мне свежевыжатого апельсинового сока! — капризно крикнула она. Через секунду он, свирепый, в чужой крови, зашёл в гостиную. С безумно горящими глазами. И со стаканом в ладони. Она думала, он разобьёт ей его об голову. — Я тебе не мальчик на побегушках, — процедил он, а она усмехнулась. — И не папочка, который исполнял любое твоё пожелание. — Знаешь что… когда я говорила, что ты бы мне очень пригодился в роли грубой силы, я не имела в виду это. — Мне плевать, что ты имела в виду! — рычал он, и Мими в этот момент ощущала жгучее желание потискать его щёчки. И ещё одно другое желание — трахнуть его, привязанного к кровати. Как бы он сверкал на неё своими золотыми глазами… Привязанный к стулу демон дёргался и шипел проклятья, в который раз крича, что он ничего не знает. — А мне плевать, что тебе плевать. Тащить его сюда-то было зачем? — Ты сама так сказала! — взревел он, и Мими искренне, от души, расхохоталась, запрокинув голову. Она развлекалась, изводя его. Докуда он в этот раз дойдёт? Это с каждым разом было всё интереснее. Она почувствовала, как с плеча слетела бретелька майки, оголив его. И специально не стала возвращать бретельку на место, с интересом наблюдая за тем, как его взгляд опускается ниже, с её лица на ключицу. Ну давай же, святой наш. — Какая разница, что я сказала? — и подвинула к нему экран ноутбука, на котором было выведено объявление о бале-маскараде у некого кровавого фокусника. Она победно улыбнулась, хлопая в ладоши. — Ну и кто теперь прав? Да, малышка Мими, ты как обычно права, я даже не думал спорить… Он вышел, выкрикивая проклятья на древнеангельском. Она вслед крикнула ему о том, чтобы принёс булочку. И что кровь с пола он будет сам отмывать. Попасть на бал не составило особого труда. Ей принесло огромное удовольствие созерцание высокого особняка в мрачном стиле. У-у-у, страшно, у-у-у, готика. Но гораздо большее удовольствие ей принёс взгляд Юстиниана на неё, одетую в чёрное блестящее платье с открытой спиной и дразнящим декольте. Медленный, долгий. Цепкий. С головы до ног. Ни на секунду не теряющий холода, который так её раззадоривал, но тогда почему так горячо? Почему тогда она чувствует, как от его хищности у неё всё внутри подбирается, трепещет? Он сказал, что ей необязательно было одеваться как типичная демоница, но почему тогда она всё равно чувствует, как он принимает правила её игры, постепенно в неё втягиваясь? Он всегда их принимал, позволяя ей зайти дальше. Смотрел. Просто наблюдал, как будто желая убить, и она не знала, что он сделает — придушит её или поцелует. Это будоражило. На неё многие смотрели с вожделением, но он смотрел по-другому. Этот напускной холод, эта надменность и неприступность… это заставляло её кружиться, как бабочка, чтобы ловить ещё больше его взглядов. — Фу, Шепфа, с глифтом не сравнится, — пригубив какой-то пузырящейся жидкости из прозрачного бокала, Мими скривилась и поставила его обратно на поднос официанта. Она с любопытством оглядывалась на наряженных гостей, гуляющих по просторному залу — дам в платьях и масках, мужчин в чёрных костюмах. И безошибочно угадывала жаркую энергию Юстиниана рядом — даже когда он отходил, разведывая обстановку, она всегда видела его в толпе. И дело не в белых крыльях (среди гостей не было больше ангелов и демонов). Высокого, с горделивой осанкой. Даже в чёрной маске на поллица. Она старалась на него не смотреть, но то было приятно. Весь он притягивал взгляд, и не только её, но и половину тамошних дам. Правда, все их заигрывания были абсолютно бесполезны. — Дамы и господа! А теперь то, за чем вы сюда все пришли! — закричал вдруг мужчина в середине толпы. С ярко-рыжими волосами. Он тоже был человеком. Вероятно, хозяин бала… Только почему кровавый фокусник? — Представление. Тогда он достал блестящий в свете хрустальных люстр нож и воткнул его себе в живот. Гости ахнули, как и Мими. Что здесь творится, чёрт возьми? Белая рубашка окрасилась в алый. Мужчина, даже не поморщившись, вытаскивает нож из живота, и поднимает руки вверх, встречая бурные аплодисменты. Мими хмыкнула. Ответ на вопрос найден. Только как?.. Ведь он человек. Вдруг её взгляд притянул медальон на его шее. Блестящий, так и заманивающий… Вероятно, это и есть частица божественной сущности, которая даёт бессмертие. Вот и ответ на второй вопрос. — Мисс, не хотите ли потанцевать? — глубокий голос мужчины в маске послышался сбоку. Краем глаза видя, как Юстиниан обратил взгляд на неё, Мими очаровательно улыбается и вкладывает ладонь в протянутую руку в чёрной перчатке. Они закружились в танце, как и другие пары. Мими, ни на секунду не переставая думать, как достать божественную штучку, искренне улыбнулась, сдерживая порыв засмеяться и взлететь, захватив с собой этого человечишку. Она всегда обожала танцевать, и как-то раз отец даже отвёл её к земному учителю танцев. — Вы прекрасно танцуете, учились где-то? — Когда-то давно, — промурлыкала она, чувствуя подступающую волну предвкушения, когда поймала острый взгляд золотых глаз из другого конца зала. Снова это чувство. Придушит или поцелует? Юстиниан тоже нашёл себе пару. Он танцевал изящно. Она делала вид, что не замечает его. Она снова бабочка. В груди что-то трепетало от его взглядов. Краем глаза она наблюдала за рыжим фокусником, разговаривающим с гостями. Однако на этот раз его медальон не вызывал того же чувства. Но она всё равно чувствовала присутствие чего-то в этом зале. Мими цеплялась за это ощущение, пытаясь нащупать его, и вот. Наконец. Отрешённо стоящая девчонка в белом платье. Теперь медальон был на ней. Это интересно. Однако все мысли выветрились у неё из головы, когда она прямо за спиной почувствовала его. Не переставая танцевать со своими парами, они столкнулись спинами. — Медальон у фокусника, видишь? — тихо прошептала она, чуть повернув к нему голову. От близости горячей энергии и его крыльев, едва прикасающихся к её, у неё закружилась голова. — Теперь у девушки в белом платье. Она не увидела, но почувствовала, как он кивнул. Для разных видов они слишком хорошо друг друга чувствовали. В её голове родился план. Мими легко и изящно выскользнула из рук мужчины и хотела уже уйти, как вдруг почувствовала, как её резко притянули к себе. И сердце тут же ухнуло, упало вниз, а в животе завязалась пружина привычного предвкушения. Это совершенно другой разговор. Совершенно другое чувство. Встретившись с его глазами, Мими вспомнила, как он лечил её крылья.  — Где ты достал этот дурацкий отвар?— сдерживаясь от того, чтобы не захныкать, как ребёнок, она терпела прикосновения к обгоревшей плоти. Она жгла. Мими закусывала губы, но всё равно её голос звучал жалобно и ворчливо. — Заткнись, — тихо отмахнулся он. Мими еле дышала. Мечтая закрыться. Мечтая спрятаться. Вот сейчас он начнёт или издеваться, или снова крыть её матом, или бросаться нравоучениями о том, как глупо она поступила. Но он ничего не говорил. Он молчал, и от этого ощущения уязвимости ей становилось только хуже. Неуютно. Неудобно. И всё равно закрыться не хотелось. Она пустила его в своё пространство слишком легко и доверчиво, хотя внутри запретила себе это делать. От прикосновения тёплых пальцев к голому участку спины, так близко к лопаткам, она слегка охнула, и он замер. А ей позорно хотелось закричать, чтобы он не прекращал. Не убирал руки. Она повернулась к нему, и они чуть не столкнулись лбами. Близость их лиц сбила обоих с толку, заставив еле слышно вздохнуть. У него был совершенно другой взгляд. Невесомый, будто едва касающийся её самой, но пронимающий до самой души, которой у неё никогда не было. Она была бессовестной, бесчестной, но он смотрел так, словно она была самым светлым существом в его глазах. Смотрел так, словно она нуждалась в защите. Словно она была уязвимой. Он чуть наклонил голову к ней. Доверчиво, но несмело. Она чувствовала его участившееся дыхание. Он прикрыл глаза. Она едва прикоснулась к его губам, совсем недолго думая. Она вообще недолго думала. Это почти не чувствовалось, слишком невесомо, но бабочки в её животе никак не хотели умереть, они кружились, кружились, щекоча крыльями внутри живота. А потом отстранилась, осознав, что сделала. Её щёки слегка покраснели. — Я… не надо было, да? — она была как пьяная. И ей стало стыдно, когда она увидела его усмешку. Соблазняла, соблазняла, издевалась, а потом как дура… — Не надо было, — сказал он, глядя на неё так, словно не верит в происходящее, а потом сам поцеловал её, крепко схватив за подбородок, и от его силы она резко лишилась своей, действительно превратившись в слабую девчонку. Танцевать с ним — это как ощущать огонь слишком близко, но не касаться его. Однако он и так обжигал тебя. Он делал это резко, как прыжок с обрыва. То прижимая её к себе со всей силы, сталкивая со своим твёрдым телом, заставляя охать, то отталкивая. Она полностью отдалась его силе, слишком податливая, гибкая, как глина. И наэлектризованная. Её пальцы прошлись выше по его плечу, чувствуя, как напрягаются его мышцы, и она запрокинула голову. О да, смотри на меня. Она могла бы выпалить сейчас миллион дурашливых фраз, вроде того: «О как ты хочешь меня, красавчик». Могла бы, но она сама превратилась в жидкий огонь. Мими прижалась голой ногой к его ноге, заставляя охнуть, и усмехнулась. — Бессердечная, — зло выдохнул он. Ну да. — Какой отвратительный демон, — протянула она, задыхаясь, с восторгом чувствуя, как он её закружил, а потом прижал к себе спиной. Она наклонила голову вбок, чувствуя нечаянное прикосновение его губ к её шее, и тихо вдохнула. Его пальцы на её рёбрах сжались сильнее, спускаясь вниз. Слишком властно и жадно, даже грубо. Она от этого мгновенно податливо растаяла, прижалась сильнее к нему, и горячее дыхание опалило ей ухо. А потом она наткнулась взглядом на медальон, и к ней вернулась ясность мозга. Она снова вернулась в момент. Шепфа, если бы не это, она бы трахнула его прямо сейчас. — На тебе охрана, — сказала она, ухмыльнувшись в ответ на то, как он пару раз поморгал, а потом снова нацепил маску хмурого парня. И коротко кивнул. — Ой, кажется, я потеряла туфлю, — старательно изображая пьянчужку, Мими подкатила к девчонке, прыгая на одной ноге и морщась. Та вздрогнула, обратив на неё испуганный взгляд. — Давно тут стоишь? Я Мими, кстати. Очаровательная улыбка. Несмелое движение бледных губ девушки в ответ. Дело в шляпе. — Я Кэролайн. Может, пойдём поищем твою туфлю? — Знаешь, я вроде танцевала, а вроде и в туалете была, пошли туда? — прощебетала она птичкой, выводя её за плечи и наваливаясь на неё, как пьяная. Ей всегда хотелось сыграть человеческое пьянство! В коридоре она снова приобняла её. — Ты такая-я-я милая! — она легко расстегнула расстёжку медальона и сдёрнула его с тонкой шеи, тут же пряча в своей руке. Девчонка смотрела на неё как на сумасшедшую. — А теперь мне пора, вот и туфля! Спасибо тебе, ты такая хорошая! Юстиниан нашёлся в коридоре очень быстро. Но он не выглядел как победитель. Скорее как побитый щенок, даже несмотря на отсутствие каких-либо повреждений. Мими сначала помахала перед его лицом медальоном, а потом, заметив его загнанный вид и услышав топанье ног, протянула. — Ну что ещё? — Кажется, их тут больше, чем я думал. — Ты ангел военный или кто? — прошипела она. — Ты сказала не привлекать внимания! — Ебать твою налево, Юстиниан! — воскликнула Мими, а потом, быстро оглядевшись, подбежала к окну и легко выбила его одной рукой. Звук бьющего стекла тут же привлёк охранников, но к тому моменту, когда они оказались на месте, их уже там не было. Оказавшись за территорией особняка, они переглянулись, и у обоих в глазах была тщательно скрываемая, но льющаяся за край радость. Адреналин. Они смогли. * * * Дино помнит, как он возвращался в лагерь. Шёл, шатаясь, словно пьяный человек, а на самом деле — перемолотый внутри и растерзанный. Орущий и истекающий кровью, в то время как снаружи — немного оглушённый, немного растерянный, совершенно обычный, такой же обычный, как сошедший с ума мир, всё же продолжающий своё движение по часовой стрелке. Сейчас мир сходит с ума, сейчас он добитый и разорванный на куски, но это — всего лишь часть истории, в которой всё же возвращается к начальной точке кругу. И в конце концов он придёт в норму. Дино тоже придёт, потому что это так и работает. Но сейчас он готов упасть от боли на землю. Он много раз слышал, как девчонки (даже демоницы) в школе говорили о чувствах, влюблённостях. Неужели они мечтали об этом? Как можно мечтать о смерти? Он предпочёл бы никогда за всё своё существование этого не ощущать. Для них это была как игра. И, может, он всегда отказывался от этой игры, потому что в глубине души знал, что проиграет. Он позволил себе дать слабину. Позволил этому прорасти внутри себя — из любопытства ли, из усталости, из желания, настолько глубоко спрятанного, что с фонарём не сыщешь, прячущегося за гневом, за болью, но на самом деле руководящего им всегда. И теперь оно разрывает его изнутри шипами. И он ничего с этим не может сделать. Он не помнит, как прожил несколько дней — всё слилось в одно. Он прятался в палатках, в лесу, на небе, патрулируя, мечтая, мечтая, только и мечтая, что о битве. Выдёргивая всё прочие мысли из своей головы. Мысли о глазах Люцифера, иногда смотрящих на него так холодно, что в нём взрывался сталактит, мысли о его крыльях, мысли о его руках, мысли о его губах. Он чувствовал себя глупым, обманутым и проигравшим. — У нас есть некоторые известия, — Ксандрий вгрызался в него прямым, но не давящим взглядом, пока Дино с прямой солдатской выправкой стоял перед ним в шатре. И это хорошо. Это было хорошо, что мягкость его взгляда не выкорчёвывала из него всё то кровоточащее, но Дино всё равно хотелось вгрызться в него волком. Он здесь, только потому что в голове набатом били мысли о чужой боли, о кинжале в его руке, о битве, битве. — Селестина увидела, как Сатана нападает на человеческий город. И тут Дино встрепенулся. Люди. Как они оказались в этой игре? — Зачем ему это? Он хочет что-то найти? — хрипло спросил он, пока что-то внутри не давало покоя, скреблось о стенки мозга. Он забыл о людях. Это было глупо — но он чувствовал вину. Как будто без него, без его мыслей обо всех они все умрут, на них упадёт небо, которое он перестал держать своими плечами словно Атланту. Это было отвратительно. — А ты разве не знаешь? — вкрадчиво спросил Ксандрий, усмехаясь. — Знаешь. Ты же сам его видел. Селестина, когда в видениях мелькает он, не может отойти ещё очень долго. Да. Он видел, как тряслась девчонка, как она кусала губы, сдерживая слёзы, и как сжимала руки в замок. Его жестокость пронимала до самого нутра, внушала дикий, первозданный страх. Он не мог не подумать о Люцифере. Каким он стал после него, сколько рубцов он оставил на нём. И снова — вот оно. Ощущение, что почти затянутые раны снова заныли. — Ты думаешь, что Сатана ненавидит ангелов? О нет. Кого он ненавидит по-настоящему — так это людей. А знаешь почему? Это создания Шепфы, его отца, которых он полюбил больше, чем своих детей. А дети, лишённые родительской любви, иногда превращаются в монстров. Люди. Когда Дино думал о них — он ощущал нечто вроде нежности, которая взрезала его грудь. Режущая нежность, которая причиняет больше боли, чем любви. Ангелы святы, но всё же не Боги. Их вынудили любить людей, но они не справлялись. И они были неидеальны. Люди напоминали им о своих пороках. Дино старался изо всех сил, но не мог. У него не хватало сил. — Наверное, он… завидует им, — каждое слово причиняло боль, но он продолжал. — Ведь у них есть душа. Ксандрий вдруг улыбнулся, легко прикоснувшись к его ладони. — То, что ты осознаёшь свою неидеальность, и есть что-то очень похожее на душу, Дино. Не вини себя. Даже ангелы подвержены семи смертным грехам — что это, если не душа? Люди созданы по нашему подобию — что это, если не душа? Пусть мы первый опыт, который в чём-то оказался неудачным, но мы всё же живые. Его взгляд словно залечивал что-то изнутри, словно снимал тысячетонный груз с плеч. И с каждой секундой ему становилось легче. Он был измотанным, и когда он смотрел на людей, он чувствовал, как сердце жалит ядовитая кровь: они могли просто жить. Они могли умереть. Они могли любить. Они почти светились всеми цветами радуги. А ангелы, с полым, холодным нутром, вынуждены были жить вечно. Даже их чувства были извращённо-обострены, перевёрнуты, бесконечно неправильны. Словно они стояли по другую сторону искривлённого зеркала. Люди превозносили их, люди посвящали им молитвы, памятники, люди стремились быть как они, но они даже не догадывались, что были сами вершиной эволюции. Ангелы сопровождали их на протяжении всей их жизни, учили ходить, чувствовать, выбирать между добром и злом первое, воплощая всё то, на что сами были неспособны. Они были инструментами. И Дино порой чувствовал себя вышедшим из строя винтиком, который отчаянно хотел дышать и стать живым. Люди для него были хрупкими птичками, который внушали трепет, которых нужно было согревать своим дыханием, оберегать изо всех сил. — Почти никто из наших не хочет спускаться на землю, но я знаю, что ты, Дино, — его взгляд проникал глубоко под кожу, и Дино задержал дыхание, чувствуя, что с ним происходит что-то странное. Он словно снова обретает смысл. Словно снова может вдохнуть кислород. — Что ты готов в одиночку против армии демонов спасать их. Даже несмотря на твой изъян, ты остался светлым, — в его словах слышалась грусть, а Дино вдруг понял, что Ксандрий знал. Знал о его стигмате. И всё же не выгнал. — Ты должен оставить все те чувства, которые мешают тебе, должен отпустить то, что причиняет тебе боль. Дино сразу понял, о чём он говорит, — по сладкой и одновременно ноющей боли между третьим и четвёртым ребром. Люцифер. Ксандрий словно знал всё, глядел внутрь него. — Я не могу, — беспомощно прошептал он, глотая воздух пересохшими губами. — Или «я не хочу»? — его губы снова изогнулись в лёгкой улыбке, в то время как лицо оставалось таким же невозмутимым. — Ты знаешь, чем всё кончится рано или поздно. Если ты это не остановишь, он будет страдать. Ты сломаешь его, а он ещё может вести за собой людей. Кто встанет во главе Ада после смерти Сатаны? — Вы так верите, что нам удастся победить? — спросил Дино, и его поражённый шёпот звучал громче набата вновь ожившего, но такого больного сердца. Он чувствовал подступающие к глазам слёзы. Он чувствовал себя на грани чего-то прекрасного, каким бы уродливым оно ни казалось. Это то, во что ему всегда хотелось верить. Это то, к чему он всегда стремился. К именно этому всепоглощающему чувству. — Я в этом уверен, и для этого мне не нужно предсказание Селестины, — из его глаз, глаз демона лился такой свет, что Дино чувствовал себя грязным, потерянным и тёмным. И всё равно он тянулся к этому свету. — Я почти вижу этот новый мир словно наяву. Мы строим его сейчас. Ты строишь его. Но никогда не увидишь. Дино всхлипнул, чувствуя, как от боли сначала всё внутри сжимается — а потом медленно разжимается. Постепенно, спокойно он словно разжимает руки, отпуская всё то, что почти вросло в его кожу. И сердцу становится спокойно. Отпусти это. Отпусти. Лёгкость в голосе Ксандрия легла на его плечи, и он закрыл глаза. * * * В тот момент они впервые были на одной стороне. Как жаль, что для этого ему пришлось умереть, — думал Люцифер, с остервенением вырывая чужое сердце. В тот момент Люцифер впервые не чувствовал себя преступником, даже если внутри он был мёртв от осознания, которое превращало его сердце в крошево. Пусть и так, пусть и слишком поздно… это было страшное ощущение, но в то же время он чувствовал, что всё правильно. В тот момент он бился, думая, ожидая, что через секунду в него воткнут нож. Он делал это на автомате — двигал руками, двигал телом, убивая своих бывших соотечественников, но всё это было так бессмысленно. А потом в один момент он пришёл. Смысл. И он впервые по-настоящему вдохнул воздух. И даже если для этого момента ему пришлось бы задыхаться снова и снова (ведь с ним по-другому никак — он превращал его лёгкие в бесполезные судорожно сокращающиеся, абсолютно пустые мешки), он бы вдыхал и вдыхал его снова. Это была знакомая морозная энергия, которая обжигала его гортань. Это было наваждение, это было сумасшествие, это был знак, говоривший о том, что с его головой что-то не так. И всё же он всё равно разом бросил оружие, выпав из момента, оцепенел, а потом резко поднял голову, чтобы принюхаться, как дикий обезумевший зверь. Чтобы водить головой в разные стороны, едва ли понимая, что происходит, чувствуя лишь, как его застилает пелена тумана, как его ведёт, как он выпадает из жизни, смерти, войны. Чтобы в конце концов увидеть голубые глаза. Это было равносильно воскрешению и смерти одновременно. А потом он увидел, как в него воткнули нож. Как он начал оседать, всё ещё продолжая поражённо глядеть в его глаза. «Шепфа, Шепфа, только не умирай», — думал он, неся его на руках к лагерю, чувствуя, как всё в нём тряслось. До этого он хотел умереть сам, а в тот момент он думал только о том, чтобы его ангел жил. — Что… Люцифер? Ты не уйдёшь? — прошептал он, вдруг открывая глаза и в бреду глядя на него. Люцифера окатило горячей волной. Это генезис. В этих глазах начинается он, начинается его жизнь, начинается его боль. — Нет, никогда, — сказал он в ответ, и мясорубка внутри ощущалась чем-то прекрасным. Самым желанным и необходимым. Он сжимал его руку, смотрел, как он запрокидывает голову, чувствовал его кровь на своих руках, на своей рубашке, и понимал, что дуреет от одного ощущения его. Пусть для этого хоть весь мир умрёт. Как же хорошо, что он жив, — так он думал сначала. А потом начал мечтать, чтобы он умер. О, он хотел бы сам увидеть, как из него выпадают его кишки, вспоротые его рукой, как останавливается его сердце от его меча, он хотел видеть, как ему больно. Чтобы это хоть на минуту сравнилось с тем, что ощущает он. Это было как в их прошлой жизни, когда он порой действительно мечтал вспороть ему кишки. Разница только в том, что в той жизни его бы не преследовало сладко-ноющее ощущение от беспомощного голубого взгляда и того, как он убирает светлые пряди со лба. В той жизни он бы не метался от желания задушить его, чтобы почувствовать его дыхание в своих руках, его кожу на своей коже, чтобы не припасть губами к губам, забирая кислород. Забирая его всего. Он чувствовал себя неправильным, прокажённым, испачканным в этом лагере, где от надежды его глаза горели ярче прежнего, где все хотели спасти всех. Где он от отвратительно-ядовитого ощущения внутри хотел погасить эту надежду, выкрикивая смолянистые слова, которые как нефть уничтожали всё в нём. Он чувствовал себя отвратительно грязным и недостойным, когда сжимал его шею, целовал его, чувствуя на губах прерывистые горячие вздохи, мечтая забрать каждый, мечтая присвоить его себе. Когда видел после загнанно-беспомощные голубые глаза, в которых отчаяние так ощутимо сплеталось со страхом. И оставалось в нём так же. Он хотел, чтобы этот миг, когда они так близко, длился вечно. Хотел чувствовать его, покалывающего кожу своим холодом, от которого ещё жарче, постоянно. Он смотрел в его глаза и видел укор, который дробил ему грудь, и хотелось кричать, хотелось перебороть это нечто, чтобы хоть на секунду приблизиться к нему, к его святости, а потом… потом он просто отвратительно, грязно ухмылялся. «Правильно, ведь так и ведут себя демоны», — ехидно нашёптывал голос отца ему в уши, и хотелось снять с себя кожу. Чтобы на секунду стать другим, достойным его. Они были на одной стороне, но всё равно на разных. Всё равно никогда, ни в одной из параллельных вселенных они не были созданы друг для друга. Он был демоном, он хотел себе то, на что не имел права. И от осознания этого ярость застилала ему глаза. Пусть так. Пусть, блять, будет так. От того, что он предал отца, он всё ещё не стал лучше, он всё ещё не тот, кто будет биться за ангельские идеалы, кто будет ощущать надежду тогда, когда внутренности от страха превращались в месиво крови и мышц. И голос отца всё ещё подначивал его, когда он ломал костяшки пальцев о дерево в спасительной злости демонов. Всё правильно, ты на дне, ты должен ощущать эту гордыню, всё правильно, правильно… Тогда почему от этого «правильно» так хотелось вздёрнуться? — Что, блять? Какие люди? — сначала ему показалось, что он ослышался, но увидев спокойный взгляд Ксандрия, в нём всё взбушевалось и он бесконтрольно отпрыгнул от дерева, на которое расслабленно опирался, как и всегда. Впервые за долгое время он посмотрел на Дино — у того был точно такой же спокойный вид, как у Ксандрия. Его вдруг ударило горячей волной. Он выглядел также, когда сам сдавался Совету серафимов. Также, словно шёл на казнь, и ему это не нравилось. А Люциферу только и оставалось, что смотреть издалека, чувствуя эту треклятую мясорубку. Чувствуя себя таким далёким. И сейчас. Осознание, что спасти людей — это для него какой-то очередной принцип, идеал, превращало его в один больной издёрганный нерв. Он никогда не думал о людях. Он никогда не чувствовал ни милосердия, ни доброты, ни любви ни к людям, ни к ангелам, он всего лишь… всего лишь. Всё это было ради него. И всё равно он не приблизился ни на миллиметр. — Мы не можем сделать так, чтобы люди пострадали, — невозмутимо сказал рогатый старик, и Люциферу хотелось скрутить его в бараний рог. Если он ещё раз начнёт эту чухню про отца и сына, то он выбесится ещё больше. Ему не нужно было второго отца. Ему вообще никого не нужно было. Первый и так не справился со своей ролью. Не то что бы это приносило какие-то эмоции. — Там, вполне вероятно, будет Сатана. — Так какого хера? — воскликнул Люцифер. — Вы все подохните, не успев его и увидеть. — Может, и нет, сынок, — слишком невозмутимо. Слишком для того, кто ведёт своих людей на смерть. Позже, когда собрание заканчивается и ангелы с демонами идут собираться (и Люцифер с удивлением замечает, что они жмут друг другу руки, что они разговаривают друг с другом, улыбаются, желают удачи — а потом переводит взгляд на Ксандрия, словно тот был чёртовым волшебником), он сам не успевает подумать, как хватает Дино за рукав. И его сразу обжигает. Когда он наклоняется к нему, чтобы прошептать в бешенстве: — Ты что, ебанулся? Тебе мало того, что ты и так при смерти? Он не осознаёт, насколько наслаждался его близостью, насколько глубоко дышал им, пока он осторожно не отходит и осторожно не улыбается ему. Пока это не разбивает его на осколки. — Ну, так чего ещё мне терять? Действительно. Чего ему терять? А Люциферу было что, чёрт возьми. Он взвивается от злости ещё больше. — Я не собираюсь смотреть на то, как ты пытаешься убить себя из раза в раз, — шипит он. — Я умываю руки. И действительно уходит, поднимая вверх руки. Отец. Там будет отец. Ещё одна из миллиона причин, почему туда идти не стоит. Он был не трусом, просто благоразумно понимал, что отец, если увидит его, превратит в кучку пепла. Я не собираюсь смотреть на это, — с остервенением думает Люцифер, а потом всё равно оказывается на земле вместе с другими. Сначала он даже не понимает, что происходит. Всё… нормально. Оживлённый людской город дышит жарой, солнцем, и они ходят, копошатся, в совершенно обычном бешеном для восприятия бессмертных темпе. Как жизнь здесь может просто идти, когда наверху творится такое? Они оказываются на мостовой, а на берегу виднеются кусочки серых, бордовых, старинных бежевых домиков, аккуратно прижавшихся друг к другу на улицах, высоких каменных шпилей. Красный купол храма, из которого выходят одетые в платки женщины. Лёгкая французская речь. Чтобы через секунду храм взлетел наверх от мощного взрыва, а женщины не легли на мостовую, прижимая руки к ушам. Чтобы через секунду люди не начали кричать, пугаясь выходящих прямо из портала в небе демонов, чтобы через секунду в воздухе не повис дым от горящих домишек. Санта Мария. Санта Мария. От хаоса ничего не видно, не слышно, когда Люцифер достаёт меч из ножен и рубит направо и налево демонов. Но он всё равно замечает второй портал на небе. И из него уже выходят белокрылые и в доспехах. Официальная армия Кроули. Теперь их силы примерно равны. Об этом так загадочно молчал старик Ксандрий? Он всё же в сговоре с ангельской армией? От криков людей в ушах звенит. Они молятся, кричат ангелам, чтобы те спасли их. Уже через секунду об этом будут трубить во всех новостях. Конец света. Потом никто не выживет. От яда в демоническом оружии люди обугливались моментально, превращались в пепел, и он оседал на город. Они вгрызались в их тела, не отказывая себе в удовольствии. Люцифер судорожно оглядывается в поисках Дино, но ни один белокрылый, испачканный в крови не отзывался криком внутри. Среди хаотичного месива чужих энергий он не мог почувствовать так нужную ему, и в нём всё больше нарастало отчаяние. Он искал Дино, а внезапно почувствовал всё перебивающую энергию отца. И весь мир словно сузился до одной точки — насмешливых чёрных глаз и огня, выходящего из его рук, охватывающего кольцом дома, людей. Лилит рядом с ним выглядела загнанным животным и бешено вращала зрачками, охватывая всё происходящее. — Не своего ли друга ищешь? — спросил он, указывая взглядом на дерущегося с демоном Дино слева на мостовой. Люцифер не мог пошевелиться в ступоре и так и застыл с мечом в руке. Отец. Это действительно отец. И он идёт к нему, протягивая руку. — Я ждал встречи с тобой, сын. Или вернее сказать: предатель? Тот же вкрадчивый голос. На секунду Люцифер подумал, что он снова в аду, снова во тьме, и не было этих мучительно долгих недель. Он подумал: а что, если бы он остался? Это была ошибка. Ему не пришлось бы убивать. Ему не пришлось бы смотреть, как умирают его люди. Ему не пришлось бы смотреть, как умирает Дино. Была бы лишь тьма и спокойствие. — Ну что ты, не тычь в отца ножом, — смеётся Сатана, отталкивая от себя дрожащий меч Люцифера. Он так и не может ничего сказать. Что-то сковывает гортань, осаждает его волю. Он только понимает, что сейчас умрёт, не сказав ничего Дино. — Скажи, сын, так ли ты рад, что ушёл от меня? Неужели тебе было так плохо? Неужели ты сейчас не жалеешь? Нет-нет-нет, — хочет он прошептать, но может лишь в ужасе смотреть в бездонные чёрные глаза. Жизнь вливается в него как патока, и он понимает, что смотрит на лицо отца по-новому, словно впервые видит, после долгих тысяч лет. И если бы даже он отмотал время назад, он бы уже был другим. В нём сломалось что-то, что было раньше крепким. И если раньше он жалел, сомневался, скручился от боли, то сейчас он вдруг твёрдо понял, что не жалеет. Как бы ему ни было больно видеть его, слышать его голос, как бы ни кричало что-то внутри него, мечтая вернуться в то время, когда всё было несравненно проще, мечтая быть снова тем, кто жаждал его одобрения, сейчас… Сейчас он уже не тот. Он всё ещё измучен, труслив в его глазах, презренен, в нём всё ещё бунтуется та его часть, которая перед отцом падала ниц, но он уже не тот. А потом отец шепчет ему в ухо: — Я дал тебе всё, мерзавец. Я дал тебе шанс прославиться. Я слышу, как ты боишься, как с тебя сходит спесь. Но я не убью тебя. Просто смотри налево… И когда он смотрит, он видит, как в живот Дино попадает ядовитая пуля. И он не успевает даже закричать, как слышит усмешку отца, он не успевает, не успевает — судорожно думает он, хватая его на руки. С ужасом глядя на то, как Дино бьётся в судорогах, как чёрный яд окутывает его вены, как его глаза белеют, как он рычит, слепо глядя на него. — Я… я… — хрипит Дино, морщась. — Я не… В Люцифере всё медленно отмирает, а потом он кричит: — Нет, нет, нет! Он делает разрез на своей коже, делает разрез на руке Дино, как раз по почерневшей вене. Чисто интуитивно прикладывая руку к его руке, забирая часть яда, смешивая их кровь. Пусть это поможет. Пожалуйста, пожалуйста. — Всё хорошо, — спокойно улыбается Дино, а потом снова морщится от боли. Люцифер, еле дыша, шарится по его карманам, находя там блестящие серёжки. Он видел, как тот прикладывал его к ране, и ему становилось лучше. Не думая, он вдавливает серёжку в рану на животе, перед этим вытащив неглубоко застрявшую пулю пальцами, разрывая плоть, слыша крики Дино. Потом всё срастётся. И божественная сущность помогает. Яд перестаёт распространяться по телу с ужасающей скоростью, замораживаясь в одной точке, и Дино снова дышит. И Люцифер снова дышит. — Тихо, тихо, тихо, — шепчет он, снова забирая его на руки, а потом быстро чертит руками в воздухе портал, которому научился в лагере. Куда угодно, только подальше отсюда. Пожалуйста, живи. Пожалуйста, живи, как бы мучительно для меня это ни было. Ещё мучительнее без тебя. — Я не могу это отпустить, — вдруг беспомощно стонет Дино, цепляясь за него, как за соломинку утопающий. — Что? — Тебя. Я готов на всё, что угодно. Даже обрести надежду. Ты моя надежда. * * * Лилит идёт сквозь руины храма, ведомая впервые жизнью, которая снова горела в её жилах. В подземельях Люцифера Первого она её не ощущала — она была вечно замороженной, первой созданной человеческой женщиной, которая была больше памятником, чем живым существом. Но с недавних пор, когда она снова начала появляться на Земле, жизнь снова начала струиться в ней. Она видела людей. Видела, как они смеются, бегают, двигаются. И смотрела на себя. Всё в той же старомодной одежде. Та же замороженная походка. Она была ущербной по сравнению с ними. Идите и обыщите храм. Он должен был быть там. Вот что он сказал. Лилит не смела оспорить его приказ, но кровь забилась у неё в висках. Она чувствовала её кожей и сейчас обезумевше бороздила сгоревшие обломки храма, икон, трупы. И вот наконец нашла её. За многие тысячелетия она совсем не изменилась. Те же тёмные глаза, тёмные волосы, та же вечно удивлённая будто, растерянная улыбка на знакомом изгибе губ. Ни единой морщинки. Она молилась Богу, не называя его правильным именем — а как привыкла, по-человечески. Наивная. Созданная не по её подобию — но лучше в глазах мужчин. Послушнее, добрее, сговорчивее. Когда она впервые увидела её наивные, горящие детским любопытством глаза, Лилит всё поняла. Поняла, почему Адам был ей поперёк горла. И просто не могла оставить её в его лапах. Её падение было виной Лилит. Её бессмертие было виной Лилит. Её смерть сейчас тоже была её виной. — Ева, — прошептала она, спускаясь на колени, и прикладывая руки на рану к её груди. Грудь была пуста. Амулет бессмертия, который она вручила ей много столетий назад, уже у него. Теперь она свободна. Слёзы Лилит падали ей на щёки, а Ева с улыбкой положила кровавую ладонь на её руку. — Ева, Ева, Ева… — Я хотела этого много лет назад, — прошептала она. — Ты знаешь… Лилит… я устала. Но я не могла этого сделать, не увидев тебя. А теперь… отпусти… Нет. Нет. Не видя ничего от подступающих слёз, она отрицательно мотала головой. Мотая головой, она чувствовала подступающую к сердцу тьму, непокорность, ярость, которая мучила её на протяжении стольких веков. Которая всегда мучила её. Ева была лишена гнева совершенно. Она была лучше её во всём. Он узнал. Узнал о том, что её войска взбунтовались против его, защищая людей, и решил наказать её. Узнал, что она собирается сделать. — Отпусти тьму… Подумай о Рае, Лилит… — в последний раз прошептала Ева, прежде чем закрыть глаза. А Лилит всё ещё неверяще мотала головой. Лилит всё ещё прикладывала свои губы к её, чувствуя тепло, чувствуя кровь, чувствуя… Лилит всё ещё жадно целовала её, навёрстывая тысячи веков. Ей всегда не нравились её кусачие поцелуи, её кусачий нрав, и она своей мягкостью пыталась усмирить его. Но это никогда не работало. И она ушла. Лилит встала, непокорно выпрямляя спину и чувствуя бурлящую в жилах ненависть. Ей никогда не видать Рая. Так и плевать. Она вышла из храма с чётким планом.