На запад от Октября

      — Мадам, прошу на выход! — прямо над ухом Полины прогремел ужасно довольный голос Семёна.       Девушка вздрогнула от его неожиданного появления, но положения не сменила — так и осталась лежать, положив голову на рюкзак и закинув ногу на ногу. В руках Полина держала книгу.       — Подожди… — тихо сказала она. — Страничку только дочитаю…       Семён страдальчески закатил глаза и неуклюже плюхнулся рядом.       — Интересно, что ли? — спросил он, заглядывая Полине через плечо. В тусклом свете фонаря страницы казались совсем жёлтыми, а буквы — слишком бледными, поэтому Семён, как ни щурился, так и не смог ничего прочитать. Девушку этот факт, кажется, совершенно не расстроил.       — Интересно, — она захлопнула книжку, пахнувшую пылью и старой бумагой, перед его носом.       — И про что же там? — спросил Семён, заботливо набрасывая своей спутнице куртку на плечи.       — Про любовь, — пробурчала та, зажав зубами самокрутку. Полина шарила по карманам в поисках коробка спичек, но он, как всегда не вовремя, куда-то исчез.       — Опять про любовь! Полинка, тебе не надоело? Лучше б про войну почитала, и то интересней, — высказался Семён и, заметив, что девушке нечем прикурить, ловко выудил свой коробок из кармана, чиркнул спичкой и протянул Полине огонёк.       — Сегодня я ухаживаю за дамой! — гордо сказал он и жестом пригласил её выйти из палатки.       Всё складывалось как нельзя лучше — отряд, включая неуёмного Фарратовича, уже давно спал, а бригадира никто и не видел последние несколько часов. Дозорные на блокпосту тоже пропустили их спокойно — они настолько были заняты обсуждением недавно убитой в перестрелке женщины, кажется, местной проститутки, что даже взглянуть не удосужились в их сторону. Из их разговоров Полина поняла, что дозорным было жалко женщину не только потому, что она отлично выполняла свою работу — по всей видимости, она была ещё и необычайно добрым, ласковым и отзывчивым человеком, чей маленький сынишка остался один на один с жестокой судьбой.       В перегоне было сухо и относительно светло — каждые двести метров, словно крошечные костры, тёплыми красными огоньками мерцали лампы аварийного освещения. Девушке они напоминали гирлянды, которыми Черкасов в честь Нового года и, по совместительству, её дня рождения украшал Алексеевскую.       Друзья продвигались глубже в тоннель, мерно гремя сапогами по рельсам и обсуждая грядущую ночь.       — Нам бутылки за глаза хватит! Она ж крепкая, зараза, — расхохоталась Полина, хитро поглядывая на Семёна.       — Понял тебя, возьмём три, — рассмеялся в ответ тот.       — Куда столько! — брови Полины полезли на лоб. — Нам ещё обратно возвращаться… Если сможем.       — Ну, две сразу разопьём, а третью про запас… Самогонка в хозяйстве всегда нужна! — парень заговорщицки улыбнулся.       Впервые с начала похода девушка расправила плечи и позволила себе хохотать от души. Ей, кажется, даже дышать стало легче. И Семён это чувствовал — за пять лет непрекращающихся походов он стал для Полины больше, чем просто другом или товарищем по оружию. Он был для неё настоящим братом, который вытирал её слёзы, защищал, насколько хватало сил, и до полуночи говорил с ней по душам у костра под треск горящих досок и не одну выкуренную самокрутку.       Пролетарская гомонила полупьяными голосами, горела десятками костров, пахла специями и алкоголем. А ещё она принимала всех, кого ни попадя — изгнанных, клеймённых, путешественников, солдат, шлюх… Словом, слава об этой станции ходила дурная — нередко и насиловали здесь, и забивали до смерти.       Но то ли в силу молодости, то ли общей бестолковости, ни Полину, ни Семёна это нисколько не волновало — станция как станция, уютная даже… С определённого ракурса. Под градусом.       — Выбирай стол! — Семён кивнул на свободный участок кабака, расположенный под натянутой на металлические перекрытия под потолком толстой мешковатой тканью.       Девушка взяла его за руку и, лавируя между пьяными компаниями, которые то и дело падали со стульев, потащила Семёна в самый дальний угол.       — Сиди здесь, я сейчас приду, — бросил парень и скрылся в гоготавшей толпе, объятой тусклым прокуренным воздухом.       Полина огляделась. Время было позднее, и потому практически все столики были уже давно заняты самыми разномастными людьми — начиная от давно немытых и заросших густой чёрной бородой бродяг и заканчивая гордыми расфуфыренными девицами с кольца, которые смотрели на одетую в военные берцы и куртку с чужого плеча девушку свысока. Полину бесил этот взгляд.       Внезапно о стол, сколоченный из старых ящиков, тихо звякнули бутылки, и девушка, довольно улыбнувшись, подняла глаза на стоящего рядом Семёна.       — Ну наконец-то! — весело крикнула она.       Пошла самогонка отлично — бордовая, почти как настоящее вино, жидкость пахла сушёными ягодами и яблоками, которыми торговали на Пролетарской в особом изобилии. Закусывали припасённым ещё с Алексеевской чёрным хлебом, посыпанным солью. Полина и Семён громко хохотали, не замечая никого вокруг, и постепенно слились с орущей пьяной толпой.       — А вообще, правильно ты сделал, что её бросил, а знаешь почему? Я тебе ещё давно хотела рассказать, но что-то никак руки не доходили, — медленно, растягивая каждое слово проговорила девушка. Она взяла у Семёна спички, но никак не могла попасть по шероховатой поверхности коробка — пространство перед глазами поплыло, и коробочка то и дело отъезжала в сторону.       — Дай сюда, — Семён ловко поджёг спичку и протянул Полине. Она прикурила и бросила спичку дотлевать в опустошённую бутылку. Спичка тихо зашипела и, вспыхнув на мгновение, озарила круглыми бликами донышко бутылки, а затем погасла.       — Юлька твоя… Шалава! — крикнула Полина и хлопнула ладонью по столу так, что впереди сидящая парочка вздрогнула и испуганно посмотрела на неё.        — Извиняюсь… — кивнула им девушка, тряхнув рыжими кудрями, продолжила. — Шалава натуральная! Не дождалась она тогда тебя из похода, ну, помнишь, весной ходили. Ковалёв этот… По самые гланды ей засадил! Да-а, сама так Гале на фабрике и сказала! А она за ним как хвостик теперь бегает, Серёженька то, Серёженька сё…       Полина зло сплюнула в сторону и исподлобья взглянула на Семёна.       — Вот и верь после этого женщинам, — патетично произнесла она.       Парень сдвинул брови и насупился. В глазах его заблестели слёзы.       — Ненавижу эту суку… — глухо произнёс он. — У меня мать к ней… Со всей душой… А она…       — А она жената на Мишке, а в койке у Гришки, — закончила за него Полина, ножом вырезая на поверхности стола букву «П».       По щеке парня, сжимающего в руках полупустую бутыль самогонки, скатилась крошечная слезинка, которую Семён, устыдившись, поспешил стереть рукавом. Но от Полины в принципе ничего нельзя было скрыть — она словно мысли читала. Даже пьяная.       — Не реви, — грубо одернула его девушка. — На ней свет клином не сошёлся, не она первая, не она последняя. Вон, видишь, сколько баб вокруг… Даже в этом притоне.       Девушка, пошатываясь, встала и направилась к столу, за которым сидели, чинно попивая коньяк, ганзейские девицы. Одна из них — длинноволосая блондинка с широкими бёдрами и детским личиком — весь вечер брезгливо косилась на Полину и что-то нашёптывала своим хихикающих подружкам.       — Чего надо? — ощетинились она, с опаской поглядывая на возвышающуюся над ней девушку с растрёпанными рыжими кудрями.       Но Полина, проигнорировав вопрос, со всего размаху плюхнулась блондинке на колени и обняла её одной рукой за плечи, дыхнув в лицо перегаром.       — Семён! — заорала она на весь кабак, несмотря на то, что парень сидел за соседним столом. — Смотри! Эта как тебе? Вроде симпатичная!       Полина оценивающе осмотрела визжащую под ней девицу и больно ущипнула её за грудь.       — Минимум третий размер! Я проверила! — крикнула она валяющемуся от хохота на столе парню.       — Уберите её! Уберите! — визжала блондинка, пытаясь столкнуть Полину с себя. Но девушка крепко вцепилась в плечо жительницы кольца и уходить явно не собиралась.       Более того, Павлова орала на весь кабак довольно непристойные выражения, относящиеся к блондинке, чем заставляла Семёна заходиться смехом снова и снова.       Полина почти не слышала, что вопила блондинка, крепко прижатая её плечом к деревянному столбу, однако половина фразы всё-таки долетела до её ушей.       — …И мать твоя — сука! — взвизгнула та.       Семён внезапно замолчал, готовясь к худшему — говорить Полине такие вещи означало заранее рыть себе могилу.       Девушка откинула назад рыжие пряди и удивлённо взглянула на ганзейскую гостью. Полина молча поднялась и уставилась прямо в огромные голубые глаза девушки, нагло смотрящие на неё.       Павлова грустно вздохнула и со всего размаху заехала девице по лицу кулаком. Пять лет службы давали ей огромное преимущество перед всеми собравшимися в кабаке женщинами (и даже перед некоторыми мужчинами) — Полина была гораздо сильнее и, к тому же, наголову выше всех присутствующих представительниц «слабого» пола. От удара блондинка с грохотом свалилась на пол вместе со стулом. Семён в ужасе взглянул на неё — милое личико девушки было разворочено кулаком Полины, а из носа текла, надуваясь в большие пузыри, ярко-красная кровь.       Парень протрезвел мигом. Надо убираться отсюда самому и, самое главное, убирать поскорее Полину с этой чёртовой Пролетарской. Он схватил девушку за руку и, расталкивая зевак, рванул что было сил к тоннелю.       Только бы успеть.       Всё-таки Полина была права — одной бутылки им бы хватило за глаза.       Ноги девушки заплетались, и она, поскользнувшись на грязном, усеянном окурками полу, с грохотом растянулась поперек платформы и глухо застонала. Семён обернулся и с ужасом понял, что было поздно. Прямо на них шли четверо верзил, явно не намеревающихся разговаривать.       — Они? — спросил бритоголовый здоровяк, по самые глаза заросший щетиной.       — Они, кто ж ещё, — подтвердил другой, не менее устрашающего вида мужик.       Семён выскочил вперёд, пытаясь заслонить собой всё ещё лежащую на полу Полину.       — Мужики, мы же это, договоримся? Я заплачу, сколько скажете, — парень зазвенел патронами в кармане. — Только вы не трогайте её, а? Ну, перебрала, с кем не бывает?       — Ага! — протянула лежащая за Семёном Полина и глухо рассмеялась.       — Заткнись ты! — шикнул на нее парень.       — Договоримся! — загоготали мужики, смотря на Семёна, как на дурочка.       — Договоримся! — продолжил ржать один из них. — Нет, рыжий, мы не договоримся. Честь моей жены не продаётся! А если и продаётся, то тебе придётся ограбить военную часть, чтобы заплатить мне всю сумму.       — Мужики, не надо… — Семён прижал Полину к себе. — Она ж не со зла… Она вообще у нас мирная, мухи не обидит!       — Мирная! — загремел бритоголовый. — Твоя «мирная» моей бабе нос в другую сторону своротила! Лёха! Куцый! Давайте её сюда.       Это было по меньшей мере не честно — если бы одного из них Семён худо-бедно и смог бы завалить, то троих…       — Поля! — заорал парень, как только девушку нагло вырвали из его рук и небрежно швырнули на пол. — Поля! Полечка!       Он налетел на ближайшего к нему здоровяка, но тот одним движением отшвырнул его на пути. Семён больно ударился головой о дрезину, но тут же поднялся на ноги и снова ринулся на платформу.       — Отпусти её! — орал парень, с голыми руками идя на троих здоровых мужиков.       Семён сбил костяшки в кровь, разбил губу одному, подсветил глаз другому и вывернул руку лысому. Но всё это не имело ровным счётом никакого эффекта — он по прежнему был один, и никто из зевак не посмел за него заступиться.       Сердце парня вот-вот готово было выскочить из груди. Он смотрел на Полину, которая от ударов сапогами по спине уже давным-давно протрезвела и, издавая тяжёлые хриплые стоны, смотрела на него глазами, полными ужаса.       — Помоги мне… — одними губами прошептала девушка, задыхаясь под очередным ударом чьего-то сапога.       Семён был бессилен.       Внезапно он сорвался с места и рванул в тоннель.       Только бы успеть.       Затылок токал от удара, а тело, ещё не до конца протрезвевшее, почти не слушалось его. Однако Семёну было все равно — он что было сил бежал по направлению к Таганской. Парень проскочил блокпост, не реагируя на окрики дозорных и, не сбавляя скорости, понёсся к их костру.       Как назло, у костра сидел Хантер.       Семён в последнюю очередь хотел бы посвящать бригадира в то, что произошло. Но времени у него не было. Минута промедления — и Полину забьют до смерти.       — Бригадир! — заорал парень.       Хантер не реагировал. Он курил, задумчиво уставившись на костер, и медленно стряхивал указательным пальцем пепел с самокрутки.       — Бригадир! — ещё громче заорал Семён.       — Я не глухой, — отозвался тот, не отрывая взгляда от костра.       — Там… Наших бьют!.. Мужики… Трое… Я… Один… Бьют! — сбивчиво затараторил Семён, пытаясь глотнуть как можно больше воздуха между фразами.       — Успокойся и скажи нормально, — устало проговорил Охотник, по-прежнему не глядя в его сторону.       — Там… Бьют! Полину бьют! — крикнул парень.       — Замечательно, — бесцветно отозвался Хантер.       — Замечательно?! — заорал Семён. — Её сейчас убьют там к чёртовой матери, а ты так и будешь здесь сидеть?!       — Раз бьют, значит сама виновата. Просто так на неё никто кидаться не станет. Прав я? Прав. Глядишь, один раз убьют — второй не полезет, куда не просят, — пожал плечами мужчина.       Семён побелел от злости. Он оглядел кострище, высматривая кирпич потяжелее, чтобы запустить его бригадиру в голову. Однако мести не суждено было свершиться.       Хантер нехотя поднялся и вопросительно взглянул на него.       — Показывай давай, где кого бьют, — лениво протянул Охотник.       — На Пролетарской! Бегом! — крикнул Семён и рванул в тоннель.       — Какого хрена она там забыла… — тихо выругался бригадир и последовал за парнем.

***

      Выскочив на платформу Пролетарской, Семён в ужасе застыл от увиденного. Покойный дядя Миша ему бы такого не простил.       Наверное, всё-таки было лучше, когда Полину били ногами.       — Чего встал! — рявкнул на него Хантер и, проследив за взглядом оцепеневшего Семёна, недовольно сдвинул брови.       — Извиняйся! — командовал раздетой до пояса и привязанной к стоявшей у стены рельсе Полиной бритоголовый.       — Ещё чего! Твоя баба сама дура! — заорала девушка, злобно косясь на здоровяка. Было ясно, как Божий день, что извиняться она не собиралась.       Бритый довольно расхохотался и замахнулся на девушку страшной плетью с металлическими наконечниками, увенчанными кривыми длинными зубцами. Удар пришёлся по спине — острые, как только что заточенные ножи, наконечники рассекли белую кожу девушки и оставили чудовищную рваную рану на спине Полины. И таких полос на ней было уже штук десять.       Девушка стиснула челюсти до скрежета зубов, но не вскрикнула. В ту же секунду она, изловчившись, пнула своего мучителя сапогом грудь.       Здоровяк рассвирепел и наотмашь ударил её плетью по лицу. Девушка дернулась, но один из наконечников-ножей все же достиг цели и распорол ей щёку от уха до рта. Алая струйка крови быстро бежала по шее и стекала на грудь.       Единственное, что радовало Семёна в сложившихся обстоятельствах, так это то, что на Полине оставили хотя бы нательное белье. Не то чтобы это в корне меняло ситуацию, но всё же с бельём было как-то лучше, чем совсем голышом.       — Вали отсюда нахер, — чей-то знакомый голос вывел девушку из оцепенения. Она с надеждой подняла глаза и тотчас же сердце её упало в пятки. Бригадир. Вот теперь ей точно конец.       — А не то что? — заржал здоровяк, но договорить не успел — Хантер пустил ему пулю в лоб и тот, подобно тряпичной кукле, нелепо повалился на бок.       Толпа, видя смерть главаря компании верзил, затихла. В окутавшей станцию звенящей тишине было слышно, как Охотник голыми руками рвёт веревки, которыми Полина была привязана к рельсе. Семён прикрывал бригадира со спины, готовый в любой момент выстрелить по толпящимся теперь уже в углу станции головорезам.       Стоило Хантеру разорвать последние узлы, как под девушкой подкосились ноги, и она упала. Бригадир легко, словно ребёнка, подхватил Полину, в полнейшей тишине спрыгнул на пути и скрылся в тоннеле. Семён, всё это время шедший за Охотником спина к спине, на прощание прострелил ногу тому здоровяку, который громче всех смеялся над корчащейся на полу в собственной крови девушкой и сильнее всех пинал её сапогами. Так, справедливости ради.       — Счастливого вечерочка! — рявкнул на него Семён и скрылся следом за бригадиром в тоннеле.       Охотник широкими твёрдыми шагами шёл по тоннелю, освещаемому алым светом аварийных ламп. Полина, дрожащая не то от ужаса, не то от холода, сомкнула руки с посиневшими пальцами на бычьей шее бригадира и обессиленно положила голову на его плечо. Она не до конца понимала, что произошло — ужасная боль в груди, там, куда прилетел удар чьего-то сапога, не давала почувствовать другие эмоции. Девушка попыталась глубоко вздохнуть, но вздох прервался посередине, заставив Полину, ошалело тараща глаза, судорожно глотать воздух.       Девушка чувствовала себя последней дурой. Мало того, что её угораздило вляпаться в такую идиотскую историю, так Семён ещё и бригадира в неё втянул. Хотя, кто знает — возможно, если бы не Хантер, Полина была бы сейчас мертва. А уж что Охотник с ней сделает, когда они вернутся на станцию, это дело десятое. Отправит обратно Черкасову, скорее всего. Или собственноручно добьёт, что было бы куда приятнее позорного возвращения на Алексеевскую.       Полина тяжело вздохнула и прижалась окровавленной щекой к горячей шее бригадира. Ей не хотелось, чтобы тот её отпускал, хотя девушка его всё ещё побаивалась. Придерживаемая за разодранную до самой плоти спину крепкой мужской рукой, она чувствовала себя в безопасности.       Но помимо этого в сердце Полины медленно разгоралось ещё какое-то чувство. Новое, непонятное, а потому очень беспокоящее её. Чувство, которое перебивало даже боль.       Девушка вспомнила, как однажды целых полчаса хохотала над своей подругой, Галей, когда та, влюбившись по уши, начала говорить какими странными многозначительными фразами. Кажется, тогда Галя сказала, что её сердце словно завернули в одеяло — так тепло ей было рядом с человеком, которого она любила. Полина всё удивлялась, откуда ее подруга нахваталась таких сопливых розовых фразочек.       Но сейчас Полине было совсем не смешно. Она чувствовала, что теперь и её сердце было завёрнуто в одеяло.       И завёрнуто оно было грубыми руками чёрствого, бесстрашного и очень жестокого человека.

***

      Голова не соображала совсем ничего. Полина не помнила, как оказалась в палатке и кто поднес к её губам флягу с холодной, отдающей хлоркой и йодом, водой.       Веки отяжелели настолько, что закрывались сами собой.       Девушка устало хлопала мутными глазами, стараясь сфокусироваться на лице бригадира, нависшего над ней.       Широкая мужская ладонь поддела снова оказавшийся на ней свитер и стала аккуратно закатывать его вверх.       — Фролов, выйди отсюда к чёртовой матери! — рявкнул Охотник, обернувшись.       Маленькая ладошка Полины накрыла его ладонь и опустила край свитера вниз, так, чтобы он снова закрывал живот.       — Не надо… — прохрипела девушка. — Там всё в порядке.       Хантер отстранил её руку и снова закатал свитер наверх. Нужно было убедиться, что девушке в драке не переломали кости.       На Полине не осталась живого места — всё было в чёрных синяках от ударов сапог и рваных, бурых по краям, ранах, большинство из которых до сих пор кровоточили, а по груди во все стороны медленно расползалось огромное синее пятно со страшными багровыми кровоподтёками.       Бригадир осторожно дотронулся до бока Полины, прощупывая под мягкой тёплой кожей ребра. Они казались тонкими и хрупкими относительно широкой ладони Охотника, но, на удивление, целыми.       «В рубашке она, что ли, родилась…» — подумал Хантер.       — Перевернись на живот, — скомандовал он.       Девушка попыталась подняться на локтях, но сил не хватило. Тогда, морщась от боли, она перекатилась с боку на бок, потревожив ещё не зарубцевавшиеся порезы. Боль накрыла её с новой силой, и больше она не помнила ничего.

***

      Семён, виновато опустив голову, стоял перед уютно потрескивающим костерком и ждал своей участи. Он задумчиво разглядывал чёрные, закоптившиеся за много лет, наполовину раскрошенные кирпичи, опоясывающие кострище. Редкие искорки со щелчком вырывались из пламени и, едва коснувшись раскалённого камня, сразу же гасли.       Бригадир, сидя здесь же, на старой цинке из-под снарядов, прожигал Фролова взглядом острых чёрных глаз и, кажется, думал, как бы поаккуратнее проломить парню голову.       Семён поднял глаза, но, взглянув на Хантера, тут же опустил их обратно, спрятав взгляд за густой рыжей челкой — Охотник был в ярости.       — Что она натворила? — сухо спросил бригадир.       Парень замялся. Не говорить же ему, что Полина напилась до беспамятства и избила, пусть и за дело, незнакомую ей девушку.       — Я спрашиваю, что она натворила, — грозно просипел Хантер, заставив Семёна вздрогнуть.       Ну и злющий же мужик, этот Охотник. Семёну от одного его взгляда становилось не по себе.       — Она… — Фролов вздохнул, не зная, как преподнести бригадиру выходку Полины. И, немного поломавшись, выпалил как есть. — Поля одной девице с Ганзы рожу разбила. А она, как назло, какого-то важного человека женой оказалась… Ну, того бритого, которого ты грохнул… А дальше ты сам видел.       — Так, парень, ты брось мне сказки рассказывать. Думаешь, я поверю в твои россказни? Да этот ребёнок с винтовкой-то справиться не может, не то, что человека избить, — тоном, не терпящим возражений, произнёс Хантер.       Семён рассмеялся и, тут же вспомнив, с кем разговаривает, прикрыл рот рукавом своей старенькой афганки. Но смешок, куцый и нелепый, всё равно вырвался наружу, и парень неуклюже фыркнул.       — Да она ей так врезала, будь здоров! Нос, кажется, даже сломала. По крайней мере, больно наглую морду Полинка ей точно подправила, — хохотал Семён, исподлобья смотря на Охотника.       Бригадир зло уставился на Фролова, давящегося смехом.       — Врёшь, — отрезал мужчина.       Но если Семён действительно врал, то делал это крайне неправдоподобно. Охотник задумался. Что же могли такого натворить эти двое, что парень прикрывается таким бредом?       Внезапно ему стало казаться, что Фролов не врёт — слишком честные у него глаза сейчас были. По крайней мере, гораздо честнее того раза, когда он во внутреннем кармане афганки прятал от Черкасова бутыль с самогонкой.       Брагадир снова закурил. Крепкий табачный дым заструился от тлеющей самокрутки вдоль его пальцев и, соскользнув с них, уплывал куда-то в темноту станции.       — Да ну?.. Павлова?.. — спросил Хантер, приподняв одну бровь, и недоверчиво глядя на трясущегося от смеха парня. — Да у неё ж руки как спички, она и врезать-то нормально не может!       Семён с беззлобной усмешкой взглянул на бригадира и развёл руками.       — Ладно, вали спать, Фролов. И чтоб завтра мне на глаза не попадался. Не приведи Господи я тебя ещё хоть раз увижу — выдраю твоей рыжей бестолковой башкой всю Таганскую так, что аж блестеть будет. Ты понял меня? — рявкнул Хантер, и Семён за секунду растворился в сумраке Таганской, словно никогда и не стоял здесь, у костра.       Охотник поднялся с цинки и прошел несколько метров вдоль платформы. Ноги сами привели его сюда. Он откинул полог палатки и взглянул на лежащую в забытье Полину.       Её дыхание было редким и рваным, а лицо — неестественно бледным, с тёмными кругами под глазами и распоротой поперёк, опухшей посиневшей щекой.       Могла ли эта девушка разбить кому-то лицо? Нет, слишком маленькая и слабая. Хантер взглянул на её руку, тонкую, с длинными аккуратными пальцами, и удивлённо усмехнулся.       Фролов не врал.       Костяшки на правой руке Полины были содраны в кровь.