Пламя и мрамор

Их жалкие пожитки — пара ножей и сменная одежда — торопливо собраны. Записка для смертных, когда-то живших в этой квартире, заботливо оставлена Мими на столе. Юстиниан пытался уговорить её (точнее, угрожать, рычать, кричать) не мчаться отсюда так торопливо, но до этого беспечная малышка Мими превратилась в существо с забитым взглядом. В глазах у неё плескалась паника, и он отступил. У него самого что-то на подкорке мозга тревожно скреблось, но он старался сохранять здравый, холодный рассудок. Он часто имел дело с торопливыми побегами, знал, как не оставлять следов, но… до этого он всегда был один. — Свежий воздух, — с придыханием сказала Мими, когда они вышли из здания на волю, и холодный воздух бросился им в лицо. Она старалась говорить спокойно, якобы наслаждаться свободой, но он видел, как она затравленно оглядывается, расчёсывая руну на ладони. Видел, как подрагивали её крылья. Внезапно из самоуверенной девицы она превратилась в ребёнка, которого хотелось обнять, закрыть крыльями. Детей и других беззащитных людей же всегда защищают ангелы? Эти порывы всегда идут из глубин праведного ангельского нутра. Но Юстиниан никогда этого не ощущал. Ни разу за всё своё существование. Ему было плевать на всех, он был одиноким, холодным, далёким от всех, как звёзды на небе, равнодушно мигающие с тёмного космоса. А сейчас он был затравленным животным. Потому что никогда при взгляде на другое существо, идущее боком к тебе, при взгляде на его хрупкие плечи, искусанные губы и тонкие пальцы его не накрывало волной иррационального. Щемящего. Сильного и колющего. Она этими тонкими пальцами сжимает маленький кинжал. Кого она собирается им убить? В попытках убежать, спрятаться от этого чувства, только накрывающего сильнее, Юстиниан скалится: — Цветы лучше пуль, да? В ответ на его издёвку она хмурится и упрямо вздёргивает подбородок. Её твёрдый, слегка ожесточённый взгляд вызывает в нём протест, диссонанс. Так быть не должно. Она не должна быть тут, не должна думать о войне, смертях, своих умерших друзьях, о которых она никогда не говорит, но он чувствует их незримое присутствие в ней — в том, как она иногда замирает, глядя в одну точку, не дышит, потухает. Или трясётся по ночам, и Юстиниан слышит, как она задыхается. Внезапно он чувствует что-то. Другая энергия. Чужая — не принадлежащая Мими, остро-сладкая, к которой он уже привык, но тоже знакомая. И прежде, чем Мими открывает рот, чтобы язвительно ответить, он свирепо на неё шикает, говоря затаиться. Чёрт возьми. Он начертил руну сокрытия ей, а себе ещё не успел. На землю опускается знакомый дракон. Мужчина в белых одеждах с волочащимися по земле крыльями с любопытством оглядывается прежде чем посмотреть на Юстиниана, по привычке выстроившемся перед ним в военной выправке. По привычке напрягся, одеваясь в холодную броню. Он не видел его сотни лет и не видел бы ещё столько же. Именно он научил его скалиться в ответ на любое слово, жестоко огрызаться и биться на мечах, заставляя падать из раза в раз. Именно в его доме было так холодно, что теперь он не умеет воспринимать жару — поэтому кожа Мими, будто из адского котла, его обжигает. — Кроули, — еле видная сардоническая усмешка в уголках напряжённых губ, и холодная маска на лице. Кроули, который впервые показал ему, что такое ненависть, что такое несносные, ничтожные людишки, Кроули с его тростью, так сильно бьющей его по рукам, когда он в детстве берёт не принадлежащий ему кусок мяса («Воздержание, юный Юстиниан»), Кроули, который так учтиво и тепло улыбается членам Совета, предлагая свою помощь, Кроули, говорящий о добродетели и кодексе чести, и Кроули, обворовывающий этих же членов Совета на души. Кроули, который не спас его из плена у Мамона. Юстиниан даже не ждал. И всё же что-то саднило — уязвлённое, оскорблённое, обиженное и маленькое. Гордыня. Ненужное и излишне воспалённое эго, как сказал бы дядя Кроули. Ангелам не к лицу подобная вспыльчивость. — Юный Юстиниан, — его снисходительная усмешка враз возвращает его в детство резким приступом гнева, который тогда заставлял моментально ощетиниться. Он самодовольно оглядывает его. Юстиниан ждёт того же покачивания головой. «Паршивая овца в семье». А потом, оглядываясь снова, он вдруг непринуждённо машет рукой, словно добрый дедушка: — Прекратите свои игры, молодёжь. Прекрати прятаться, девочка, я знаю, что ты здесь. Думаешь, я не знал, чем ты тут занимался Юстиниан вместо того, чтобы работать на благо нашего народа? Мими, округлившая глаза, даже не дёргается. И Юстиниан молит, чтобы так же дальше и было. — Это прозябать в плену, откуда ты меня не достал? — Юстиниан еле сдерживается от того, чтобы не направить на него меч. Юстиниан еле сдерживается от того, чтобы не закричать. — Я закрою глаза на твою извечную дерзость, дорогой племянник, — взгляд, будто бы доброжелательный, но лёгкое презрение всё равно не скрыть. В голосе слышны стальные нотки. Когда-то его это пугало. Но не теперь. Теперь он полностью свободен. Но однако он всё равно продолжает напряжённо вслушиваться в его слова, хотя мог бы уже улететь. — Я даже закрою глаза на то, что ты оставил службу. На то, что не связался с нами, а позорно сбежал… Юстиниан чувствует, как в нём что-то нарастает. Гнев. Стыд. Что-то в нём, глядя на дядю, ощущает сильное желание упасть ему в ноги, покаяться в грехах, кричать, что он не такой, что он исправится. Что-то в нём не верит, что он сейчас стоит и выслушивает эти слова. Что-то в нём всю жизнь добивалось обратного. Что-то в нём — ангел, которого воспитывали тростью, розгами. Что-то в нём не верит, что оно так далеко теперь от жизни, которой оно всегда хотело, вожделело по ночам. Что-то в нём надменно фыркает на стоящую рядом демоницу, на его желание забрать её и улететь. Что-то в нём жалеет. — Зачем ты пришёл, Кроули? — слова в горле ощущаются калёным железом. Подчёркнутое «Кроули» вместо обычного «дяди». — Хватит перебивать, Юстиниан, — и снова эти стальные нотки, порабощающие, злящие. — Я пришёл дать тебе новый шанс. Если уйдёшь сейчас — спасёшься, получишь новый чин. Ты больше не будешь сидеть на порталах. Получишь место в Совете. Станешь главнокомандующим. Больше не будешь валяться в грязи, путаться с грязью, как сейчас. Я уже допустил ошибку один раз, бросив тебя, но теперь… На Юстиниана словно находит туман. Он не верит в то, что слышит, и то самое что-то в нём встрепенулось, начать орать, метаться… И оно всё ещё не верит в происходящее, когда Юстиниан произносит: — Пошёл ты к чёрту, дядя. Поражённое молчание от Кроули. Поражённый гул тумана в его голове, слова, словно ему не принадлежащие, слова, которые какой-то его частью хочется забрать назад. Как он смог это сказать? Как у него повернулся язык? Кем он стал? Он, доблестный и холодный ангел, ни разу не сказавший дурного слова высокопоставленным ангелам. Он, с ненавистью отзывающийся о демонах. Он, сейчас ощущающий себя поразительно свободным. Словно прыгнул со скалы: а что дальше — уже неважно. Ничего больше не имеет значения, кроме глотка воздуха в сжатой спазмом глотке. Стоило произнести всего одну фразу. И её хочется повторять ещё много, много раз. «Ты было неправо, что-то», — остервенело думает Юстиниан, когда краем глаза видит, как Мими прижимает пальцы к губам и поражённо смотрит на него. Когда он видит, как у неё текут слёзы по лицу. — Глупый мальчишка, ты принял неправильное решение, ты погибнешь! — рычит Кроули, и взгляд у него в этот момент безумный. Юстиниан тоже выглядит как безумец — с упрямо сверкающими золотыми глазами, высоко поднятой головой, готовой к борьбе позе. Со злой усмешкой, выражающей ненависть. Ненависть к дяде, ненависть к ангелам, ненависть к себе. Он знал, что это неправильное решение. Но обратной дороги нет. Он действительно мог уйти, бросить её ещё тогда, но тогда он принял своё первое неправильное решение. И самое идиотское — он сделал бы это снова. Он бы снова её спас, снова бы её поцеловал. Можно ли было вообще сделать по-другому? Сопротивление было всегда бесполезной штукой. «Идиот». Кроули улетел, а он всё ещё ошеломлённо глядит на то место, где он стоял. Мими что-то шепчет, прикасаясь к его плечу, и он, отталкивая её, идёт дальше. Но не успевают они сделать ещё несколько шагов, как перед ними опускается сначала один демон. Потом другой. Потом их окружают, и Юстиниан не успевает даже оглянуться. Только заметить блеск камня на медальоне в руке Мими. Чёрт возьми. Кроули знал. Рычащие куски дерьма нападают на них стремительно и сокрушительно, и Юстиниан орудует мечом во все стороны. Он кричит, чтобы Мими держалась позади него, защищая её, рычит, когда сталь сталкивается с чужой плотью, и его обрызгивает демонической кровью — обжигающе-горячей. Их становится всё больше. Он не соображает, не думает, на автомате бьёт демонов по той технике, которой его учил Кроули — резкой, ловкой. Он отвлекается всего один раз. Когда видит краем глаза пячущуюся Мими, прижимающую к груди медальон и другой рукой протягивающую кинжал, неловко, будто бы робко. Глаза её испуганно округлены. Когда он чувствует перебивающую всё энергию Сатаны, когда слышит его голос. Отдай мне эту игрушку в твоей руке, девочка. Тогда он оглядывается, оборачивается всем корпусом. Он дёргается всем телом, раскрывает крылья, чувствуя лишь необходимость снова прикрыть её своим телом. Необратимая нужда, инстинкт тела. Но не успевает отразить чужие когти, и они впиваются ему в рёбра. Он кричит, чувствуя, как они достают до сердца. Кричит, представляя в этот момент дядю, который улетел так стремительно. Что бы он сказал? Дядя, ты был прав. Он падает на землю, не в силах держаться, и новые когти начинают драть его тело на куски. Он закрывает глаза, чтобы представить, как жалко он выглядит со стороны — умирающий ангел, которому всегда была уготована другая судьба. Ангел, умирающий от когтей низших демонов. На земле. Но закрывая глаза, он видит лишь искалеченные крылья одной демонической девчонки. Он видит лишь её сияющий взгляд, и чувствует снова это щемящее чувство. Нежность. В тумане он успевает лишь услышать её подозрительно радостный вскрик: «Папа!». Он успевает лишь подумать, что в этой войне никак не нужны цветы. В этой войне пули лучше цветов. * * * Пальцы больно впиваются в дубовый стол. Люцифер усилием воли сохраняет холодную маску на лице, и она, кажется, прирастает к лицу. Пока не трескается, не расходится по швам. Короткое слово выходит из горла морозным выдохом, свистящим, ядовитым. Взгляд — как лезвие. — Нет. — Сынок, это опасно, ты не понимаешь, яд в его теле… — Нет! На этот раз не просто выдох. На этот раз это стальной выкрик, гвоздём пригвождающий к столу. Уверенная осанка. Уверенная посадка головы (пока в груди всё клокочет, грозя штормом смести всё на своём пути) — всё, как учили сына Сатаны. Это не обсуждается. Ему плевать на все аргументы. Ему плевать на то, кто тут главный. Плевать на Ксандрия и его заморочки. Просто нет. И пусть кто-то попробует что-то возразить. — Ты, видимо, плохо понимаешь последствия. Нам не нужен монстр в лагере. Смотрите, у кого прорезались яички. Смотрите, у кого голос теперь звучит почти так же холодно, как у Люцифера. Он выгибает бровь. Оставь последствия ему, Ксандрий. Оставь ему всё, что связано с так называемым монстром. И даже не смей произносить его имя. — А мне не нужен такой лагерь. Я сожгу вас к хуям. Каждого. Легкомысленный тон, оскал, пока пальцы играются в лезвием. Ксандрий устало ему кивает, словно мислостиво разрешая, и Люциферу на это хочется выхаркать ему всю свою желчь в горло, чтобы он тоже ей захлебнулся. Благодетель нашёлся. Он выходит из лагеря и всё ещё смотрит на лезвие. В нём отражаются красные глаза. В нём отражаются надломленные белые глаза, в ушах стоят испуганные выдохи. Его шея чувствует чужое дыхание. Он закрепощает страх внутри, чувствуя незаросшие царапины на рёбрах. Чужое тело всей тяжестью наваливается на него, и он сразу понимает, кому оно принадлежит: по тому, как его горло спирает от задушенного вдоха, а сердце захлёбывается кровью. По морозной энергии, мигом заставившую голову кружиться, кружиться, кружиться… Он даже не сопротивляется, когда чувствует, как лезвие ножа прижимается к его горлу. Это напоминает прежние времена. Это заставляет хотеть смеяться. Но ему совсем не до смеха, потому что вместо голубых глаз на него смотрят белые, едва ли осознавая, кто перед ним, потому что он тяжело дышит, потому что он рычит, а потом — впиваясь ногтями ему в рёбра — удивлённо, на выдохе шепчет: — Люцифер? «Я монстр», «я монстр», — Люцифер так и видит, как от ужаса Дино перестаёт дышать. Как его ломает, когда он откидывает голову назад, морщится, а потом снова прижимается к нему, потом снова больно царапает рёбра, живот. Будто никак не в силах с этим справиться. Люцифер чувствует, как он дышит ему в шею. Чувствует, что где-то на задворках, где-то на теле ему больно — там, где он его касается так, как не делал раньше. А в нарывах души что-то захлёбывается от наркоманской ломки. Сердце сплёвывает бешеным пульсом, когда его губы нечаянно касаются жилки на шее. Он больной. Это едва ли лечится. — Я хочу убить тебя, — стонет Дино. — Скажи, что хочешь меня застрелить. Как он может? Это даже не возникает в его голове. Мир настолько перевернулся, что он скорее уничтожил бы целый мир. Потому что реакции его ошалевшего тела настолько замедленные, что он едва вспоминает. Когда-то он хотел его застрелить? Шепфа, как давно это было. Пожалуйста, только не уходи. — Да, я хочу застрелить тебя, — с едва слышным стоном говорит он, а потом целует его. Монстр. Да, конечно. Монстр, который режет себя, чтобы не резать других. Люцифер видел следы от лезвия на его руках. Люцифер хотел разрезать Ксандрия на кусочки. А потом он вспоминает уже другую сцену. — Люцифер, постой, — ручная девчонка Ксандрия останавливает его за рукав. Ему хочется презрительно огрызнуться на неё. Он вырывает руку и идёт дальше, пока она семенит за ним, ни на секунду не отрывая огромных испуганных глаз. — Люцифер, я… не знаю, что это было… но… — Что? Она выглядит смущённой и сбитой с толку. Оглядывается, а потом лепечет: — Я не знаю, не уверена, что должна это говорить… просто… я, пожалуй, пойду. — Стоять. Что. Ты. Видела. — Резко и отрывисто. — Я… — она и так выглядит слишком беспомощно — и только это останавливает Люцифера от того, чтобы хорошенько встряхнуть её. Этой беспомощностью она внезапно напоминает другую девчонку, которую он когда-то презирал, но воспоминания о которой сейчас заставляют что-то между рёбер щемить. Люцифер внезапно думает, что эта девчонка создана для того, чтобы быть ангелом. — Я видела, как… Дино умер. Люцифер замораживает все реакции на лице. Замораживает все реакции внутри. Почему все так стремятся говорить с ним о нём? Почемупочемупочему? Просто закройте рот. А Селестина с несчастным видом всё продолжает и продолжает тараторить, вбивая эти слова, впихивая их в его рот: — Я не знаю, как и когда… но, кажется, скоро… Шепфа, Люцифер, мне страшно, я не знаю, что делать, я видела много смертей! Это нужно предотвратить… а Ксандрий не захочет… Она резко замолкает, уставясь в одну точку на земле, когда он высвобождается из её хватки и уходит. Молча. Без единого слова. Он и сейчас хочет уйти. Он и сейчас уже делает два шага по направлению к палатке, уже думая, как будет искать прятавшегося ото всех Дино, как вдруг. Как вдруг знакомый голос заставляет остановиться, не веря собственным ушам. — Папа, клади его на землю аккуратно, папа, если он сейчас дышит, то ты его точно прикончишь! Он резко оборачивается — так, что мышцы шеи защемляет. Шепфа, неужели… Да. Господи. Не может быть. Малышка Мими, выходящая из портала, величественный и раздражённый Мамон, с презрением глядящий на какого-то ангела без чувств в своих руках, действительно держащий его так, будто секунда — и он кинет его на землю, и… Шепфа, это что, вечер сюрпризов? — Лилит. С ними была Лилит. Потрёпанная, но с ужасающе решительным видом. — Да, это здесь, — кивнула она. Мамон, кажется, с облегчением скидывает ангела на землю. Мими сразу начинает ворковать возле него. — Мне с большим трудом стоило найти лагерь повстанцев и связаться с их… главарём. — Прошу прощения за беспокойство, — холодно бросает ей Мамон (Люцифер видит, каких трудов ему стоит не закатить глаза), а потом набрасывается на свою дочь своим праведным гневом, сверкая янтарными глазами: — Глупая девчонка, чем ты только думала! Сбежать с ангелом!.. Всё это время я искал тебя! Шепфа, да тут произошло много интересного. Маленькая Мими, иногда раздражающая его в школе, сейчас даже вызывает уважение, когда она гордо выпрямляется перед отцом и шипит ему в ответ, а у самой слёзы текут по щекам, и голос срывается: — Откуда мне было знать! Ты же ничего мне не рассказываешь! Это твоя вина! — Я лишу тебя всего наследства! — ревёт в ответ Мамон, открывая миру вторую ипостась. — Люцифер? Папа, это Люцифер! — и в следующую секунду она обвивает его руками, и на его рубашку капают горячие слёзы, пока она продолжает реветь его имя в ключицу и рыдать, как дура. Рыдать с облегчением и радостью — пусть даже они в школе едва общались. Пусть даже она его раздражала в школе, сейчас Люцифер чувствует, как его руки точно так же крепко прижимают её к себе, а на лице расползается несмелая улыбка. На секунду он забывает обо всём. Когда на его лице та же дурацкая улыбочка, и когда он, удивлённо приподнимая брови, обращается к Лилит: — Тётушка? «Не хочешь объясниться?» Кажется, мы оба просто великолепные придурки и великолепные предатели. Папа будет доволен. Лилит отталкивает его плечом. — Не время для нежностей и разъяснений. Веди меня к Ксандрию. * * * — Мими! Я запретил тебе появляться здесь и подслушивать! Серьёзное собрание по выстраиванию плану нарушается нелепыми отцовскими и дочерними разборками, когда в очередной раз разгневанный Мамон втаскивает в палатку слегка покрасневшую Мими. То ли тоже от гнева, то ли от смущения — непонятно. Люцифер ухмыляется ей, она в ответ сверкает глазами и освобождается от отцовских рук. А потом в упор смотрит на Ксандрия. — Отец запретил мне появляться здесь, даже несмотря на то, что я могу быть полезной, — её голос так и брызжет ядом. — Но у меня есть кое-что полезное. Всё это время я не на курорте отдыхала, — она кидает выразительный взгляд отцу. Тот в ответ достаёт из кармана блестящий медальон. — Не это ищешь? Мими так и вспыхивает, как спичка. Пользуясь передышкой от долгих предисловий, Люцифер наклоняется к сидящей рядом Рим, чистящей ногти. — Я в тебе не сомневался, детка, — усмехается он. От таких встреч он ведь может и действительно забыть о том, что с ним было всё это время. Удивительно, но он будто на секунду оказался дома. На секунду он снова будто в школе, строит из себя страшного и великого, а в перерывах хохочет с Рим, устраивает оргии и катается с ней на колеснице, упиваясь глифтом. До потери сознания никогда не выходило, но было весело. — Ты думал, я буду чистить языком ботинки старому пердуну? — уголок её красного рта хищно ползёт вверх. Она облизывает белоснежный острый клик. — Я удивлена, что ты не сбежал сотни лет назад. — А я удивлён, что на тебе ещё нет тиары. Люцифер прослушал всё, о чем тихо переговаривались Мими и Мамон, но она, тихонько смахивая слёзы, вдруг улыбается и садится рядом с ним, а он берёт её маленькую руку в свои огромные ладони. Что-то дерёт его грудь. — Теперь мы можем начинать? — Лилит, стоя во главе стола, приподнимает бровь. Рим передразнивает её, а Люцифер еле сдерживает смех. — Да, пожалуйста, — склоняет набок голову Ксандрий. Он выглядит умиротворённо. Он пытается проявлять уважение ко всем. — Я знаю, что собирается делать Сатана, — она склоняется над картой и показывает на места. — Он побывал здесь, — она указывает на пустынный юг. — И забрал кое-что ценное, — в этот миг глаза её сверкнули чем-то Люциферу неясным. — И он побывал ещё во многих местах, собирая части того, что ангелы зовут «божественная сущность». Это мощное оружие, особенно в войне с ангелами, так почему же он его ни разу не применил? Оно не нужно ему в войне. Он приберёг его для кое-чего другого. — Для чего же? — тихо спросил Ксандрий. — Для одного ритуала. Он хочет вызвать Шепфа. В этом ему должен помочь один ангел. И я знаю, где это произойдёт. Там мы и нападём. У Люцифера перехватило дыхание. — И когда это будет? — Завтра. Это… годовщина того дня, когда Шепфа пришёл на этот мир. И первым он обнаружил это место. Поэтому оно пронизано силой. А чтобы найти это место, нам как раз понадобится медальон. Так мы почувствуем энергию Сатаны. — Но это самоубийство! — у Люцифера сдавило грудь. Они не смогут победить. Ни при каком раскладе. Не при всём арсенале, который имеется у его отца. — Спокойно, — вдруг подала голос Ребекка, до этого сидевшая тихо и величественно. Он и сам был удивлён, когда узнал, что она участвовала во всём этом заговоре. Вот только у него всё равно было чувство, что какая-то часть переменных во всём этом уравнении ему недоступна. Он знал, что она помогла Рим захватить Ад… но зачем? Люцифер подавил желание закатить глаза. Он закатил бы, если бы не железный тон этой железной леди. Она пригвоздила его взглядом к месту. — Не время паниковать, мальчишка, когда всё уже решено за тебя. Если не завтра — то никогда. Она знала, как заставить его беситься. Внезапно подул ледяной ветер, и двери в палатку распахнулись, как полы плаща. Внезапно резкая, невероятно сильная энергия чуть не сшибла всю палатку и собравшихся с ног. Но того, что произошло дальше — точно никто не ожидал. В палатку вошла Вики. Совсем не та Вики, какой её помнил Люцифер. И какой вообще мог представить. Она была в обтягивающих чёрных брюках и в чёрной кожаной куртке. За поясом несколько кинжалов и один меч. Тёмные волосы падали на плечи. В каждом её движении чувствовалась неудержимая сила и грация. Холодные, безучастные голубые глаза сверкнули красным. Но самое главное — за её спиной, сквозь открытые двери палатки виднелись полчища рычащих чёрных, совершенно неведомых Люциферу чудовищ. Они никого не трогали, просто стояли за своей королевой (а в том, что именно она была королевой — он не сомневался), но ангелы и демоны в лагере с ужасом метались. Кто-то визжал, а кто-то просто огромными глазами взирал на это зрелище. — Я слышала, здесь обсуждают убийство Сатаны? Даже её голос теперь звучал по-другому — тихо, мелодично, вкрадчиво. Вся она приобрела странные хищные повадки, которые странным образом что-то напоминали Люциферу. Вот Дино удивится. — Вики! — закричала Мими и бросилась на подругу. Она снова ревела, прижимая её к себе. Вики стояла неподвижно, глядя безучастно в одну точку. А потом неуверенно, издёрганно прикоснулась к её спине, и в её лице словно что-то сломалось, треснуло. — Она нам точно понадобится, — с восторгом подалась вперёд Рим. * * * Ночь. Собрание кончилось совсем недавно, когда все малейшие детали обсудили. — Я не верю, что это она, — голос Дино звучал приглушённо, неверяще, поражённо. Вики прогуливалась по лагерю, глядя на звёзды. И даже сейчас она выглядела удивительно холодно, хотя казалось бы — наедине с собой. — Страшно, да? — усмехнулся Люцифер. Дино медленно кивнул. А потом опустил взгляд на свои руки. Сейчас он был спокоен. Краткие моменты, когда он мог владеть собой. Их становилось всё меньше, поэтому он скрывался ото всех и бродил в лесах. Сейчас он явно думал о чём-то тяжёлом. Люциферу хотелось залезть к нему в голову. — Как она тебя встретила? — вдруг ревниво спросил Люцифер, и лёгкая, робкая, почти нежная улыбка Дино разбила ему сердце. Она ведь любила тебя в школе, да? — Да, когда-то любила, — каким-то образом он прочитал мысли Люцифера. — Когда-то даже призналась в любви. А сейчас смотрела так, будто я лишь далёкое воспоминание. Смотрела… она сильно изменилась. — А ты любил её? Неизвестно, почему в этот момент ему так стало это интересно. Неизвестно, почему вдруг стало важно это узнать. Потому что он вспомнил те времена, когда ему грудь разрывало, когда он её видел. Поэтому сейчас — когда Дино упрямо захлопывает рот, его снова начинает ломать. — Любил, — кратко отрезал он, отвернувшись, а Люцифер, взбесившись, возвращает его лицо обратно к себе за волосы. Потемневшими глазами вглядывается в непроницаемую маску на его лице, в сжатые губы, и бесится ещё больше. Сука, чего тебе стоит? А Дино, тоже вспыхнув, шипит: — Да, любил, понятно? Пиздец. Он его до могилы доведёт. Люцифер зло впивается в его губы, встречая минимум сопротивления, но встречая укусы. С ним никогда не будет легко, да? Пах снова сводит, но он отрывается и говорит: — Ты завтра никуда не пойдёшь. Останешься с болезным Мими, который валяется раненый. — Я по-твоему такой же больной? И всё. Вот и весь его ответ. Он не замечает, как раздирает Люцифера, когда встаёт с места и глядит на звёзды. Он не замечает, как его контроль летит к чертям. Всё же было хорошо. Он думал, что контролирует ситуацию. Но с ним никогда её не проконтролируешь. У него на всё своё видение, свои эти ебаные взгляды, идеалы, которые всегда, всегда идут вразрез с идеалами Люцифера. Тогда почему так хочется его себе под кожу? Почему с каждым разом это всё сильнее? И больнее. Страшнее, будто падаешь в пропасть, но возвращаться на землю не хочешь. Люцифер, чувствуя эту пропасть внутри, припечатывает его, почти не сопротивляющегося к дереву. Чувствует, как задыхается и захлёбывается, никак не в силах выплыть на поверхность. Чувствует, как взгляд Дино с ноткой отчаяния забирается ему под кожу и начинает отсчитывать секунды до взрыва. — Ты ведь сдохнешь, ты понимаешь? — ему хочется выкрикнуть это ему в лицо, но получается лишь задушенный хрип в его губы. Получается лишь что-то приглушённое. — А ты? Вдруг ты тоже умрёшь? — шепчет в ответ Дино, и Люцифер слышит отчётливо, как никогда, страх в его голосе. Чувствует страх в том, как он держится за его плечи, видит в его белых глазах. Ему хотелось закрыть свои, чтобы представить прежнюю голубизну. Но это ничего не меняло. Его так же изломанно шатает, прежде чем он прикипает губами к его, прежде чем он воровато, будто он может отобрать у него эти касания, быстро, жадно, прикасается к его телу. К его ключицам, крепким плечам, к впалому животу. Скрывая за грубостью то, как сердце херачит болью от нежности. Только не отталкивай. Но Люцифер видит, что его так же ломает. Что он не тянется к нему, но обессиленно откидывает голову на дерево, обнажая шею. Люцифер кусает его кадык. Будто и не поцелуй. Будто похоже на то, что они делали раньше — дрались и причиняли боль. Только теперь он чувствует губами его зашкаливающий пульс. Близко. Только теперь они вместе издают короткий стон. И Дино слишком беззащитный перед ним. Слишком открытый у него взгляд, слишком открыто он подаётся вперёд, выглядя при этом так, будто он ждёт, что он воткнёт ему нож в сердце. Люцифера это сводит с ума. Он даже сейчас застёгнут на все пуговицы, внутренне — снаружи пара пуговиц его рубашки расстёгнута, придавая ему растрёпанный вид. И Люцифера сразу пришибает: он представляет, как бы он выглядел с полностью расстёгнутой рубашкой. С жарким дыханием, полностью раскрепостившись. Не с глазами загнанного зверя, а с томными, полуприкрытыми веками. Внезапно слишком властный. Резкое и твёрдое «на колени». Рука, которая придавливает его затылок. Член Люцифера пульсирует, когда он закусывает губу. Это так лекго представить — и одновременно невозможно. Это по-прежнему грубо и быстро — когда он расстёгивает его штаны, прикасаясь к члену, выдёргивая из его рта хрипы. Это по-прежнему будто драка, когда Дино тоже расстёгивает его джинсы. И Люцифер закрывает глаза, будто от боли. Он дышит рвано, грудь болит, как от удара. То, как они скрывают лихорадочное сердцебиение и трепет под кожей за прежней грубостью, быстротой, по-прежнему мало походит на что-то красивое и поэтичное. Но Люцифер знает, что Дино так легче — когда он резко сдёргивает с него штаны, как он плюёт на свои пальцы прежде чем погрузить их в его анус, растягивая и слыша, как он задыхается. Отчаяние ни на секунду не проходит. Люцифер не чувствует даже привычной для себя похоти. Вообще чёрт знает, что он чувствует — лишь эту бесконечную тягу, смешанную с болью. Наркоманскую ломку по тому, как он дёргается в его руках и кидает на него полуиспуганные-полутомные взгляды. Ненормальную зависимость и что-то безумно щемящее, которое он прячет в быстрых сильных укусах. Хотя ему хочется лишь невесомо касаться губами, и это ни капельки ненормально — то, как ебаные бабочки разрывают его пищевод. Этого Дино никогда не примет. И тогда его точно разорвёт. Лучше бы этого никогда не было, но как без этого — он не знает. Когда он входит в него, у него перед глазами летят звёзды. Он прикусывает его за соловноватую кожу на шее, удивительно, непривычно для ангела горячую, чтобы не стонать. Чтобы не кончить сразу. Он знает, что Дино больно, но тот цепляется за его плечи и горящим, упрямым взглядом просит не останавливаться. И Люцифер не останавливается. Он знает, что он пойдёт завтра на битву, и ничего с этим не может сделать. Это же Дино. У него чувство, что он никогда ему не принадлежал. * * * Каждый солдатик на своём месте. Каждая деталь принадлежит общему плану, общему полотну. Каждый вдох контролируется чистым мозгом. Всё затихло. Штиль перед бурей. Даже чайки, летающие над водопадом, теперь не издавали ни звука, словно это место — таинственное, странное, тёмное из-за изумрудной чащи — покрыто звуконепроницаемым куполом. Ни одна ветка не хрустнула под ногами разношёрстной армии, прячущейся за деревьями, ни один горный камень не сломался. На другой стороне пропасти острое демоническое зрение цепляется за несколько точек. Чёрная смоль огромных волочащихся по земле крыльев. Чёрный плащ, который вдруг открывает белые одежды и седые волосы. Дино рядом с Люцифером замирает, и Люцифер чувствует потрескивающее электричество. Чувстует, как стигмата в нём начинает шипеть. Фенцио. Всё беззвучно шелестело. И вдруг — резкий женский крик. Мышцы напрягаются, но это оказывается первой надрывной нотой древней песни. Хтонической, скрипящей, как несмазанные петли, пугающей. И Люцифер видит, как демонические девушки, кричащие что-то на древнем языке, в котором смешалось и наречие ангелов, и демонов, ходят по кругу, чертя собственной кровью какие-то знаки. Кровь щедро смешивается с травой, с водами водопада, огибая камни. Он не видит, но знает, как поблёскивают глаза отца чистым безумием. Он не хочет это признавать, но его желудок выворачивается наизнанку. Фенцио что-то бурчит, а потом кидает в круг какие-то маленькие предметы. Люцифер видит, как они блестят, и даже отсюда чувствует их энергию. Печати. Божественная сущность. Потом он кивает Сатане, и тот торжественно подходит к кругу. Торжественно разрезает серебряным клинком ладонь. Кровь капает на печати. — Да пребудет со мной священная кровь архангела, — говорит Сатана, и его голос, пусть и негромкий, всё же гулко разносится над обрывом. — Вызываю тебя, Шепфа. Встретимся с тобой, наконец, папа. Люцифер ждёт вспышек молний, ждёт, как небо расколется напополам и из него выплывет Шепфа — непременно величественный и пугающий. Но над водопадом стоит всё то же затишье. Слышен только тихий шум воды. Ничего не происходит. Сатана медленно поворачивается к неподвижному, как всегда хмурому Фенцио. Он угрюмо и совсем без страха смотрит в потемневшие глаза Сатаны. Но Люцифер замечает, что его челюсти напрягаются, а цвет лица становится ещё белее. В цвет пены морской. Дино тоже напрягается рядом. Всё вокруг снова начинает искрить. — И как ты это объяснишь? Почему ритуал не сработал, а, ангел? — вкрадчиво интересуется Сатана, склоняя голову набок и с интересом глядя на ангела. Тот молчит. На его лице медленно проступает понимание, и он хлопает в ладоши, раскатисто смеясь. — Браво, ангел! Ты решил провести меня! Неужели я просчитался? И самый алчный из всех оказался самым порядочным? Браво, браво! И вдруг Фенцио кидает мимолётный взгляд на другую сторону обрыва. Люцифер прослеживает его. Ребекка медленно, благородно кивает. Паззл встаёт на место. Это не был взгляд родственного понимания. Так не смотрят на тех, с кем ты на одной стороне. Так смотрят лишь смирившиеся с меньших из зол. И Фенцио снова непроницаемо и хмуро смотрит на Сатану. Дино выдыхает, а Люциферу хочется схватить его за руку. Показать, что он здесь. Но им нельзя двигаться. Сатана хочет медленно двинуться с места, чтобы хищно направиться к Фенцио, загонять его как дичь, как он это любит, но вдруг, дёргаясь снова и снова, не двигается с места. И тогда вместо сардонической усмешки на лице Сатаны проступает гнев. Настоящий, тёмный, первородный. А Фенцио вдруг ухмыляется той ухмылкой, которую Люцифер запомнил со школы — противно злорадной. — Охотник попался в свою же клетку, — хрипло говорит он, кашляя от смеха. И когда Сатана молча взмахивает рукой, когда к нему сзади подлетает одна из девушек и вскрывает ему горло, он совершенно не выглядит удивлённым. Он почти не меняется в лице — на нём всё то же хмурое выражение. Только он начинает в агонии кашлять, сползая на землю, пытаясь собрать из глотки пролитую кровь. Пальцы окрашиваются в красный. И тогда он в последний раз смотрит на их сторону — совсем близко с Люцифером. На Дино, прячущегося в кустах. А дальше всё происходит словно в тумане. Дино издаёт животный полурык-полувой, и вылетает из их открытия. Весь их план летит к чертям, заклинания в воздухе рушатся, и Люцифер вдруг думает: лучше бы он тогда схватил его за руку. Он должен был схватить его. На полпути к другому краю, в небе вырастает армия Сатаны — чёрная, изуродованная многочисленными ядами, почти неузнаваемый Нижний мир. Дино, словно не видя перед собой ничего, схлёстывается с ними, продираясь сквозь толщу демонов. Орудует мечом яростно, размашисто, крича. И тогда всё превращается в чистый хаос, импровизацию, кровь и смерть. Люцифер не успевает сообразить, как уже оказывается в мешанине из демонов, ангелов и страшных чудищ Уокер, которая призвала их хтоническим воплем, которая дралась наравне со всеми так, словно ей было по крайней мере несколько сотен лет. Люцифер не успевает осознать, как летит за ничего не понимающим, в тумане гнева и боли Дино на другую сторону, по пути отрезая чужие крылья, руки, головы, но видя перед собой лишь одни крылья — белые, яростно взмахивающие. Он успевает выцепить только как Рим свистит, и из-под земли на другой стороне разверзается земля, и оттуда выходят заключённые из Ада. Секретное оружие. Поломанные грешники, превращённые в демонов, грязные, оборванные, истощённые. Но такие нужные, когда из воздуха появляется всё больше и больше чудовищ. Монстры, заключённые в клетках Сатаны. И вдруг… вдруг Люцифер на секунду останавливается, ступив на скользкую от воды каменистую землю. Он видит Кали. А потом летит к ней, молясь успеть оказаться рядом. Она не замечает его, а ему хочется закричать, обратить на себя её внимание хоть как-то. В его голове творится что-то невообразимое. Она жива. Шепфа, она жива. Она голыми руками хватает демонов, превратившись в свою истинную ипостась — яростная, самая сильная из всех, кого он знал. И у него перехватывает дыхание. Потому что он видит, как сначала демон отрезает одну её руку, и он слышит шипение. Потом вторую — тогда она кричит. А когда её грудь пронзает меч, она навсегда замолкает, падая на землю. Землю, которая так и не стала ей чужой. И тогда Люцифер останавливается. Его руки опускаются. Он не замечает пятна сбоку себя. Он не замечает, как Дино вдруг по какому-то инстинкту (должно быть, единственный раз в своей жизни) поворачивает голову к нему. Словно почувствовав что-то нутром. А в следующий миг он падает перед ним, и из его грудной клетки торчит совсем маленький ножик. Почти невидимый. Но Дино хрипит и падает в его руки. Люцифер оглушён. Люцифер успевает только подставить ослабевшие руки. Он успевает почувствовать лишь, как его бессмертное сердце делает один-единственный кульбит. В его ушах, словно набитых водой, вдруг звучат эхом когда-то знакомые слова. Вбившиеся в подкорку мозга и оставшиеся там навечно. Я люблю людей, потому что у них есть душа. Что ты там говорил о душе, Ди-но? Ангел. Ангел. Душа. Что такое душа? Что он только что почувствовал? Глаза — белые-белые, как снег, который они так и не увидели в этом году. Но Люцифер всё равно видит лишь голубизну. Он видит кровь на его белой рубашке, из его губ и вспоминает лишь то, как он их исступленно целовал. Он видит то, как он умирает, и вспоминает лишь, как он был живым. Он может лишь отупевше смотреть на губы. Не догоняя, не понимая. Как это произошло? Дино издаёт булькающий смех. — Я… так и не стал окаменевшим… как падшие… — Что? — шепчет Люцифер. Он прикасается к нему, но не чувствует прикосновений. Впервые он не чувствует электричества, прикасаясь к нему. Если бы ему сейчас воткнули нож в спину, он бы и его не почувствовал. — Я… я… — Он словно хочет сказать что-то другое, но когда на его губах появляется лёгкая грустная улыбка — Люцифер и так понимает всё без слов. Даже несмотря на то, что он говорит совсем другое. — Пожалуйста… Люцифер… Живи. Жить? Когда его глаза мертвеют. Когда весь мир вдруг превращается в одно серое полотно, бессмысленное со всеми его звуками, цветами, запахами. Кровь. Смерть. Одно и то же. Когда всё вокруг резко становится плоским, Люцифер поднимается с места. Люцифер держит меч, но забывает, как им пользоваться. Он лишь идёт вперёд — к кругу, запирающим Сатану. И битва будто расступается перед ним, не трогая его. Он и сам словно исчез, стал невидимым. Тогда Люцифер подходит к Сатане. И смотрит на него безучастными глазами. Сатана точно так же смотрит на разворачивающийся вокруг ужас — на то, как его демоны бьют ангелов, бьют демонов, когда-то живших с ними в одном лагере, как тела оседают на землю, возвышаясь горой, как они пропадают с неба, падая в пропасть, на камни. Он смотрит так задумчиво, будто к нему это не имеет никакого отношения. И тогда Люциферу кажется, что в его глазах мелькает что-то помимо равнодушия и холодной тьмы. Что-то человеческое. — Сын, — говорит он так же, как и когда-то — скрывая за показушным добродушием абсолютное безразличие. Они словно оба совершенно не принадлежат этому миру сейчас и этой битве, которая точно станет решающей. Люцифер впервые чувствует, что они вместе. У Люцифера на языке вертится один вопрос, но задаёт он другой. — Почему ты тогда не убил меня? Сатана хмыкает, кинув на него один-единственный взгляд. Хмыкает так, будто ему доступна какая-то истина, которую Люциферу ещё только предстоит узнать. А он, кажется, уже начинает понимать. Когда становится слишком поздно. — Касикандриера. Она моя мать? Имя, которое тогда прошептала ему Рим. Всё это время оно крутилось в его голове, подзуживая его пойти разворачивать землю в поисках, а потом это отошло на дальний план. Очень далёкая история, которая сейчас уже не имеет значения. И всё же. Сатана поворачивает к нему голову и удивлённо фыркает. Он словно смеётся, но Люцифер тоже чувствует смерть внутри его тела. Он тоже всего лишь труп. Его отец тоже не услышал его. — Касикандриера? Великая богиня? — на его губах спрятана улыбка, скрывающая за собой грусть. Он впервые видит эту эмоцию на его лице. Дальнюю, дальнюю боль, которая утихла, но не исчезла. — Она никогда не хотела рожать мне детей, и только её дети были бы достойны королевского титула. Твоя мать — всего лишь шлюха, Люцифер. Самая верная мне шлюха. Которая теперь мертва. Барбас. Теперь ему всё понятно. — Я ждал тебя, — вдруг прошептал Сатана, и его лицо приняло совершенно другое выражение. Словно он ожил. Словно он почувствовал… наверное, так же он выглядел, когда увидел Дино тогда, на битве. Эта энергия, разлитая в воздухе, не была похожа ни на одну. Даже на энергию иноземной Кали. Она из других миров, которые никогда не были доступны Люциферу. Сильная, но не жестокая, без привкуса насилия и крови. Нежная. Будто ландыши. «Так вот ты такая, Касикандриера», — мелькает в его голове, когда он внимательно рассматривает её. Ту, которая могла быть его матерью. Обычная человеческая женщина, но это его не обмануло. Она будто плыла по воздуху, преломляя его, и её взгляд был прикован к Сатане. Она прошла сквозь круг, перед этим с любопытством потрогав преграду, словно его и не было. — Он всё-таки запудрил тебе мозги. Заставил пойти против меня, — шептал Сатана, падая перед ней на колени, когда она схватила его за шею. Под его кожей что-то засветилось. Его глаза закатились, когда она высасывала его силу, другой рукой держа его голову. — Я уничтожу тебя… и его… Он закрыл глаза, падая на землю. Люцифер на секунду дёрнулся, всё же не сдвинувшись с места и не изменившись в лице. Он почувствовал лишь, как кровь отхлынула от сердца. Её взгляд вмещал в себя миллион неуловимых, тоже будто не принадлежащих этому миру эмоций — слишком невесомых. От поражения до грусти. Такой, будто встретил что-то из далёкого прошлого, какой-то мираж, и сомневаешься — было ли это на самом деле. Будто она так ничего и не поняла. Или не вспомнила. — Про…сти? — удивлённо прошептала она, неверяще глядя на него. Её лицо снова изменилось до какой-то жгучей тоски. — Я не смогла тебе помочь. Битва не прекращалась, даже несмотря на то, что их король лежал поверженным на земле. Касикандриера посмотрела тяжёлым взглядом куда-то за спину Люцифера, и тот проследил за её взглядом. Старик, прятавшийся за деревом. Он выходит из укрытия и прикасается к телам, валяющимся на земле. Прикасается и к Дино, задержавшись дольше, чем перед остальными. Люцифер отдирает от тела взгляд. Перед Касикандриерой появляется вдруг Ксандрий, держащийся за раненый бок, тяжело дышащий. — Спасибо, богиня. — Спасибо? — презрительно переспрашивает Касикандриера, глядя на него как на насекомое. А потом идёт дальше, не оборачиваясь. Битва не прекращается. Обернувшись, Люцифер смотрит на отца. Он дёргается на земле. Жизнь, всё ещё оставленная Касикандриерой — то ли специально, то ли нечаянно, бьётся в нём. Слабая. И затухает, когда Вики Уокер со всей силы вгоняет в его грудь меч.