На запад от Октября

      — Котёнок, а ты… Точно хочешь идти? — в сотый раз спросила мама Рита, заранее догадываясь, каким будет ответ.       — Угу, — промямлила Полина, сонно шнуруя свои громоздкие армейские ботинки.       Маргарита ласково и одновременно печально взглянула на дочь. Уже пять лет она провожала её в походы, и каждый раз что-то в груди тревожно вздрагивало — не в последний ли? Нет, об этом даже думать нечего. Всё с ней будет в порядке, не в первый же раз… Да и бригадиру новому Черкасов доверяет не меньше, чем в своё время её Михаилу. А Михаилу он доверял как себе.       Этой ночью Полина, как бывало в детстве, пристроилась на матрас к Маргарите и уткнулась своим маленьким, с небольшой горбинкой, носом ей в плечо. Мама Рита ласково прижала её к себе.       «Какая же она всё-таки ещё маленькая… Даром что третий десяток пошёл…» — подумала она.       Девушка за считанные минуты забылась сном, а Маргарита долго не могла уснуть, гладя дочь по мягким, как у куклы, волосам.       — Последняя она у меня осталась, нет больше никого… Помоги ей, Миша, сбереги… — прошептала женщина, обращаясь к покойному мужу.       Маргарита долго ворочалась, но так и не смогла уснуть. Тогда она накинула старую выцветшую куртку с потрёпанной эмблемой-галочкой - кажется, раньше это был знак какого-то модного спортивного бренда. Однако сейчас, среди рядов армейских палаток, штопаных бушлатов да кучки уцелевших бедолаг, сажающих последнее зрение в мрачных катакомбах метро, это уже не имело ни малейшего значения.       Набрав в старенький чайник воды, она зашагала к общему костру. На её удивление, в такой поздний час у огня сидел человек.       — Вся станция уже десятый сон видит, а вы чего здесь? Тоже не спится? — спросила Маргарита.       Человек повернулся к ней, но лица женщина так и не смогла разглядеть — как-то странно он скосил голову на бок, словно боялся, что женщина узнает его.       Маргарита понятия не имела, кто это.       Доложить Черкасову? Да он и так, наверное, в курсе — через его кордоны ни одна крыса на станцию не проберётся.       Женщина успокоилась.       — Да… Не спится, — глухо согласился тот.       — И мне вот не спится, — вздохнула Маргарита. — Не дочь у меня, а недоразумение.       — Хулиганка? — поинтересовался человек у костра.       — Не то слово. Невеста уже, а всё никак в свои войнушки не наиграется, — вздохнула женщина, гремя чайником. — Вам чайку налить?       — Не откажусь, — ответил мужчина. — За дочь не переживайте. Бог милует. Или дьявол, это уж что ей ближе.       — Ей мутанты в перегонах ближе, — раздражённо бросила женщина. — У меня все подруги уж с внуками нянчаются, а она что?.. Жених пришёл свататься — чуть не зарезала! Да ещё скандал мне закатила, как пришла, что я его к ней направила… Хотя имеет право — насильно ведь мил не будешь…       — Пусть поиграет ещё. Замуж выйти и родить — это не долго. А вот юности уже не вернёшь, — задумчиво произнёс собеседник.       Маргарита разливала крепкий чай по битым эмалированным кружкам. В свете костра казалось, что никакой это не чай, а жидкий янтарь.       Женщина заботливо протянула собеседнику кружку. Тот, обхватив её широкими ладонями, неторопливо сделал глоток и уставился куда-то сквозь пламя.       — А ещё дымит, как паровоз, с самокрутками не расстаётся. Говорю ей, мол, перестань, до добра не доведёт. А ей хоть бы что, как проснётся — самокрутку в зубы, вон, как Фарратович, один в один. Даже не поесть с утра бежит — скорее курить, — сетовала Маргарита, не особо заботясь, что собеседник, скорее всего, и знать не знает, кто такой Фарратович.       Мужчина усмехнулся.       — А у вас дети есть? — зачем-то спросила Маргарита.       — Дети? — как-то глухо отозвался тот — Нет… Нет у меня детей.       — Зря вы так. Ничего, может быть, Бог даст ещё, — покачала головой женщина.       — Это вряд ли… — сухо отозвался мужчина.       — Вечно у вас всё какие-то причины, отговорки… А как без детей? Заскучаешь совсем, – закряхтела Маргарита, поудобнее усаживаясь.       Собеседник не ответил. Он глядел на огонь так, словно тот гипнотизировал его. Живое, мягкое тепло. Единственное, на которое мог рассчитывать Охотник. Он протянул изрезанную руку к костру, словно пытаясь согреться. «Не поможет,» — произнёс циничный голос в его голове.       Дети. Какие уж там дети, если ни одна женщина в здравом уме в одну постель с ним не ляжет — кому захочется спать с человеком, у которого руки по локоть в крови? Который двадцать лет кряду только и делал, что убивал? Убивал методично, хладнокровно, хорошо отточенными движениями. И лицо. Страшное, стянутое лиловыми шрамами, словно парализованное. Хоть и говорят, что внешность обманчива и что даже за самом уродливым лицом может скрываться нежная и чуткая душа, какую не встретишь ни у одного красивого человека… В его случае это было не так — за уродливым лицом скрывалась ещё более уродливая душа. По крайней мере, он сам так считал.       Женщина замолчала и тоже уставилась на костёр.       Охотнику хотелось ещё поговорить с ней — очень уж милая она была, заботливая, из тех женщин, для которых все люди — их дети. Давно он так спокойно себя не чувствовал, как здесь, у костра, на маленькой, затерянной в непроглядной темноте Алексеевской, слушая её незатейливые рассказы. Но он не знал, с чего начать, а женщина тем временем уже допила свой чай и внезапно направилась к нему.       Маргарита села рядом и укутала плечи незнакомца плащом, валявшимся здесь же, на его рюкзаке. Она ласково разгладила складки на плечах и застегнула пару пуговиц.       — Тут сквозняк, а вы без плаща. Так и простудиться недолго… Ладно, время уже позднее. Спокойной ночи, — сказала женщина и направилась в сторону палаток.

***

      — Где нож?! — прохрипела Полина, выворачивая наволочку подушки наизнанку и крепко матерясь.       Утро Полины всегда начиналось одинаково. Причем не важно, где она находилась — дома или в походе. Сразу после того, как девушка открывала глаза, она куталась в её любимую кожаную куртку и выбегала курить.       И если что-то вдруг шло не по плану (а что-то всегда шло не по плану), Полина тут же начинала ругаться, да так, что дёргались даже дозорные.       — Ты его вчера воткнула в столбик перед сном, голова дырявая. Вот он, — Маргарита с усилием дёрнула за ручку ножа, но тот не поддался.       — Точно! — Полина одним рывком выдернула нож из деревяшки. — Я побежала, меня Черкасов ждёт. Понятия не имею, что ему надо от меня в такую рань.       Она нагнулась и поцеловала мать в щёку.       — Ты подойдёшь к блокпосту? Или здесь прощаемся? — спросила девушка.       — А куда я денусь? — зевнула Маргарита. — Всё, иди уже к своему Черкасову. Дай поспать…       Девушка засмеялась и, тряхнув рыжими кудрями, выскочила из палатки.       Станционные часы показывали полпятого утра. Полина сверила их со своими собственными, наручными, маленькими, на тоненьком чёрном ремешке, с паучком-ходунком. Не отстают. Вообще, иметь собственные наручные часы в метро, а уж тем более на такой крошечной станции, как Алексеевская, считалось неоправданной роскошью. Полина была одной из немногих, кто мог такими похвастаться — отчим принёс из очередного похода, выменяв их у какого-то сталкера на три пары сапог и целый рожок патронов.       Настоящее сокровище.       На станции было тихо. Так, что даже было слышно, как вымотанные за долгий рабочий день люди ворочаются в своих постелях, досыпая последние часы перед новым, таким же долгим и таким же утомительным рабочим днём.       Полина, стараясь не греметь тяжёлыми подошвами сапог, быстро прошла между рядами палаток. Чем ближе она подходила к кабинету Черкасова, тем отчётливее слышала голоса, пытавшиеся перекричать друг друга.       — Я тебе сказал, идёте через южный тоннель! Так короче! И нет прохода через Кантемировскую, нет! — не унимался Черкасов.       — Ты хочешь, чтобы нас взорвали вместе с твоим тоннелем к чёртовой матери? Там подрывные работы уже месяц как ведутся, — зло прошипел бригадир. — А насчёт Кантемировской я уж получше тебя знаю, не обессудь.       — Я сказал, что вы идёте через южный тоннель, и точка! — Андрей Борисович исподлобья взглянул на Хантера.       — Мало ли что ты сказал, — невозмутимо ответил тот.       Двое мужчин, опёршихся локтями о стол, нависли над огромным плакатом схем, разложенных на столе Борисовича.       Ровно посередине схемы, там, где примерно находилась Ганза, стояла пепельница, в которую мужчины то и дело стряхивали пепел с самокруток.       Полина облокотилась плечом о дверной косяк и стала наблюдать за ними. Её позабавила невозмутимость нового бригадира, и она тихо хохотнула.       Тот резко поднял голову и взглядом упёрся в смеющиеся глаза девушки. Он смотрел в них, не отрываясь. Очень недобро смотрел. Кажется, Хантер возненавидел её ещё вчера. С тех пор, как прочитал её имя в списке членов отряда.       Полина тоже не спешила отводить взгляд. Она исподлобья смотрела в чёрные глаза бригадира, скрестив руки на груди.       Внутренности девушки как-то неприятно сжались, стоило Охотнику взглянуть на неё.       Ей казалось, словно он обдумывает, как бы незаметно пристрелить её где-нибудь в тёмном перегоне - так, чтобы под ногами не мельтешила.       Черкасов, заметив что Хантер его не слушает, тоже поднял голову.       — Оставалась бы ты на станции, девочка. А то знаешь, в перегонах всякое бывает… — замогильным голосом произнес Охотник.       — Не хуже твоего знаю,— сквозь зубы процедила Полина.       Как бы то ни было, Хантера она побаивалась не меньше некоторых тварей в перегонах. Девушка судорожно выдохнула — тварей хотя бы можно было перерезать всех до единой, а этого…       «А этого хрен завалишь…» — подумала она.       — Ну, гляди… — зло прошипел он. — Я тебе не папка, нянчиться с тобой не буду.       — А мне и не надо, чтоб ты со мной нянчился, — огрызнулась Полина.       — Черкасов, что-то она у тебя больно борзая, — бригадир медленно поднялся со своего места и зашагал по направлению к Полине.       Даже с расстояния нескольких метров девушке казалось, что он огромный. Но когда Охотник вплотную подошёл к ней, Полине ничего не оставалось, кроме как потупить глаза.       — Охотник, успокойся! — Черкасов на всякий случай поднялся с кресла.       — Но ничего... — он пустил девушке в лицо клубы сизого дыма и оценивающе оглядел её с головы до ног.       Внезапно охотник схватил её за плечо и резко вжал в косяк. Плечо неприятно хрустнуло и Полина еле сдержалась, чтобы не заорать от внезапно пронзившей её боли. В глазах танцевали искорки, разрезая пространство.       — Перевоспитаем, — склонившись над самым ее ухом прошипел Хантер. И, обращаясь уже к Борисовичу, продолжил, — может, хоть толк из твоей девки выйдет.       Полина замерла, боясь пошевелится. Она во все глаза смотрела на охотника — вблизи бордовые, перекосившие лицо бригадира шрамы казались ещё более страшными. Внезапно девушке стало жалко его — она представила, как, должно быть, ему было больно.       Полина грустно взглянула на мужчину.       На мгновение ей захотелось дотронутся до побелевшей по краям стянутой кожи и пожалеть этого страшного человека. Но в ту же секунду девушка испугалась собственных мыслей. Он перехватил её взгляд и, не оборачиваясь, вышел из кабинета Черкасова.       Полина медленно съезжала по дверному косяку вниз, потирая ноющее плечо и ошалело таращась на спину теряющегося в сумраке станции Хантера.       Девушка вопросительно взглянула на Черкасова.       — Именно об этом я и хотел с тобой поговорить, — обессиленно вздохнул он и протянул Полине самокрутку.

***

      «Черкасов точно издевается надо мной, — думал Охотник, ведя за собой по влажному тоннелю людей, вверенных ему Борисовичем. — Понимаю, что дозорных не хватает, но чтобы настолько…»       Всего в отряде, не считая самого бригадира, было шесть человек. Причём из них был один старик, один рыжий вихрастый паренёк и одна девушка, которая даже винтовку тащила как-то по-бабски неловко. Благо, винтовка была вручена ей Черкасовым на всякий случай, и в обычной жизни Полина пользовалась куда более миниатюрным «Стечкиным».       На счастье Охотника, в отряде было ещё трое здоровых, крепких, а самое главное адекватных мужиков.       Рядом с бригадиром нога в ногу шёл Степан. Он сразу понравился Хантеру — спокойный, неразговорчивый, высокий и широкоплечий мужчина примерно его возраста с серебристыми волосами до плеч.       Степан был как будто в танке — он не реагировал ни на вездесущую Полину, которая в один момент умудрилась заплести его подёрнутые сединой волосы в маленькие косички, ни на окрики Черкасова, ни на вертящихся вокруг него баб — словом, вообще ни на что. Он куда более сосредоточенно крутил самокрутки, чем слушал бесконечные приказы начальника станции.       Сразу за ними бодро шагал старик Эдем, ласково поглаживая приклад СВД. Он был похож на колдуна из сказок в своём длинном черном плаще и носил густую белую бороду, а снайперская винтовка на его плече была своего рода волшебной палочкой.       Наступая ему на пятки, постоянно спотыкаясь о рельсы и приглушённо хихикая, за ним плелась парочка, которую Хантер всей душой хотел бы оставить на Алексеевской, а ещё лучше — на самой дальней и глубокой станции, чтобы больше никогда в жизни их не видеть.       От одного только взгляда на Полину и Семёна ему хотелось садануть Черкасова чем-нибудь по голове, да так крепко, чтобы к тому вернулся здравый смысл и он трезво оценил своих «бойцов».       Бригадир за те полчаса, что они проторчали у блокпоста, прощаясь с семьями и слушая крайние указания Андрея Борисовича, окончательно и бесповоротно успел убедится в том, что Семён — идиот.       Причем непрошибаемый.       Началось всё с того, что Черкасов пытался отобрать у того бутыль самогонки. Однако Фролов не собирался без боя отдавать своё сокровище — попытки Андрея Борисовича вырвать бутыль с мутной булькающей жидкостью у Семёна закончились тем, что самогонка выскользнула из рук борющихся и с треском разбилась о мраморный пол платформы, окатив обоих с ног до головы.       Потом под шумок парень куда-то слинял, и когда пришло время выходить, Фролова не оказалось на месте.       Через несколько минут парень всё-таки явился, объясняя своё отсутствие тем, что ручная крыса его сестрёнки куда-то запропастилась и ему пришлось её искать. К счастью, крыса быстро нашлась и теперь восседала на плече своей маленькой хозяйки.       Когда отряд миновал второй блокпост, Семён вдруг спохватился, что забыл винтовку в палатке и ему пришлось бежать за ней обратно. Когда Фролов наконец вернулся, Хантеру ужасно хотелось прибить парня прикладом его же винтовки.       Рядом с Семёном шла Полина, плечо которой резал ремешок СВД, и девушке приходилось то и дело подкладывать ладонь, чтобы не тревожить и без того разодранную до крови кожу.       К большому удивлению бригадира, девушка раздражала его меньше, чем Фролов — шла она спокойно, не ныла, ни разу не вякнула и вообще вполне прилично себя вела.        До кучи эта маленькая девочка тащила тяжеленную, относительно своих габаритов винтовку, и ни разу не пожаловалась.       На какое-то время Охотник даже забыл о её существовании — добрый знак, может всё-таки она не такая бестолковая, какой кажется на первый взгляд.       В хвосте шли ещё двое крепких коренастых мужчин, немного похожих между собой.       Один из них между членами отряда звался Фарратовичем. Это был рыжий громогласный башкир, не вынимающий самокруток из зубов и постоянно что-то рассказывающий своему менее словоохотливому напарнику.       Второй, Владимир, был украинцем — с редкими белыми волосами, мягкими славянскими чертами лица и пронзительными голубыми глазами. Несмотря на их внешнюю расслабленность, мужчины не спускали рук с затворов.       Первая цель — Проспект Мира. У Полины намечался долгий и утомительный разговор с местным начальством — предложение Черкасова вряд ли сможет заинтересовать зажиточную станцию — однако нужно же было отношения с соседями налаживать.       Девушка вздохнула и толкнула металлическую дверь.       За столом, склонившись над какими-то чертежами, сидел полный смуглый мужчина лет шестидесяти, почти что лысый — только на затылке торчал пушистый клочок седых волос.       Соколов, начстанции.       Он поднял свои выцветшие светло-голубые глаза на Полину.       — От Черкасова, — сухо отрезала та и положила прямо перед его носом согнутый вчетверо лист бумаги, плотно исписанный крупным почерком Борисовича.       Соколов вопросительно взглянул на девушку.       — С Алексеевской, — пояснила та и чуть улыбнулась.       — Господи, Павлова, это ты что ли? Не признал, не признал, — расхохотался мужчина. — Думал, уже забыла меня совсем, не видать-не слыхать тебя сто лет… Да ты садись, садись давай…       Полина села в кресло напротив стола и принялась разглядывать кабинет.       Он всегда ей нравился. Во-первых, потому что здесь пахло их родным чаем с ВДНХ, который Соколов, кажется, пил не переставая. А во-вторых, потому что за широкой спиной начальника стоял огромный дубовый шкаф с книгами.       Девушка, как заворожённая, разглядывала их.       Там было всё, начиная от школьных учебников и заканчивая женскими любовными романами.       — Слушай, Петрович, а можно я… — осторожно начала Полина.       — Да бери конечно, — сказал Соколов, не отрываясь от письма Черкасова.       Затаив дыхание, девушка подошла к шкафу и с силой потянула тяжёлую дверцу — та поддалась не сразу.       Перед ней были полки, доверху набитые самыми разными книгами. Они стояли корешок к корешку, лежали поверх друг друга и даже были кое-как втиснуты в пространство между полками.       Полина провела подушечками пальцев по ссохшимся корешкам с позолоченными названиями.       Внезапно ей вспомнилась ее утренняя перепалка с бригадиром. Девушка не отдавала себе отчёта в том, что она думает не столько о том, что Охотник чуть было не выворотил ей плечо, сколько о его красивых чёрных глазах.       Она уже знала, что возьмёт.       Рука Полины потянулась к ярко-красной книге с чёрной тиснёной надписью на корешке. На ощупь книга была мягкая и чуть шероховатая, словно бархатная.       Полина спрятала её поглубже во внутренний карман куртки.

***

      — Ты не представляешь, что твоя дочь учудила! — Андрей Борисович обессиленно опустился в кресло, едва Маргарита показалась на пороге его кабинета.       Маргарита часто навещала его, особенно в отсутствие Полины, когда Черкасов, лишившись помощницы, был завален работой.       Она заваривала ему чай, вытряхивала переполненную пепельницу и аккуратно раскладывала разбросанные как попало документы.       Вот и сейчас, видя, что Борисович работает без продыху, Маргарита принесла ему поесть.       — Я даже знать не хочу, Андрей, — рассмеялась она, взяв в руку фотографию со стала Борисовича.       На ней были они втроём — Маргарита, Михаил и маленькая Полина. Девчонка с торчащими вверх кудрявыми хвостиками сидела верхом на ещё молодом Михаиле, а Маргарита держала его за руку и улыбалась. Как же давно это было.       Женщина грустно улыбнулась и стёрла рукавом куртки пыль с фотографии.       — Нет, а ты послушай! — возмущённо крикнул Черкасов. — До блокпоста дойти не успели — она уже с бригадиром рассорилась! Вот и сиди теперь, переживай за неё, как бы они там не переубивали друг друга…       — Рассорилась? — переспросила Маргарита.       — Да… — мужчина закурил. — Язык у неё без костей, она ж сначала говорит, потом думает. Сколько раз её предупреждал, что огребёт когда-нибудь за свои слова — без толку! Вот, пожалуйста…       Маргарита вздохнула и явно расстроилась. Этого ещё только не хватало — и так в походе жизнь не сахар, а она ещё и с бригадиром новым поцапалась.       — Я надеялась, что они… Подружатся что ли… Отца он ей, конечно, не заменит, но… — вздохнула женщина и грустно поглядела на Черкасова.       Тот усмехнулся.       — Подружатся… Рита, да они как два петуха в одном курятнике! — зло сплюнул Борисович.       Он перевернул страничку календаря — начался новый месяц. Было первое октября. Уже без разницы, какого года.

***

      — …Ну так и я о чём говорю! А на Семёна ты, бригадир, зря бочку катишь — он, конечно, малость бестолковый парень, зато стрелок отличный, — Фарратович, расположившись с Хантером у костра, что-то без конца рассказывал ему. — И на Полинку ты так зло не смотри, она девчонка шустрая. Вот, например, ты похлёбку сейчас ешь — она готовила. Вкусная же!       Хантер подозрительно уставился на содержимое миски, которое он, до слов Фарратовича, ел весьма охотно.       — Жрать можно, — пожал плечами бригадир.       Фарратович расхохотался и стал крутить самокрутку.       — А Эдем, хоть и старый, но тоже не промах. Ты его в бою не видел! Реакция — молниеносная! Он в Афганистане воевал… Видать, такого там насмотрелся — в сорок лет уже седой был, — башкир продолжил что-то рассказывать, но Охотник его уже не слушал.       Его мысли были заняты совершенно другим.       Тушинская…       Что за черти оттуда лезут? И самое главное — непонятно, откуда берутся и как размножаются. Перерезать их, конечно, можно, но поможет ли это?       Всё, что знал Хантер о чертях с Тушинской, так это то, что они боятся огня. Если он выжжет всю ветку, то где гарантия, что вместе с ней не сгорит и всё метро? Если огонь разгорится и, не дай Боже, где-то в районе Октябрьского поля найдутся забытые склады топлива — пиши пропало.       — ОЙ! — чей-то возглас вернул его в реальность.       Прямо перед мужчинами на пол возле костра, неизвестно откуда, с грохотом свалилась Полина.       — Фарратович, я тебя не заметила! — рассмеялась девушка, потирая ушибленный нос ладонью.       — Когда идёшь, под ноги смотреть надо, а не книжки читать! — хохотнул тот и помог ей подняться.       К ногам Охотника вместе с Полиной упала и толстая красная книга. Бригадир поднял ее. Удивительно приятная на ощупь и достаточно увесистая. Он прочитал название.       — «Мастер и Маргарита», — зачем-то вслух сказал он.       Девушка аж подскочила и уставилась на него.       Её щеки покраснели так, словно Хантер только что выдал её самый страшный секрет.       Он протянул книгу Полине, и та поспешно спрятала её в куртку.       — На любовь потянуло, Полинка? — снова захохотал Фарратович.       — А как же! — вместо неё ответил невесть откуда взявшийся Семён.       Он ловко выхватил из-под куртки Полины книжку и издевательским тоном принялся читать:       — «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!» Вон оно как, Фарратович, ты видал! — хохотал Семён.       — Эй! Отдай! — крикнула Полина и бросилась за ним.       Они неслись по всей платформе, ничего не видя перед собой и врезаясь в прохожих. Полина материлась так, что её слышно было даже у костра.       В конце концов, Фролов поскользнулся и со всего размаху влетел носом в холодный мраморный пол станции. Девушка кинулась на него сверху и больно вцепилась в кисти.       — Перестань, — сквозь зубы прошипела она и ещё сильнее сжала руки Семёна.       — Да всё, всё, — обиженно отозвался тот. — На свою книгу. Чего дерёшься-то?       — А ты меня перед людьми не позорь, — девушка кивнула на бригадира и покраснела. Какой, наверное, она дурой выглядела в его глазах.       — А что такого? — недоуменно спросил Семён, поднимаясь с пола.       — Да действительно! — рявкнула Полина, отряхиваясь от станционной пыли.       Они вернулись к костру.       Хантер злобно поглядывал на них обоих, но не говорил ни слова. Сердце девушки замерло. Не стоило его злить ещё больше.       К ужину подтянулись и все остальные. Похлёбку из местных клубней и грибов ели молча, закусывая жёстким Алексеевским хлебом.       — Значит так, — просипел Хантер, оглядывая собравшихся у костра людей. — Видел я тут одного… Всё у вещей околачивался. И не за патронами лез, а за черкасовскими документами, судя по всему. Не знаю, какого чёрта ему там понадобилось, но спать всем разом не получится — кого-то надо оставить в дозоре.       Он снова оглядел напрягшиеся лица членов отряда.       — Фарратович и Павлова первые. Через три часа Фарратовича сменяет Эдем, ещё через три — Володька, — сухо отрезал он.       — А Павлову кто сменяет? — подал голос Семён.       — Я разве сказал, что Павлову кто-то сменяет? — сказал Охотник.       — Чего? — заорала Полина из своего угла. — Я не согласна! У нас завтра переход аж в три станции, а я всю ночь…       — Тебя никто не спрашивает, — рявкнул бригадир. — Всем отбой. А если я увижу, что ты, девочка, не дай Боже, заснула — ещё на три ночи в дозоре оставлю.       Девушка открыла было рот, но так и не нашла, что ответить. Нахохлившись, она закуталась в куртку и обиженно замолчала.