На запад от Октября

      Проснулся он внезапно.       Охотнику показалось, будто кто-то резко схватил его за ногу и выдернул из тёплой полудрёмы.       Жизнь научила спать его с винтовкой под боком. Вот и сейчас, едва почувствовав чьё-то прикосновение, Хантер одним рывком выхватил винтовку из-под рюкзака и замахнулся прикладом на незваного гостя.       Однако в палатке никого не было.       Охотник так и остался сидеть с винтовкой в руках, сонно потирая глаза тыльной стороной ладони. Он прислушался — снаружи не доносилось ни единого шороха.       Хантер отложил винтовку в сторону и принялся массировать руками ломящие виски. «Приснилось, что ли…» — подумал он и, закутавшись поплотнее в плащ, опустился обратно на спальник, пытаясь снова заснуть.       Он ворочался с боку на бок, стараясь найти то самое удобное положение, из которого его нагло выдернуло померещившееся чужое прикосновение. Но ему почему-то больше не спалось.       Охотник вышел из палатки, пряча от холодного тоннельного сквозняка ладони в длинных рукавах плаща.       Станция досыпала последние часы перед подъёмом, и тишину нарушали только жужжание генераторов и уютный треск костра в противоположном углу.       Чем ближе Хантер подходил к костру, тем больше удивлялся. У огня, плотно завернувшись в куртку, сидела девушка, и не кто-нибудь, а восставшая из мёртвых Павлова.       Хантер остановился и взглянул на неё.       Девушка разделывала увесистый кусок свинины к завтраку, время от времени утирая слёзы и прижимая руки груди, боясь лишний раз вздохнуть. Она зачерпнула горсть крупы из мешочка, однако донести её до старой закоптившейся снаружи кастрюли так и не смогла — рука предательски дрогнула, не дотянувшись до края кастрюли, и крупа посыпалась из ладони Полины прямо в огонь.       «Видать, хорошо ей вчера досталось, » — подумал Охотник и, зажав в зубах самокрутку, зашагал в тоннель.       Вряд ли человек, которого ждал Охотник, уже пришёл в такую рань в назначенное место. Но Хантер ошибся — толстый коренастый человек с баулом за плечами и опухшим от постоянных пьянок, красным, перекошенным лицом уже ждал его, воровато озираясь по стенам тоннеля, как будто в четыре часа утра в этом перегоне мог быть кто-то, кроме них.       — Рад видеть тебя, Охотник, — заговорил мужчина приятным низким голосом, совершенно не сочетающимся с его нелепой внешностью. — Что слышно в тоннелях?       — Тихо в тоннелях, — особо выделив первое слово, медленно проговорил Хантер.       Краснолицый мужчина усмехнулся, еле заметно кивнул Охотнику и пошарил рукой в своем бауле, выудив оттуда нечто, завернутое в плотную защитного цвета ткань.       — Достаточно тихо? — Хантер кивнул на свёрток.       — Обижаешь, Охотник! — глухо рассмеялся мужчина. — Тише не бывает… Страшно представить, зачем он только тебе понадобился.       Бригадир не ответил ничего — он лишь сунул мужчине рожок патронов и, незаметно поместив свёрток под плащ, зашагал по направлению к Таганской, закуривая уже вторую самокрутку за утро.       Одному ему будет не с руки, и Хантер прекрасно понимал это. Однако попросить кого-нибудь подстраховать его, не вдаваясь в подробности дела, он тоже не мог. Любой человек захочет знать, на что идёт, заключая сделку с Охотником.       Он не спеша подходил к станции. Мужчина миновал уже два блокпоста, и теперь звуки проснувшейся Таганской слышались даже на двухсотом метре.       Когда он вошёл на платформу, на станции уже погасили красное аварийное освещение и включили лампы дневного света, слепящие с непривычки глаза.       — Бригадир! — окликнул его со спины чей-то голос, но Хантер так и не смог опознать, кому он принадлежал. Зато по удушливому запаху табака он сразу догадался, что это Фарратович. — Ё-моё, ну где ты пропадаешь? Ты так без завтрака останешься, там же всё съедят сейчас!       После этих слов Фарратович, заспанный и недовольный, деловито направился к костру, держа в одной руке погнутую алюминиевую ложку.

***

      — Едрить твою налево! — возглас Фарратовича заставил Полину, уже почти задремавшую у костра, вздрогнуть. — Полинка, тебя кто так?!       Девушка, удивлённо тараща глаза на башкира, пыталась понять, чем был вызван его возглас.       Фарратович схватил Полину за голову и повернул правой щекой к себе, несмотря на её недовольное бурчание.       — И что это такое? — не унимался мужчина, подперев руками бока и буравя взглядом девушку.       — Где? — спросила та, недоверчиво глядя на него.       — На щеке у тебя что?! — прогремел Фарратович.       Полина вздрогнула и потянулась за чайником. Тыльной стороной ладони она стёрла копоть с поверхности и, повернувшись к нему щекой, осторожно взглянула на своё отражение.       Девушка чуть было не вскрикнула, увидев синюю опухшую щёку и заплывший глаз, но вовремя прикусила язык.       — А-а-а, ты про это? Фарратович, ты чего, кто ж внимание на царапины обращает? Заживёт до свадьбы! — весело хихикнула она и принялась раскладывать еду по глубоким алюминиевым мискам, уже стоявшим перед казанами и кастрюлями ровным рядком. — Это я вчера… На арматуру в темноте напоролась, когда в душевую вечером шла. Свет уже погасили, вот я и… Не заметила…       Отчасти слова Полины были правдой — из стены на пути в душевую действительно торчала здоровая арматура, которую жители Таганской, наученные горьким опытом, обходили стороной.       — Царапины! — покачал головой Фарратович, но, кажется, был удовлетворен ответом.       Полина подняла глаза вверх и увидела стоящего над ней бригадира, который слушал её враньё с самого начала. Девушка виновато опустила голову — о том, что произошло ночью, вспоминать ей было стыдно.       Раскладывая кашу и мясо по тарелкам, она незаметно подсунула Охотнику кусок мяса побольше, всё ещё надеясь откупиться за вчерашнее и сменить его гнев на милость. Не один раз Полина замечала, что её мужики заметно добрели после еды — кто знает, может это сработает и с бригадиром.       Собравшийся у костра голодный отряд сосредоточился на еде настолько, что даже перестал коситься на развороченную щеку Полины. Теплый воздух, согретый оранжевыми языками пламени, наполнился уютным треском поленьев и мерным стуком ложек завтракающих людей. Полина сидела напротив Охотника, клевала пустую кашу и время от времени поглядывала на него. Бригадир ел медленно, словно специально пытался растянуть время, и этим заставлял девушку нервничать. Тогда Полина, испугавшись оставаться с Хантером один на один и заодно пытаясь отсрочить неминуемый разговор, принялась как можно быстрее уплетать кашу — только бы поскорее сбежать отсюда.       Не дожевав последний кусок хлеба, девушка побросала одну за одной миски в чан со стоящей на огне водой. Он мыла тарелки с невероятной скоростью, наплевав на то, что вода в чане ещё не успела остыть и нестерпимо жгла пальцы.       Охотник, словно испытывая её терпение, продолжал пережёвывать каждый кусок и даже не думал уходить со своего места.       Спасал ситуацию только Семён, лениво развалившийся у огня прямо на своей афганке. Парень ждал, пока закипит чайник, развлекая девушку старыми матерными песенками, которые он напевал вполголоса, так, чтобы слышала только Полина.       От страха девушка даже хихикнуть не могла. Она знала, что рано или поздно ей предстоит не самый приятный разговор с Хантером о том, что она натворила прошлой ночью… И она бы предпочла поговорить с ним позже, чем раньше. Но бригадир, видимо, считал иначе.       — Фролов, ты ничего не забыл? — замогильным голосом проговорил Охотник.       — Кто? Я? Да нет, вроде… Ничего… — встрепенулся парень и настороженно взглянул на бригадира.       — А если подумаешь? — грозно просипел Хантер.       — Я… А-а-а! — Семён вдруг понял, что требовал от него Охотник. — Сейчас вот только чаёк попью, и ты меня до обеда больше не увидишь, обещаю!       — Фролов, если ты сейчас же не скроешься с глаз моих, то я тебе этот чайник на башку надену, — зло сплюнул Охотник, исподлобья глядя на парня.       Одного такого взгляда хватило, чтобы растворить Семёна в гомонящей толпе станции.       Полина осталась с бригадиром у костра одна. Она старалась не смотреть в его сторону и сосредоточенно терла и без того начищенные до блеска тарелки.       Стоило девушке звякнуть последней миской, как широкая ладонь Хантера больно вцепилась ей в руку чуть выше локтя.       Охотник притянул девушку к себе и прошипел ей на ухо:       — Пойдём-ка, Павлова, прогуляемся…       Они шли вдоль платформы, заваленной тюками челноков с только что подошедшей дрезины. Полина шла за бригадиром, понурив голову и не задумываясь, куда тот её ведёт — всё равно судьба её предрешена, и девушку ждёт позорное возвращение домой: на памяти Полины ещё никто так из походов не возвращался.       Только когда её нога встала на ступеньку эскалатора, девушка наконец обернулась. Куда Хантер завёл её? Вокруг не было никого и Полина не на шутку испугалась — ори не ори, отсюда её всё равно никто не услышит.       — Чего встала? — одернул её Охотник и Павлова вздрогнула.       Девушка принялась послушно подниматься за бригадиром вверх по ступеням, хотя шестое чувство подсказывало ей, что стоило давным-давно бежать отсюда со всех ног.       Она оглянулась назад. Тихо удрать уже не получится — они прошли уже бо́льшую половину ступеней, и Таганская осталась глубоко внизу.       Внезапно прогнившая ступень под ногой Полины издала неприятный скрежет и, лязгнув металлическими деталями, провалилась в чёрную пустоту. Нога полетела вслед за ступенькой, увлекая за собой девушку. Судьба предоставила ей альтернативу — быть растерзанной бригадиром или умереть от падения с высоты в давно заржавевший механизм эскалатора. Полина, взвизгнув, крепко вцепилась в поручень обеими руками и, бестолково перебирая ногами в пустоте, попыталась вскарабкаться наверх.       Крепкая мужская рука схватила девушку за локоть и, небрежно волоча по ступеням, вытащила Полину наружу.       Девушка наконец почувствовала под ногами опору. Прерывисто дыша, она откинула назад кудрявые рыжие пряди и с удивлением заметила, что сидит на холодном мраморном полу перед самыми гермоворотами.       Только это были совсем не те ворота, которыми пользовались сталкеры и которые сутки напролет охранялись дозорными — место казалось глухим и давно заброшенным. На небольшую площадку, облицованную давно потускневшим мрамором, едва проникал свет, делая место ещё более устрашающим. Полина поёжилась от внезапно налетевшего сквозняка и плотно закуталась в куртку отчима. Она подняла блестящие в темноте глаза на бригадира и встретила его взгляд. И от этого взгляда ей стало как-то не по себе.       — Не надо, пожалуйста, — тихо проговорила дрогнувшим голосом девушка, потупив глаза. — Я знаю, ты мной не доволен. Но… Ты не можешь…       — Могу, — сухо отрезал бригадир.       — Это был первый и последний раз, честно! — вскрикнула Полина. По её голосу Охотник понял, что девушка плачет.       Хантер подошёл к ней вплотную и медленно, разрезая каждым словом тяжёлый, пахнущий сыростью воздух, проговорил:       — Нянчиться, говоришь, не надо с тобой?       Бригадир схватил девушку за ворот куртки и тряхнул так сильно, что ноги Полины на несколько секунд оторвались от пола.       — И бегать за тобой до Пролетарской, чтобы тебя там, не дай Боже не убили, тоже не надо? — прохрипел он над самым её ухом.       Полина испуганно вжала голову в плечи и молчала, переведя взгляд с лица Охотника на его свитер. Девушка разглядывала мелкую аккуратную вязку — петли из толстой ворсистой пряжи были одинакового размера, без заломов и узлов, и плотно прилегали одна к другой. Такой свитер могли связать только умелые женские руки — по крайней мере, так добротно связать она сама бы точно не смогла.       Она неуверенно подняла глаза на Хантера.       — Прости меня… Прости меня пожалуйста… Я не хотела, чтобы так… — тихо проговорила Полина. — Я всё, что хочешь для тебя сделаю, только не надо… Обратно… Черкасову…       — «Всё, что хочешь»?! — рявкнул бригадир. — Да на что ты вообще годишься? Тебя пристрелить легче, чем таскаться с тобой по всему метро!       Внезапно Охотник замолчал, словно обдумывая её слова. Всё, что хочешь… А что, если она действительно ему пригодится?.. Да и если умрёт, не жалко — наименее ценные солдаты всегда первыми идут в расход.       Хантер внимательно посмотрел на неё, пытаясь оценить уровень бестолковости девушки. Вроде, не такая глупая, какой кажется на первый взгляд — по крайней мере уж точно сообразительней своего товарища Фролова.       Внезапно в его голове появился план. Такой простой, что Хантер удивился, как он с самого начала до него не додумался.       Охотник медленно разжал кисть, вцепившуюся в ворот Полининой куртки. Сдвинув брови, Хантер долго и внимательно смотрел на неё, пытаясь принять окончательное решение.       — Ты действительно можешь кое-что сделать для меня, — наконец произнёс бригадир глухим голосом. — Но для начала тебя нужно перевоспитать. Чтобы как шёлковая была. А то с такой сорвиголовой, как ты, каши не сваришь.

***

      — Семён, айда в карты играть! — крикнул заранее довольный Фарратович, хитро сощурившись. Он прекрасно знал, что Семён, как всегда, проиграет, но приглашение раскинуть партейку не пропустит.       — На что играем? — крикнул парень, со всего размаху плюхнувшийся на старую цинку из-под снарядов, которая стояла здесь же, у огня.       — На желание, конечно, — захохотал Фарратович и заговорщецки переглянулся с Володькой — уж они-то были мастера выдумывать желания.       Семён обиженно покосился на мужчин и принялся остервенело тасовать колоду стареньких, потрёпанных карт, которые осыпали кусочки краски ему на руки. Парень прекрасно помнил последнее их желание. Да что там, вся Алексеевская его помнила.       Несколько месяцев назад, когда они были ещё дома, Семён, себе на горе, решил скоротать вечер за игрой в дурака с Володькой и Фарратовичем. Ничего не предвещало беды, когда Фролов, развалившись с мужиками на полу палатки, раздал карты и принялся играть. Сначала ему даже везло — козырь шёл за козырем, короли и дамы теснились в его руках, но потом удача словно отвернулась от парня, и тот слил все свои козыри в отбой, оставшись с тремя семёрками и винновым вальтом. Володька с Фарратовичем оставили его в дураках.       По правилам игры, которые утвердил Фарратович, дурак должен был выполнить одно любое желание победителей. И желание Семёна называлось «Соблазни Черкасова».       Скрипя зубами и матеря мужиков на чем свет стоит, Фролов разделся до белья и развалился на столе начальника станции, элегантно зажав в зубах самокрутку.       Ждать Черкасова долго не пришлось. Фарратович и Володька в ожидании замерли напротив двери и через минуту в кабинете послышался звон битой посуды и взбешённый окрик Борисовича. Через секунду оттуда пулей вылетел Семён в одних трусах и как ошпаренный помчался через всю Алексеевскую, подгоняемый замахивающимся на него прикладом винтовки Черкасовым.       — Тогда готовьтесь к мести… — пробурчал Семён и, вытащив крайнюю снизу карту, крикнул, — буби козыри!       — Я хожу! — подал голос Володька и продемонстрировал Семёну бубновую шестёрку — право первого хода.       Парень оглянулся, в надежде увидеть поблизости Полину — девушка уж точно бы помогла ему обыграть этих старых чертей. Но её нигде не было видно, и Фролов, недовольно надув губы, ожидал хода под себя.       Парень стойко отбивался от нахлынувшего на него потока разномастных девяток и шестёрок, но в тот момент, когда его уже рука потянулась сложить карты в отбой, Фарратович, словно отрывая от сердца, бросил Фролову козырного короля.       Семён не смог покрыть его, и теперь в руках парня было двенадцать самых паршивых карт из всей колоды.       Фарратович поступил умно, заставив Семёна набрать полные руки шестёрок в первый же ход, и парень с треском продул партию.       — Вы мухлевали! — заорал Семён, злобно косясь на хохотавших мужиков.       Парень перевернул карты рубашками вверх и принялся внимательно рассматривать каждую из них, в поисках краплёных — доказательства того, что мужики жульничали.       Но все карты были относительно целы и лишь уголок Шайтана (почему так Фарратович называл виннового туза доподлинно неизвестно) был погрызан крысиными зубами.       Володька и Фарратович играли честно.       Фролову пришлось признать поражение.       — Ну что, Семён… — добродушно усмехнувшись, проговорил Володька. — Готов к нашему новому желанию?       Мужчины хитро переглянулись между собой и загоготали.       Семён обречённо вздохнул.       Он никогда не переиграет их.

***

      Полина недоверчиво посматривала на Охотника, который обеими руками налёг на старый, покрытый толстым слоем пыли и ржавчины механизм гермоворот. Детали подъёмника, которые никто не трогал последние двадцать лет, казалось, уже срослись между собой. Громадные шестерёнки, потревоженные попытками Хантера завести конструкцию, страдальчески скрипели, но так и не поддавались ему.       Жилы на шее Охотника напряглись, и он, недовольно сдвинув брови и прерывисто дыша, налёг на рукоять снова.       И тут механизм пришёл в действие. Толстая, проржавевшая насквозь цепь звонко лязгнула по полу и, медленно обвиваясь вокруг катушки, потянула за собой металлическую стену гермоворот вправо.       — Мы что, идём наверх?.. — тихо спросила Полина, завороженно глядя, как перед ней открывается дверь туда, где над головой не смыкался влажный потолок тоннеля.       Гермоворота открывали путь в совершенно другой, опасный и удивительный мир.       И тут девушку прошиб холодный пот. Ещё до того, как Хантер повернулся к ней, она успела понять, для чего бригадир открыл гермоворота.        А точнее, для кого.       Полина сорвалась с места и в два прыжка достигла эскалатора, но было поздно — руки Охотника уже сомкнулись железной хваткой вокруг её тела.       Девушка истошно орала и отчаянно брыкалась в руках Хантера, но тот был непреклонен. Она извивалась в его руках, как уж на сковородке, пытаясь освободится. Однако её бой был заранее проигран.       Внезапно руки Охотника разомкнулись, и что-то больно влетело девушке в спину, толкнув её на несколько метров вперёд.       Туда.       Прямо в павильон Таганской.       Прямо на поверхность.       Полина заорала и, споткнувшись обо что-то, грохнулась плашмя на погрязший в пыли и ошмётках чьей-то полусгнившей плоти пол павильона.       Гермоворота с грохотом захлопнулись за ней. Павильон поглотила звенящая тишина.       Это был конец.       Лучше бы Хантер всё-таки сдал её Черкасову.