Пламя и мрамор

Прикосновения к нему не были как касания калёного железа — так, вероятно, ощущается любовь. Во всяком случае, Вики так представляла любовь, ещё будучи девчонкой на земле. Её представления сильно изменились. Редкие прикосновения к Дино отдавали теплом и внушали чувство безопасности. Чаще он осторожно отталкивал её, улыбаясь. Маленькую фарфоровую девочку нельзя разбивать. А она как дура постоянно ощущала эту тягу по чужим прикосновениям — лишь бы он был постоянно, лишь бы он защищал постоянно. Тогда она ещё думала, что она хотела именно его, а не чужие молекулы к своим, лишь бы те не были как в одиночной камере в её хрупком организме. Сейчас — когда она точно так же тянет руки к чужим и вцепляется как бешеная в чужие молекулы — она понимает, что это было. Это не любовь — это крик о помощи. — Знаешь, на земле я была наркоманкой, — поспешно выпаливает она, чувствуя комом подступающее отчаяние, когда Мальбонте собирается уходить. Нет-нет-нет. Она цепляется ногтями за ладони, чтобы не вцепиться в него всем телом. Чтобы не заплакать от его внимательного, но такого отстранённого взгляда (когда он уходит — она тренирует такой же; она хочет быть такой же бесчувственной). — Ничего особенного — пила таблетки, чтобы спать меньше. Хотела получить грант, — лепечет она, не заботясь о том, поймёт ли он её. Ужас. На Вики накатывает ужас. В отходах она лепетала точно так же. Она беспомощно смотрит сквозь Мальбонте, забывая, где она. — Наверное, ещё тогда я пыталась быть тем, кем не могу. Это называется «ирония». Нам сказали отречься от прошлой жизни, но я не могу. У меня всё равно чувство, что я вынуждена носить себя в себе, и совершенно ничего не изменилось. В этом ничего особенного. Такое случается, когда две души заперты в одном затхлом помещении и дышат друг другом. Даже если ваши молекулы не хотят цепляться друг за друга, даже если вас друг от друга воротит — вы всё равно срастаетесь. Чтобы питаться друг другом. Вики ненавидит, что она такая человечная по сравнению с каменным Мальбонте. Что в ней столько всего невместимого, что она захлёбывается от этого. Когда он рядом — она ещё больше чувствует свою неполноценность, пытаясь перенять его повадки. — Что такое «наркоманка»? — спрашивает он, склоняя голову набок. В его глазах видится капелька интереса, которую Вики не удовлетворяет. Её вообще ничего не удовлетворяет — на неё накатывают нервные волны, и периодически она трясётся. Как в отходняке. — Это когда ты от чего-то очень зависим. Подсаживаешься на дозу. И когда ты этого не получаешь — тебе кажется, что ты умрёшь. Это ничего не значит — просто когда он уходит, когда его нет, ей снятся сны с нефилимами. Чёрные руки тянутся к ней. Тьма тянется к ней. И ей кажется, что они пытаются с ней разговаривать. Разговаривать. Разговаривать. От ужаса у неё сводит колени, сводит горло, сводит всё тело судорогой. И только когда он снова подрывается с места, тогда она себя уже не контролирует. Впечатывается в его тело, совсем не боясь. От этого хочется истерически смеяться — она больше не боится спящих чудовищ. Она одержимо целует его, чувствуя, что кончики пальцев подрагивают на его волосах, которые она тянет слишком сильно. Ударь её, накричи на неё за это, только не уходи. Она кажется пустой снаружи, но иногда что-то в ней выплёскивается из краёв, и непонятно, откуда оно взялось. Сатана. Камера. Она пытается не злиться, пытается, пытается… Ей изначально было не стать ангелом — у неё слишком человеческие реакции. Она никогда не могла отречься от себя. А Сатана сделал в ней много новых разломов, добив одной огромной трещиной, и там появился яд, который её отравляет. Он ничего не сделал. Она была лишь косвенной пешкой — но всё равно она больше не узнаёт себя. А может, это в ней было изначально? Злость, которая впилась в каждую клеточку её тела. Если бы перед ней было тело, которое можно убить — она бы это сделала не задумываясь. Она прикасается к ошейнику Мальбонте, но её останавливают его руки. Предупреждающий взгляд. — Я тоже был наркоманом. По убийствам. Это была моя суть, — говорит он, и вдруг в его глазах появляется незнакомая ей доселе тоска. — А теперь это не я. И то, что теперь вместо меня, тем Мальбонте быть не хочет. Ошейник нельзя снимать. И опять он хочет уйти. И опять она его останавливает. Отстраняя её, он слегка хмурится. Держит на расстоянии. Сканирует слегка недоумённым взглядом. — Мне не нравится, что с тобой происходит. Вики хочется плакать. Она хочет произнести в голове имя Бога, помолиться. Она пыталась молиться с самого начала её заключения, но каждый раз её что-то останавливало. Имеют ли такие, как они, право обращаться к нему? Она пыталась снова. И снова. Но с каждой её попыткой она чувствовала только как всё больше отдаляется от него. Теперь она и хотела бы помолиться, но что-то в ней протестует. Если бы он хотел спасти её, то спас бы. Если бы хоть кто-то хотел — он бы это сделал. В непролитых слезах в её глазах — компрессия непролитой, невыкричанной ярости. Даже если бы её кто-то пришёл сейчас спасать — она бы не вышла из клетки. — Разве не этого ты хотел? — задаёт она закономерный вопрос. Ей хочется как прежде — заплакать перед ним, хрупким одуванчиком качаясь по ветру. Но она выпрямляет спину и сверкает злым и непокорным взглядом. Даже если бы она захотела — больше не смогла заплакать. Ни перед кем. Но ей хочется оплакать ту девчонку, которой она когда-то была. А Мальбонте всё ещё хмурится. Каждый раз, когда у него происходит сбой в голове — он опускает глаза, он сжимает челюсти. На этот раз похоже, будто он борется с самим собой. Вики хочется сардонически засмеяться, заставить его пережить ту же борьбу, что была в ней, хоть она и осознавает, что когда-то ему было в миллион раз хуже. Вот такой садистской она стала. Каждый раз ей хочется повернуть время вспять, но ничего уже не отмотать назад. Это как точка невозврата — она сама делала те шаги в направлении этого отвратительного нечта, которым она стала. Не отталкивала Мальбонте все те миллионные разы, когда у неё была такая возможность. Остервенело отрезала последнюю ниточку. А теперь остаётся только долго хохотать горьким смехом. Он уходит. Каждый раз, когда он чего-то не понимает, он уходит. На этот раз Вики его не останавливает. Но на этот раз что-то идёт не так, потому что помимо его энергии Вики вдруг чувствует другую — сбивающую с ног, придавливающую к земле. И она узнаёт её сразу. Длинные нерабочие крылья цвета воронова крыла шуршат по камню. Чёрный силуэт останавливается с Мальбонте, всё ещё стоящего возле двери — Вики как наяву видит его склонённую перед господином голову. Её сердце подскакивает к горлу. Это радость. Пока звучит его голос, она лихорадочно размышляет. — Мальбонте? Что ты сделаешь здесь, мальчик мой? Вот он, голос Сатаны. Каким она его запомнила. Каким он звучал в её голове — бесконечным эхом. Вкрадчивый, сладкий. И на Вики накатывают волны безумия. Что будет, если она выйдет прямо сейчас? Что будет, если она накинется на него? Он убьёт её. Но вот незадача — что мертво, умереть не может. Может, она воскреснет снова? В третий раз. Смех снова рождается в её глотке. В её жилах бурлит жизнь, и она поднимается на ноги. Она забывает даже, что она не может открыть дверь. Забывает обо всём — только это певучее чувство в её венах. Певучая ярость, когда должен был быть страх. Как прекрасно, что она разучилась его ощущать. Как прекрасно, что теперь она чувствует освобождение от той шкуры, которую так отчаянно пыталась натянуть на себя. — Я нашёл печать и искал вас, господин, — почтительно говорит Мальбонте, но Вики слышит в его голосе напряжение. Лёгкую заминку. Он не сдал её. Но и не спас. — Решил прогуляться. И Вики, уже подошедшая к двери, вдруг понимает. Вдруг осторожно останавливается, и её мозги начинают работать в абсолютно противоположном направлении. Нет, сейчас она не выйдет. Во-первых, она не может… А во-вторых, она не хочет умирать. Она хочет довести это дело до конца. Поэтому она выживет. Выживет до тех самых пор, пока возле его горла не окажется её нож. Чего бы ей это не стоило. Она должна думать, какая она никчёмная? Должна думать, что это слишком амбициозно? Ей плевать. Теперь ей плевать на всё, какой она должна была быть. Ни один чёртов демон, каким бы тысячелетним он ни был, не лучше её. Плевать. Как бы они себя ни называли. Как бы они ни называли её. Она презирает весь их мир. Он не принял её — так пусть же теперь подавится. Она хочет раскроить его на куски и взорвать. — Я тоже решил прогуляться в последний раз, — его голос звучит слишком радостно и триумфально. Как будто он уже уверен в своей победе. Вики не ненавидит его. Вики он кажется таким далёким, непонятным, смешным. Она всегда будет другой — вдруг она понимает это. Не ангелом. Не демоном. Другой. От этого внезапного ощущения ей захотелось петь. Она не свет, какой хотела стать. Не тьма, каким её хотел видеть Мальбонте и в чём её почти убедил. Не Непризнанная, как её называли в школе. Она просто Вики Уокер. — В последний раз я вижу эти владения. В последний раз их видишь ты, мой милый мальчик. Она тоже здесь ненадолго. * * * «По всему миру происходят странные, необъяснимые события… Кто-то называет это концом света… Настоящий Римский Папа Франциск придерживается мысли, что нам всем нужно усердно молиться, и тогда Бог спасёт нас… Храмы принимают беженцев со всего мира…» Интересная это вещь — коробка, в которой крутят человеческие новости. В мире бессмертных её, пожалуй, не хватает. А то один скажет одно — второй приплетёт что-то своё, а третий вообще всё переврёт. А люди всё так и показывают. Мими с содроганием смотрела на панически кричащих людишек в видео очевидцев, на демонов, которые даже не потрудились скрывать свой облик. И в желудке всё скручивало. Она думала о том, что если они и до этого ненавидели демонов, то теперь и подавно. Тотальная тьма. Что бы они подумали, увидев её чёрные крылья, а не обворожительную улыбку земной девушки? Они начали бы кричать, метаться, пугаться, молиться. А ещё, находясь среди людей, всё в той же квартире, которую они с Юстинианом «арендовали», которая вся буквально пропахла людским духом, она думала о Вики. Что с ней сделали? Что бы она думала о том, как её дом уничтожают? Мими чувствовала, как дрожит её нутро от подступающих слёз. Но она всё делала правильно. Она отдавала подруге дань. — Мне казалось, ты смотрела что-то, где людской мужчина пытался добиться людскую женщину тем, что убил её избранника? — насмешливый голос Юстиниана раздаётся прямо за спиной, и Мими свирепо выдыхает, оборачиваясь к нему. Когда она всего лишь слышала его голос, ей просто хотелось убить его. Но когда она видела его — её захватывало уже совершенно другое чувство. Трепетание бабочек в животе. Даже несмотря на то, каким невыносимым, ядовитым, циничным он ни был — блеск его жестоких глаз завораживал её. И это было отвратительно, потому что она осознавала свои чувства. Осознавала то, насколько не вовремя они были, насколько к неподходящему существу. Но в этом была вся она — ей всегда нравились всякие мудаки. Взять хотя бы её школьную недовлюблённость в Люцифера, от которой она слава Шепфа избавилась. Стоило ей понять, что она ему не нужна, как всё это как отрезало. Себя она всегда ценила. Но это был другой случай. Они будто были связаны одной верёвкой. И чем больше каждый пытался перетянуть её на себя, тем ближе они становились. Тем сильнее кожа искрилась. И она видела, как на другой стороне верёвки точно так же блестели его глаза. — У меня нет настроения слушать твои насмешки, — отрезала она, нахмурившись и передёрнув голыми плечами. Она так и не переоделась. Он уловил перемену её настроения, и ему она не понравилась. Она буквально слышала, как он скрипнул зубами. — Да? Мне казалось, ты всегда в настроении пытаться меня трахнуть. Мими вскочила с кровати, встав перед ним в оборонительную позу. Её маску обернули против неё же. И что он от неё хотел услышать? Да, теперь я думаю, что это ошибка? Да, мне не стоило всё это начинать? Правда была в том, что ей хотелось заплакать, когда он вот так бил её. Словно одного из своих врагов на поле боя. В такие моменты они становились типичным ангелом и демоном, ненавидящими друг друга. Когда друг напротив друга, взгляды злые… и искры по коже никуда не деваются. Вы всё равно становитесь ближе друг к другу. Вы всё равно дышите чаще. — А теперь вот не в настроении, — парировала она. И чтобы подбородок не дрожал, она его поднимает вверх. Знает, как его это бесит. Но у неё нет сил делать другую маску — более изощрённую, ту, где она смеётся, домогается до него. Ей страшно. — Есть вещи гораздо более важные, чем это. Например, война. И то, что люди умирают. — И как ты собираешься спасать их? — он холодно приподнимает бровь и продолжает ухмыляться. Нет, Мими определённо забыла, какой он невыносимый. Она знала, что он так не думает. Но так же знала, что он очень вредный. Что он просто… такой. Отвратительный. Ненавидящий всё живое. Закатывающий глаза на то, как она проявляла доброту перед людьми и извинялась за его грубость, и делающий какое-то подобие хороших поступков только потому что она стояла над душой и строго за этим следила. «Причиняющий добро» скрепя сердце, нехотя. — Цветочками на платье? Глупыми блёстками и словами о вечном мире? Думаешь, это поможет? Нихера не будет мира, пока мы друг друга не перебьём. Надо было сдать тебя. Он — комок раздражения. Комок злости, которую не привык хранить в себе. Он смотрит на неё так, будто хочет убить. Ответный взгляд Мими наполнен такой же яростью. Она уже видела, как он бьёт стену в ответ на любую её реплику, которая ему не понравится (чистый сдержанный ангел — одно удовольствие с ним общаться). Саму её почти невозможно разозлить или вывести на хоть какие-либо эмоции кроме тех, в которых она смеётся, но у него это получалось. Отлично получалось. Когда он затрагивал такие темы, которые для неё важны. В этих темах они очевидно не сходились. Её просто с ума сводил его цинизм. Сверкая глазами, она вытащила медальон из кармана и потрясла перед его лицом, еле сдерживаясь от того, чтобы не выцарапать ему янтарные глаза: — О, потрясающе! Так мы ни во что не верим! Что ж, можешь и дальше болтать о тленности бытия, а я займусь делом и спасу этот ёбаный мир! Она постаралась сделать те несколько шагов до дивана максимально гордыми. Сев на него, она начала рассматривать медальон. И сардонически усмехнулась, когда со стороны кухни послышался удар в стену. Замечательно. Медальон был медным, по кругу которого выстроились знаки. Семь штук. А в середине — ярко-красный камень. Мими недоумённо вертела его в руках. На обратной стороне — руны, которые она кое-как понимала. Но это был другой язык. Она шёпотом прочла: «Априкс тахаэль архангелус Люцифер», и камень вдруг загорелся. В следующий миг — она не успела ничего понять — Юстиниан уже выхватывал из её рук медальон, крича что-то в духе той белиберды, которую она прочла, а потом гневно глядя на испуганную Мими. — Ты башкой вообще соображаешь? Это одна из печатей семи архангелов. Эта призывает знаешь кого? — зловеще спросил он, и у Мими упало сердце. — Сатану, — прошептала она, чувствуя, как кровь отливает от сердца. От паники стало трудно дышать. — Боже… боже… я такая дура… — лепетала она, поднимаясь с места и кладя ладони на щёки. А потом вдруг начиная метаться, не особо понимая, что она видит перед собой. Всё смазалось. Её грудная клетка не пропускала ни единого вдоха, и перед глазами заплясали круги. Она даже не почувствовала, как Юстиниан схватил её за руки и поставил перед собой. Её глаза бегали, не замечая его. — Нам нужно срочно бежать, пока он нас не нашёл. Шепфа, Юстиниан, он убьёт нас! Убьёт тебя. И она будет в этом виновата. Она просто не сможет пережить ещё одну потерю. Не сможет. Слёзы застилали глаза. — Тихо. Мими, Мими, послушай, — его голос стал мягче. Он осторожно взял её лицо в ладони. Смотрел так, будто не верит, что это она. Будто не верит себе, происходящему. Будто не верит своей нежности. — Нам не нужно никуда бежать. Я выстроил защитные руны, помнишь? На какое-то время мы в безопасности. Что? Защитные руны? Точно, защитные руны. Она медленно приходила в себя, возвращаясь в реальность. Осознавая, что дышит почти в его лицо, что они почти нос к носу, что на её щеках — его пальцы. Они держат едва-едва, будто она фарфоровая и стоит чуть-чуть надавить — сломается. Впротивовес всей той грязи, что он говорит ей (какая она распутная, какая ужасная демоница). Впротивовес тому, каким жестоким он хочет показатьсься — в его взгляде была головорезная, слегка пугливая и едва видная нежность. Так он смотрел, когда она раздевалась. Так он смотрел, когда она делала что-то очень женственное. А потом сам пугался этого и упирал хмурый взгляд в ноги. И говорил что-то про то, какая она демоница. Вот новость. Какая она демоница. — Я была бы в этом виновата. В том, что… — она впервые не могла подобрать слов. Слёзы до сих пор закипали где-то внутри. — Я потеряла друзей. И я… боже. Я не хочу потерять тебя. Ну вот. Она это сказала. Она призналась в этом. Ему и самой себе. Она не должна была это чувствовать, но чувствовала, чувствовала, чувствовала. И хотела чувствовать это дальше. — Не бойся, — прошептал он, прислоняясь своим лбом к её. Она прикоснулась к его крыльям; почувствовала, как он задрожал. Ей хотелось касаться его больше, хотелось, чтобы он дрожал, стонал, чтобы смотрел так же открыто и беззащитно. Ей хотелось чувствовать его кожу, дыхание, губы. И она провела пальцами по его спине. В следующий миг он прикоснулся губами к её шее. Будто нечаянно, совсем невесомо, но Мими задохнулась. Мурашки прошли табуном по коже. — Иногда мне кажется, что ты уже спасла мой мир. Она замерла. Янтарные глаза смотрели со странным недоверием и растерянностью, будто он не знал, что делать. Будто это само вырвалось из него. Юстиниан сделал прерывистый выдох, глядя на неё со скрытым страхом её следующей фразы. Это слишком непривычно — быть ангелу и демону в одном пространстве и дышать одним воздухом, но у них это получалось легко, за исключением перебоев в сердце. Они должны были считать это запретным и странным, но вот парадокс — когда случались такие моменты, они оба задыхались. И горло пекло, как у путников в пустыне. А вода — вот она, перед тобой. Случались такие моменты — когда он говорил такие слова, и ей казалось, что она возрождается. Впротивовес войне. У Мими дрогнуло сердце. Внезапно она стала бояться к нему прикоснуться. А в следующий момент они уже целовались, и от слегка отчаянных, порывисто-дёрганых, несдержанных движений его губ, от жарких касаний в её груди расцветали цветы. Впротивовес смертям во всём мире. * * * Её звали Касикандриера. И она вспомнила несколько тысяч своих жизней — ровно до той, которая была самой первой. Настоящей. Воспоминания приходили медленно, покрытые туманом. Теперь она хранила в себе миллион личностей, и не знала, какую из них показать миру. Она всё ещё слегка растерянно смотрела на него. На архангела Михаила она смотрела доброжелательно, вовсе не пугаясь его свирепых, холодных голубых глаз. Не пугаясь его позы — бесчувственной, неподвижной. Он держал спину прямо, его белоснежные крылья были огромными, но он держал их сложенными. Его уже пыльные белые одежды были старомодными, совсем не теми, которые носили люди в этом веке. И он, сложив мускулистые руки на груди, смотрел вдаль — на возвысивший город вдалеке. В его нечитаемом взгляде было что-то… тоскливое. Она спросила старика, который привёл её сюда, на это поле, почему он сам к нему не подойдёт. Он ничего не ответил, лишь сверкнул голубыми глазами снисходительно. И Касикандриера не стала возражать. — Ты же знаешь, что идёт война. Что он хочет уничтожить людей, — мягко сказала она, касаясь его плеча. — Почему ты не поведёшь ангелов против него, как прежде? — Я уже однажды сослал его в ад. Собственного брата, — низко пророкотал архангел. — Меня он сделал козлом отпущения. И меня он сегодня убьёт. — Где же остальные твои братья? Почему они не хотят помочь в войне? Я слышала, что без вас ангельские войска проигрывают. Она видела столько войн. Видела, как и сейчас умирают люди, ангелы, демоны. Ей было плевать, кто из них прав. Каждый кого-то обвинял. Ей было жаль всех. Существа, которые никак не могут ужиться в таком огромном мире. Когда-то она бежала из своего родного мира — такого же хаотичного и жестокого. Этот поначалу казался лучше, и она была влюблена в него, но потом он начал умирать. — Мы уже не те воины, что прежде. У нас нет сил. Мы не хотим войн. Человечество… — в его глазах снова появилась тоска. — Уже обречено. Рафаэль лечит людей, и эти глупцы его восхваляют молитвами, но на большее нас не хватит. Мы устали. Касикандриера совсем по-человечески вздохнула. Очевидно, её миссия провалилась. Уговаривать его дальше было бы совсем глупо. И она никогда не умела настаивать. Она никогда не была жестокой, сильной, грубой, напористой, несмотря на то, что её люди изображали в виде демоницы с рогами (и в своей первой жизни здесь она действительно была такой; такой она ему и понравилась). Она была текучей, как вода. Мягкой, как облачко. — Что ж, твоя воля, Михаил. Могу я задать вопрос в последний раз? — ответом послужил его кивок. — Почему вы все находитесь в облике людей? Когда я видела вас в последний раз, вы все выглядели по-другому. — Проклятье отца. Мы должны были многому научиться. — Любить людей, — кивнула она, с улыбкой глядя вдаль. Он сказал, что сегодня Люцифер убьёт его, и Касикандриера осталась, скрытая лёгким движением руки — остатками магии из своего прошлого мира. Она просто не могла удержаться от того, чтобы посмотреть на него — какой он сквозь тысячелетия. И в ней случился взрыв, когда она всё же увидела его. Она сразу поняла, что это он — по грации движений, по хищности ухмылки. Даже в другом своём обличье он был так же грациозен. Но всё же… всё же что-то в нём изменилось. Когда-то давно он был гораздо несдержаннее. Он взрывался гневом на любое случайное слово, брошенное в его сторону. Сейчас на его лице была ледяная маска под этой мерзкой ухмылкой. Словно он заковался в броню. Ожесточился. Тоска взвилась в сердце. Касикандриера знала, что сделала правильно, когда сбежала, но от этого не менее тяжело — видеть результат её ухода. Он говорил ей, что не может без неё дышать. Она легкомысленно не верила. Теперь она в этом убедилась. — Брат-брат-брат, — сладко говорил он, поглаживая в руках печать. — Ты даже не прятался. — Убей меня уже, — стоически сказал Михаил. Его лицо по-прежнему непроницаемо. — Когда-то я мешал тебе построить мир, который ты хочешь. Но ты всё равно нашёл способ очистить его. Очищай. На лице Люцифера (Касикандриера знала, что теперь его называют Сатаной, но не могла отвыкнуть) ничего не изменилось. Но она услышала, как треснул камень. — Мне жаль только, что ты не понимаешь, как он прекрасен таков, каким его создал отец… — Не смей говорить об отце! — взревел Сатана, и на секунду Касикадриера увидела его таким, каким он был прежде — молодым, взрывным, страдающим от боли предательства. Но через секунду он снова усмехался. И когда Михаил прошептал: «Я готов», легко вогнал Меч Лжи в его сердце. Архангел окаменел и упал на землю. — Это тебе за предательство, брат, — тихо сказал Люцифер. Но Касикандриера видела, как он смотрел на тело брата. Недоверчиво. Неверяще. Даже спустя тысячелетия планов мести. Вдруг на небе сверкнула молния, и Сатана поднял голову. На этот раз он усмехнулся. — Кажется, кто-то воспользовался ещё одной печатью. Интересно. Пошли, Барбас. Его верная саратница — рыжеволосая демоница — запомнилась ей молчаливой девочкой, заглядывающей в рот господину. Касикандриера любила её даже несмотря на то, как Барбас любила её мужа. Она бы с радостью заставила его полюбить её, если бы не его помешательство. Он уже уходил, как вдруг остановился — совсем рядом с тем местом, где пряталась невидимая Касикандриера. Он вгляделся в пустоту, словно что-то почувствовав. Словно увидев её очертания. И Касикандриера затаила дыхание. Совсем как тогда. Он всегда хорошо шёл по её следу и всегда получал, что хотел. Поэтому в последний раз она спряталась так хорошо, что он её не мог найти никогда. Через секунду он прошёл мимо неё. * * * — Твои глаза. Они полностью белые. Его голос звучал поражённо. Его голос звучал тихо. Лишённый этой привычной шелухи в виде насмешек — он звучал искренне. И пробивающе до самой его каменной сути, которая сейчас взрывалась. Трещины стали слишком сильными, чтобы их можно было игнорировать. Дино чувствовал, как по всему телу распространяется боль. Быстрее, чем обычно — это заставляло чувствовать страх. Впервые за долгое время он признавался самому себе, что чувствует страх. Он не всесилен. Но гораздо сильнее этой боли была мысль, что люди сейчас умирают. Миллионами. А он ничего не сможет сделать. Он ничего не хочет сделать — он хочет лишь сидеть с ним на земле, на какой-то тряпке, украденной им непонятно откуда. Слышать, как плачут звёзды. И просто чувствовать его. Он не хочет выполнить своё предназначение. Он не хочет слышать молитвы людей, потому что хочет слышать, как он дышит. Вот так просто. — Странно. Я всё вижу, — отрывисто говорит он, обнимая колени. Когда Люцифер подрывается к нему, посмотреть в его лицо, прикоснуться, ещё что-то сделать — он лишь отшатывается. Но лишь по привычке, лишь потому что он в ступоре. Люцифер слишком дёрганый. Слишком беззащитный. Дино раскачивается на месте. Идёт война, а он думает о демоне вместо того, чтобы думать обо всех. Вот так просто. — Помнишь, ты говорил, что убьёшь меня, когда настанет время? — он поворачивает к нему голову. Он может на него смотреть. Он может дышать с ним одним воздухом. Когда это случилось? Люцифер принял в себя часть его яда, вместо того, чтобы добить его. Люцифер бросил своего отца. Люцифер сбежал с ним с поля боя. Люцифер не тот, за кого он его раньше принимал. Мысли о Люцифере причиняют боль. — Помню, — так же отрывисто говорит Люцифер, подбрасывая ветки в костёр. Дино чувствует, что языки пламени неспособны его согреть. Ему так чертовски холодно. Яд, который сначала заставлял его тело пылать и содрогаться в агонии, теперь делал его тело льдом. Дино холодно. Дино не соображает совсем ничего — он всё ещё по привычке списывает всё на стигмату, и его мозги и вправду похожи на какое-то желе, когда он приближается к нему. Когда он прижимается к его крыльям, забирая тепло от спины. Когда он очерчивает линию позвоночника. Слишком сильные мышцы спины. Люцифер поворачивается к нему, остужая слишком серьёзным взглядом. Дино под ним умирает и возрождается, и ему не стыдно признать, что он — камень — становится пеплом. Как это произошло? Плеватьплеватьплевать. Ему хочется сбросить крылья, всю свою ангельскую суть под этим его взглядом. Они не созданы друг для друга ни в одной из вселенных, но когда Люцифер хватает его за рубашку, притягивая к себе, он дрожит в предвкушении. Он смотрит в красные глаза и слышит, что сердце даёт сбой. Он оказался слишком слаб. — Сейчас самое время, — говорит он хрипло. Люцифер на секунду перестаёт дышать. Он на секунду расширяет глаза, шарясь по лицу Дино, искажённому болью, искажённому открытостью, настоящим, а потом, застонав, впивается в его губы. Дино не может думать ни о чем другом больше. Только цепляться за него. Губы со вкусом отчаяния. Губы со вкусом запретов и его слабости. — Я не могу, — шепчет Люцифер, и в нём падает миллион бастионов. По сердцу Дино идёт судорога. По его телу идёт судорога, когда он хватает руку Люцифера и прижимает к своему сердцу, бьющемуся бешено, и каждый стук причиняет больше боли, чем жизни. Особенно под взглядом Люцифера. Под которым, тем не менее, хотелось жить. Эту боль, которую он ощущал под его взглядом, хотелось чувствовать всю свою жизнь. — Я как человек. Я слишком слаб, — закрыв глаза, исповедуется Дино. — Ты… ты мне нужен. Я должен был быть ангелом. А теперь мне хочется вырвать свои крылья. Я как человек. Любовь — кажется, так они это называют? — убивает во мне всё, что должно было быть ангелом. И я ненавижу себя за то, что больше не могу быть правильным. Тем, кем я должен быть. С закрытыми глазами он чувствует, как Люцифер захватывает его в жадный поцелуй — как в цунами, уничтожающее всё живое. Это не ощущалось как смерть. Это ощущалось как возрождение. И Дино знал, что это ошибка — это чувство скорой смерти, которая ощущается как самое желанное в мире (в отличие от Люцифера, который был этим чувством обманут), но теперь ему хотелось ошибаться. Оно сожрало его. — А я никогда бы не смог убить тебя, — шепчет между поцелуями Люцифер, и в его голосе тоже слышна боль. Её не должно было быть. Ничего из этого не должно было быть. Но Дино жёстко хватает его за волосы, чувствуя, как он жёстко перебирает пальцами его рёбра — и в этот момент под грудью что-то происходит. Что-то прекрасное. Что-то расцветает. Прикосновения порой грязные, слишком больные. Слишком порывистые. Если посмотреть со стороны — то, как Люцифер вылизывает его нёбо, сильно сжимая его бедро, грубо, похабно задирая рубашку — это может показаться прозаичным, слишком отчаянным, как их дыхание губы в губы, чересчур настоящим. Но Дино чувствует это необходимостью, невозможностью оторваться, затмеванием всех мыслей и даже боли в теле от стигматы. Это могло показаться даже отвратительным — то, как жадно Люцифер целует его шею, прикусывает, но Дино, закрывая глаза, чувствует звёзды, упавшие с неба, под кожей. Чувствует, как сердце стучит заполошно, бешено, как оно прорывается сквозь цветы в организме. Как от боли ему нечем дышать. Чувствует, как его рука — слишком жадная, слишком торопливая — ложится на член, уже налитый кровью. И как это прикосновение сносит ему башню. Как он сопротивляется стонам, пытающимся сорваться с губ, как с пропасти. Он не застонет. — Я не хочу, чтобы потом это считали чем-то грязным. И меня, — низко гудит Люцифер. И Дино едва соображает. Как он может так думать? Каккаккак, когда он едва — от того, чтобы сорваться с грани, чтобы сорвать с себя кожу и кричать, кричать, кричать. — Я… я хочу этого, — и слова остаются на губах исповедью. Дино не может отыграть это назад. Он может только дать ему то, чего он хочет. Он хочет ему это дать. Он хочет отдать ему себя всего — с потрохами. Чтобы он не оставил от него ни одной клеточки, чтобы он стал его костями. И Люцифер, выдыхая ему в ухо, двигает рукой по члену. Вверх-вниз. Настойчивее. Так, что дыхание становится хриплым, частым. — Ну давай, застони, — ожесточенно говорит Люцифер, подначивая, соревнуясь с ним даже здесь. Дино сначала упрямо сжимает губы, а потом всё равно выгибается, и острая волна удовольствия срывает с его губ короткий, задушенный стон. Он победил. Только пусть не убирает руку. Вот только когда он кладёт его на землю, а сам опускает лицо к ширинке, Дино к этому совершенно не готов. У Дино кровь отливается от сердца, он выпучивает глаза, ему хочется закричать, чтобы он прекратил, по-ангельски, праведно, как следовало бы сделать — прежде чем Люцифер издевательски, порнушно, блядски ухмыляется. Облизывает губы. И, высвобождая его член, обхватывает его ртом. Теперь Дино не сможет сдержать стона. Даже если бы хотел — не смог. Он вообще не понимает, где заканчивается мир, а где начинается удовольствие. Он забывает даже своё имя, кажется. Люцифер облизывает головку. Люцифер ведёт рукой по стволу, и Дино снова выгибается, коротко ахая. Он продолжает ахать, охать, сверхчувствительный, обострённый. Видя, как он следит потемневшими глазами за ним. Слишком. Это просто слишком. Поэтому он позволяет ему смотреть на своё искажённое удовольствием лицо. На то, как его ломает. Он берёт член в рот глубже, и Дино напрягается. Пах сводит судорогой. Пощади. Просто остановись. Я не могу это контролировать. Я ничего из этого контролировать не могу. И тогда Люцифер, послав ему ещё один злой, тёмный, резанувший беззащитного Дино, заглатывает ещё глубже. Назло. Насмешливо ожидая того, как ему снесёт башню ещё больше. И Дино, издав громкий стон сквозь закушенные губы, кончает. Люцифер облизывает губы, проглотив всё. Дино не может на него смотреть. И не может восстановить дыхание. Позже, когда Люцифер утыкается ему носом в шею, а Дино мечтает забыться сном (или убить себя), к ним опускается чёрный ворон с бельмом на глазу. Ворон держит в клюве записку, которую Люцифер тут же читает. Потом внимательно смотрит на ворона. Кивает ему, прежде чем тому улететь. — И что мы? Куда? — спрашивает Дино. Люцифер впервые за долгое время по-настоящему улыбается. * * * Рим объят пламенем. Рим наполнили демоны, уничтожающие всё на своём пути. Это привычная картина для Дино, сидящим с Люцифером на крыше. Единственное, что было для него непривычно — то, что одни демоны вдруг начали драться с другими, восставая. — Почему мы здесь? И почему… — поражённо спрашивает он, не веря в то, что происходит. Впервые он смотрит на Люцифера — а у того такой свет на лице, что Дино чувствует, как крокодилы в его животе превращаются в бабочек. Он красивый. Боги, какой же он красивый. — Вопрос не в том, где, — говорит Люцифер, приближаясь к нему. Он касается его шеи. Дино по привычке сжимается, теряется, готовый обороняться. Но не отходит. — А в том, кто. * * * Вики слышит крики. Первородные, громкие, полные ужаса. На разных языках и наречиях. Так кричат грешники, запертые в клетках. Потому что земля вдруг задрожала. Казалось, небо обрушивается на всю тюрьму, принося с собой боль, страх, очищение. Звон мечей. Вспоротые кишки. Сюда пришли демоны, убийцы, ангелы — неважно, кто. Они убьют её. Убьют — и она не успеет завершить своё дело. Вики не ощущала страха — лишь чувствовала, как волосы вставали дыбом, чувствовала, как ослабевшее тело мобилизуется, готовясь к борьбе, потому что она будет драться. Что бы ни случилось. Чем бы ни закончилось. Топот ног. Ближе, ближе… Вики выставляет вперёд кулаки, чувствуя, как всё тело трясётся. Вот-вот. Сейчас они придут убить её — потому что убивают без разбору всех. Дверь открывается. Её обезумевший взгляд сталкивается с таким же обезумевшим — разноглазым Мальбонте. — Мальбонте? — еле выдыхает она, опуская кулаки. Но расслабиться всё равно не получается. За стенами шум. За стенами война. Что делать? — Мальбонте, что происходит? Это ангелы? — она сама не узнаёт своё голос — трясущийся, тревожный. Панически оглядывается и пытается пристроить кулаки. Её одуревший взгляд дикого животного бегает по всей поверхности камеры, осветившейся огнём из факелов в коридоре. Её одуревший взгляд останавливается на Мальбонте, который вдруг подлетает к ней и схватывает за плечи. Встряхивает, заставляя успокоиться. Заставляя смотреть на неё. Внезапно человеческий жест, который прорывается сквозь его каменное нутро и которое бьёт её наотмашь. В желудке затягивается тревога. Ощущение, что произойдёт что-то ужасное. — Тш-ш, — шепчет он. Вики безумно смотрит на него, всё продолжая вопрошать, что происходит. Она не замечает его слишком спокойного взгляда — он всегда был спокоен. Но сейчас по-другому. Сейчас он даже улыбается — холодно, как умеет. Улыбка ненастоящая. Улыбка трескается по швам, когда он вглядывается в неё. И всё же он пытается улыбнуться. — Вики, — он впервые называет её по имени, и это заставляет её замолчать и посмотреть на него. Произнеся её имя, он выглядит вдруг слегка удивлённым. Словно впервые распробовав. И повторяет его снова. — Вики. Ты сейчас должна послушать. — Что?.. Что ты собираешься?.. — Это восстание, — говорит он. — Я умру? Мы умрём? — всё продолжает она спрашивать, как ребёнок. И вдруг замолкает, когда палец одной руки он прикладывает к её губам, заставляя замолчать. Он всё ещё будто не понимает, что происходит. Он выглядит так, словно всё, что он делает — впервые. Второй рукой он берёт её ладонь и прикладывает к своему сердцу. Оно билось. Еле-еле, но билось. — Знаешь, что я чувствовал всю ту вечность, что был заперт в башне? — спрашивает он, и глаза его вдруг загораются. На секунду. Словно живые. — Ничего, Вики. Абсолютно ничего. А знаешь, что я чувствую сейчас? Я чувствую… — он замолк, в замешательстве подбирая слова. Его взгляд был беспомощным. И в следующую секунду — исполненным восторга. Исполненным каким-то особым пониманием. — Я чувствую, Вики. Я не знаю, что. Оно слабое. Оно настолько слабое, что его можно заглушить — как бы сделал тот, кто носит тело Мальбонте. Но Мальбонте не хочет. Он кричит спасти тебя. — Он закрыл глаза, и в этот момент Вики всё поняла. Поняла, что он хотел ей сказать, когда он сместил её трясущуюся слабую ладонь с сердца на ошейник. Из её глаз потекли слёзы. (Нет-нет-нет). Она была готова кричать. Она была готова умолять. Это нельзя делать. Ты сам говорил. Нет-нет-нет-нет. Пожалуйста. Ты слишком во мне. — Нет, — но она лишь могла шептать, поражённо глядя на него. Поражённо глядя на то, как он открывает глаза, и они снова блестят. — Ты воскресла во второй раз не просто так, Вики Уокер. Она мотала головой, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. Чувствуя, как внутри что-то разрывается. Чувствуя, как всё в ней тянется к нему. Кричит. Тянется, чтобы поцеловать, хоть она и никогда этого не хотела. Поцелуи… Дело вообще никогда не было в них. Она не хотела его целовать, но он всегда был ей нужен. Она нуждалась в нём как в воздухе. Не потому что он её наркотик. Не потому что она любила его. Это вообще не умещается в какое-либо понимание, но он был ей нужен. И он не может просто так уйти. Бросить её. Она не переживёт этого. Действительно не переживёт. Как она будет без дозы? Как она будет одна? Она всё мотала головой, шепча, крича, когда он приковывал её к стене кандалами. От слёз всё расплывалось. — Когда я сниму его, моя сущность, мои силы высвободятся. И я хочу, чтобы часть её стала твоей. Только так ты выберешься, — она не могла это слушать. Она не могла думать о том, что будет дальше. Как он снимет ошейник… как он сойдёт с ума. Как его убьёт. Как её убьют. Она едва ли понимала слова, которые он говорил. Она лишь чувствовала прикосновения его холодных рук к своим щекам. Чувствовала, как он утирает ей слёзы. — И когда они перейдут к тебе, тебе нужна секунда. Нужно что-то, что будет тебя сдерживать. — Пожалуйста, пожалуйста, Мальбонте, — шептала она. У неё не было сил, но она умоляюще смотрела на него. Их взгляды встретились и сцепились. Он прижал свой лоб к её. — Даже когда я был во сне, я всегда чувствовал тебя. Всегда тянулся к… тебе. Помнишь твой сон? — она помнила те сны, которые сводили её с ума. Тот сон, в котором она разрывала кандалы и кого-то убивала. Тот сон, в котором она увидела Фенцио. Увидела его впервые. Она всё поняла. Наконец-то она всё поняла. Но она не чувствовала облегчения. — Какая-то моя часть всегда этого хотела, — прошептал он, в последний раз прикоснувшись к её губам. Он разрезал свою кожу на руке. Разрезал кожу на её руке, но она ничего не почувствовала. Она была как в тумане. Она уже была в скорбе и могла лишь плакать, чувствуя, как их кровь смешивается, слыша, как он шепчет какие-то слова. — Тебе достанутся мои воспоминания. Тебе достанется то, что я знаю. В том числе то, как вызвать портал. Беги, Вики Уокер, — сказал он, глядя на неё разными глазами. В последний раз на его губах мелькнула лёгкая улыбка. Он совсем не боялся смерти. Он ничего не чувствовал. Пустой лист. И что-то… что-то в нём было живым. — Может, я всегда жил ради этого. Может, это всегда было предопределено. Что я стану частью тебя. А потом он снял ошейник. Крик чуть не разорвал её перепонки. Она не поняла, кто кричит, — он или она. Всё смешалось. Всё её тело пронзила такая волна боли, что казалось, её перекрутили в морской узел. Что её пропустили в мясорубке, а потом снова собрали, но она больше не была собой. И одновременно с болью в неё хлынуло что-то другое. Сила. Струящаяся, кипучая. Она ощущалась как живительный источник. В неё хлынуло миллион картин — чужих воспоминаний. Кровь, руины… Она едва успевала их рассмотреть. За одну секунду она постарела на тысячи лет. В этот момент — на секунду — она увидела совсем другого Мальбонте. Живого. С горящими глазами. Не тусклым огнём, отголоском его прошлой жизни, а тем огнём, который заставлял его жечь когда-то. Перед ней было совсем другое существо — даже его лицо поменялось. Стало гораздо красивее, острее, хищнее. На его губах появилась не слабая улыбка, а жёсткая ухмылка, которая делала его изгиб губ совсем другим. Он поиграл мускулами, улыбаясь так, словно наконец обрёл плоть. Замычал от удовольствия, хрустя шеей. Его движения стали собраннее и грациознее. В этого Мальбонте Вики могла бы влюбиться. Она почувствовала это на свою секунду. Но она увидела его только на один миг. Этот Мальбонте не оставил бы её в живых тогда, при своей жизни. Но сейчас этот Мальбонте посмотрел на неё так, словно между ними прошла целая жизнь вместе. Он улыбнулся ей как мальчишка — светло и озорно. — Прощай, Вики Уокер. И помни: то, что нас убивает, делает нас сильнее, — сказал ей этот Мальбонте и вышел за дверь. Звуки битвы заставили её закрыть глаза. На него словно налетело миллион коршунов. Но он отдал почти всю его силу ей. И теперь его можно убить. И тогда Вики закричала — так, как когда-то кричала в её сне. Она закричала, разрывая цепи, чувствуя струящую силу на кончиках пальцев. Это не было инородным. Это было самым прекрасным, что случалось с ней в её жизни. Она словно обрела то, чего ей никогда не хватало, и стала наконец полноценной. Она толкнула дверь, не прилагая совершенно никаких усилий, и та поддалась, чуть не снесясь с петель. Она видела это в своём сне — как она берёт факел, который не обжигает ей пальцы. Как она идёт по коридору. Уверенная. Чувствуя, как в венах струится чужая сила, не принадлежащая ей. Но она не помнит, как она думала в этот момент о Сатане. Вот он. Великолепный шанс. Решимость смешалась с искристой силой в её венах, и благодаря воспоминаниям Мальбонте её ноги сами вели её вниз по спирали. К залу Мальбонте. Она помнила эти коридоры. Помнила золотые знаки на стенах, полах, на потолке. Помнила стражников в золотых снах, скрестивших перед ней копья. Помнила, как она усмехнулась им. Но теперь она поняла, почему усмехалась. Ей никогда не было так легко. Как и в своём сне она бросила факел и молниеносно выхватила их копья, чтобы тут же воткнуть им их в шеи. Она вошла в зал, и пламя вошло за ней. Она искала Сатану среди визжащих в огне существ. Чтобы убить его. Чтобы сломать его. Чтобы уничтожить его. Она подошла к трону и увидела лишь голую женщину с рыжими волосами и бельмом на глазу. И тут же — вспышка, видение. Воспоминание. Она — тогда ещё со здоровыми глазами — надевала на неё цепи, не взирая на мольбы, крики. Не её, Мальбонте. Она лишь презрительно смотрела на него, пытаясь заковать, и тогда он схватил осколок зеркала, еле выбравшись, и воткнул ей в глаз. Тысячи лет назад, которые сейчас ощущались тяжестью на её плечах, не сразу позволяя вернуться в реальность. Вики снова посмотрела на неё и медленно ухмыльнулась. — Да воздастся всем кровью, железом и болью, — произнесла она не свою фразу на чужом языке, после того как схватила осколок зеркала, валяющийся на полу из-за суматохи, и воткнула ей его в грудь. За него. А потом она посмотрела в зеркало. На неё смотрели два красных глаза. Вики вышла из зала, чувствуя, как огонь пытается захватить её в плен, поглотить, но лишь смеясь над его попытками. Она неуязвимая, пока эта сила струится по её венам. Она вышла из зала, увидев вторгнувшихся сюда демонов. Войска с красным знаменем, и во главе черноволосая женщина в красном платье. На её голове красовалась золотая изящная диадема, а на лице — торжествующая улыбка. — Ад — это третий Рим, — усмехнулась она, входя в объятые пламенем двери. Вики, спрятавшись за колонной, не дышала. Она бежала. Бежала, не чувствуя дыхания. Бежала, периодически прячась от войск черноволосой девушки, которую уже видела со своей матерью здесь, возле её клеток. Бежала из чёртового Ада, в котором провела, кажется, всю свою жизнь, и не верила в это. Ей хотелось кричать. Ей хотелось петь. Ей хотелось… полететь. Проходя мимо миллиона открытых клеток, Вики Уокер не задумалась о том, чтобы выпустить грешников. Ей нужно было сбежать. Она била редких демонов, попадающихся ей на пути, и расчищала путь. Но увидев то, как женщину, вокруг которой преломлялось пространство, открывая какие-то странные облики, неведомые её глазам, придавило разрушающимися под основанием каменными клетками, она остановилась. Женщина в цепях. Она слабо дёргала руками, пытаясь освободить руки, чтобы снять с себя камень. И отчаянно рычала. Вики вдруг увидела себя — точно так же лежащую под камнем. Она подошла к женщине. И раздавила цепь ногами, а потом сняла с неё камень. Они кивнули друг другу, и Вики пошла дальше. Оказавшись наверху, она не поверила. Она свободна. Свободна. Ворота в Ад были тоже свободны, а рядом валялись мёртвые церберы. В них уже вторгались. А она сбегает. Её руки сами сделали портал, как и говорил Мальбонте. Она лишь на секунду задумалась о том, куда ей бежать. Хватит с неё этого бессмертного мира. Она им больше не принадлежит и больше не будет подчиняться их правилам. Она больше не чёртова игрушка Сатаны. Не ангел. Не демон. Вики Уокер воскресла в третий раз. Небо её родного Лос-Анджелеса тоже было объято демонами. Она сначала не узнала город, в котором выросла, в котором впервые попробовала наркотики, в котором впервые умерла. Он был объят пламенем, он падал и превращался в руины на её глазах. Она не сразу этого поняла и лишь в ужасе оглядывалась. Ей показалось, что весь мир, вся земля горит. Этот новый мир никак не хочет её отпустить. Едва соображая, но по старой мышечной памяти она полетела к дому. Сердце билось как сумасшедшее. Она даже не чувствовала, как болят мышцы спины, долгое время не держащие крыльев на весу, она совсем ничего не чувствовала, кроме необходимости лететь вперёд. Отец. Отец. Он должен быть жив. Они сбегут, они сбегут куда-нибудь в другое измерение… Их квартал тоже горел. Люди бегали, сходя с ума. Их беспомощные боевики в тёмно-зелёной форме пытались стрелять в демонов своими пулями; парочка даже прилетела в неё, но она их даже не почувствовала. Кровь резко отлетела от лица. Отец, зачем-то выбежавший из дома, лежал на земле. С простреленной головой. Ты должна отпустить свою прошлую жизнь. Должна, должна, должна. Ей казалось, её крик слышал весь мир. Он чуть не разорвал её саму напополам. Он шёл откуда-то из глубины души, которую у неё отобрали. И она не сразу поняла, что этот крик другой, нечеловеческий. Он даже не принадлежал Вики Уокер. Он принадлежал другим существам, которые общались совсем на другой частоте. Он принадлежал существам, которые снились ей во снах. Он принадлежал существам, которые окружили её со всех сторон, закрыв своими чёрными крыльями от пуль людей. Эти существа сначала смотрели на неё теми человеческими глазами, которые снились ей. Глазами, которые выражали понимание её горю, единственными, кто понимал. Призови нас, Вики Уокер. И тогда она указала им на демонов, подняв мёртвый взгляд. Прости, Мальбонте. Иногда то, что нас убивает, — действительно нас убивает.