На запад от Октября

      Костёр на семисотом метре тихо потрескивал, согревая от тоннельного сквозняка собравшихся вокруг него мужчин в серых потёртых бушлатах.       Пламя весело плясало в проржавевшей по краям бочке, изредка выбрасывая снопы искр в непроглядную темноту, из которой ответными всполохами то тут, то там загорались огоньки тлеющих самокруток.       Дозорные сидели на мешках с песком, небрежно разбросанных у блокпоста, и разговаривали тихо, словно нехотя, недоверчиво озираясь на двух неизвестно откуда взявшихся мужиков.       Тот, что представился Хантером, зачем-то напросился к Алексеевичу в смену — восторга у дозорных это не вызвало, однако мужик настолько грозно оглядел каждого с головы до ног, что возразить ему так никто и не решился.       Зато второй, Степан, оказался куда более дружелюбным — мужчина пожал каждому руку и даже угостил Алексеевича самокруткой.       — Так что там, Алексеич? — затягиваясь, спросил Степан, задумчиво навивая серебристую длинную прядку на узловатый, переломанный в нескольких местах палец. — Что за сороконожка к вам на Таганскую повадилась?       — Не сороконожка, а трёхножка, — поправил того начальник дозора, безуспешно пытаясь застегнуть скользкую круглую пуговицу на бушлате. — Тварь такая. Гнездо у неё в южном перегоне, в том, что тупиком кончается. Как осиное, только размером больше. И гудит там что-то не переставая, копошится… Я своих ребят туда отправлять не хочу — мало ли, что это… А у них у всех жёны, дети. Пусть начстанции сам разбирается. Не моё дело.       — Твоё дело будет, когда эта тварь тебя с требухой сожрёт? — донёсся из темноты голос Хантера, циничный и сухой.       Алексеевич грустно взглянул на него и почесал заросшую бурой колючей щетиной щёку.       — Да я же не за себя… — неуверенно проговорил он. — За ребят волнуюсь… А там, глядишь, начстанции и решит что…       — Да ваш начальник, — резко оборвал его Охотник, — сука редкостная, первая отсюда свалит, а тебя и солдат твоих подыхать оставит.       Степан сдвинул тёмные брови и недовольно глянул на Хантера — как бы то ни было, они не у себя дома, чтобы говорить всё, что вздумается. Даже дозорные у костра зашушукались — ни один человек на их памяти, тем более чужой, не позволял себе так высказываться о начальстве. А этот… Неужели не боится?       — Алексеич! — позвал Степан, пытаясь отвлечь его от слов Хантера, которые глухим эхом отталкивались от сводчатых холодных стен и бежали вдоль нескончаемого потока жужжащих проводов в тёмное жерло тоннеля. — Ты лучше скажи, выглядит-то твоя трёхножка как?       — Высокая, метра три наверное… Или четыре, на глаз не скажу. Сама горбатая, а кожа белая, дряблая, как у курицы, глаза плёнкой затянуты… Слепая, кажись. Зато чуйка у неё… — начальник дозора покачал головой. — Мама не горюй. У нас как на станцию свиней с ВДНХ привезли — она сразу почуяла, приползла, зараза, троих утащила!       Мужчины у костра зябко ёжились, пряча ладони в рукавах ватников, и недовольно поглядывали в сторону Алексеевича. Не одним поколением дозорных было проверено — помянешь тварь, она и притащится. Приковыляет на своих трёх ногах, сволочь, приползёт, прилетит, да хоть на зубах придёт.       Однако начальник дозора в приметы не верил и, несмотря на суровые взгляды мужиков, сидел невозмутимо, протирая рукавом бушлата стёкла очков в тонкой золотистой оправе.       Вот только руки с приклада винтовки он не спускал.       — На людей нападает? — сухо спросил Охотник. — Или так, свиньями балуется?       — Нападает… — прозвучал глухой голос Степана откуда-то из темноты. Лицо его, обычно приветливое и спокойное, теперь исказилось скорбной гримасой — кожа в отблесках костра казалась ещё бледнее, а переносицу прорезали глубокие частые морщины.       Степан устремил печальный взгляд на танцующие языки пламени, однако их он совсем не видел. Перед глазами, словно затянутыми молочно-белым туманом, всплыло яркое, ещё свежее воспоминание, которое даже сейчас казалось Степану почти что реальностью — вопль упавшей навзничь перед трёхножкой Полины и молниеносная реакция Михаила, который в один прыжок встал между тварью и дочерью.       Однако Михаил не успел ни выстрелить, ни закричать. И, скорее всего, даже не понял, что умер — тварь, скрипя стальными кривыми когтями, вцепилась мужчине в голову и с такой силой рванула её к потолку вместе с вывороченным из тела позвоночником, что хруст раздробленных костей ещё долго бродил по тоннелям метро до тех пор, пока не сгинул в густой влажной темноте навсегда.       Безголовое, бьющееся в конвульсиях и истекающее кровью тело, будто уродливая тряпичная кукла, с глухим стуком повалилось на Полину, лежащую всё там же, на путях. От ужаса девушку словно парализовало — она смотрело на тело, лежащее прямо на ней, на разорванные вдоль белые волокнистые мышцы, раскрошенные кости, на перемешанные, точно миксером, вены, артерии, сухожилия… Смотрела на то, что осталось от её отчима, весёлого и добродушного бригадира с Алексеевской, и не смела ни пошевелиться, ни заплакать. Она лишь беззвучно открывала рот, пытаясь закричать, но снова и снова давилась воздухом. В какой-то момент Степан подумал, что она задыхается.       Оружейник не слышал больше споров Хантера и Алексеевича — теперь они казались ему бессмысленным трёпом, не стоящим внимания.       Несмотря на то, что Степан сидел почти у самого костра, ему вдруг почему-то стало нестерпимо холодно, а воздух показался острым, стальным, рвущим лёгкие при каждом вдохе.       Он переживал всё заново. И смерть Михаила, и плач Полины, не отпускавшей, словно маленькая девочка, руку отца до последнего, и глухой стон, вырвавшийся из груди Маргариты, едва они вошли на станцию.       Он многое отдал бы за то, чтобы забыть погрузившуюся в неестественно тягостное молчание Алексеевскую, сотню потупленных в сапоги взглядов товарищей и тело под плотной тканью, лежащее на полу в кабинете Черкасова.       Но куда больше он отдал бы за то, чтобы это забыла Полина — она до сих пор прятала в сумраке станции блестящие от слёз глаза, особенно по вечерам, когда оставалась одна в палатке.       Степану казалось, что смерть Михаила сделала её старше — она уже не хохотала так громко, как прежде, меньше улыбалась и совсем перестала петь, перебирая наугад холодными кончиками пальцев аккорды на старенькой гитаре.       А ему, старому оружейнику, вдруг ужасно захотелось услышать её голос, затягивающий у костра старую башкирскую песню, которой научил её Фарратович.       Голос весёлый, звонкий. Немного хрипловатый.       И удивительно нежный.

***

      Сначала в палатку тихо юркнула вытянутая узкая тень, накрыла разбросанные как попало на полу карты и записи, а спустя пару мгновений следом за тенью появилась и её хозяйка.       Полина неуверенно топталась у порога, заламывала руки за спину и робко поглядывала на бригадира.       Хантер быстро оглядел её — Павлова как Павлова, ничего особенного. Ни ран, ни слёз, ни испуга в глазах. Только щеки почему-то по-детски надулись и стали почти одного оттенка с губами цвета спелых вишен, таких, что когда-то росли на поверхности в согреваемых жарким южным солнцем садах.       — Чего тебе? — недовольно проворчал Охотник, снова уткнувшись в карту. Помощи девушке, по всей видимости, от него не требовалось, а значит, отвлекаться от своего занятия было не обязательно.       — Ты не ужинал сегодня, — едва слышно, но уверенно проговорила она.       — Я от этого не умру, — отстранённо отозвался бригадир. Он переворачивал карту под разными углами и делал на ней какие-то пометки — ромбики, кружочки, восклицательные знаки, пунктирные линии…       — Сколько можно работать! — уже громче произнесла Полина, присев чуть поодаль и устремив в карту внимательный взгляд.       Охотника забавляло это — девчонка постоянно вертелась где-то рядом, но подобраться ближе боялась. Видимо, страх перед его жестокостью и уродливыми шрамами всё-таки сменился на любопытство — Хантер не раз замечал на себе изучающий взгляд хитро блестящих из темноты бронзовых глаз.       Павлова исследовала его медленно и осторожно, тихо подкрадываясь с подветренной стороны. За те три с половиной недели, что они провели в походе, девушка издали научилась различать, в каком настроении был бригадир.       Охотнику это было даже на руку — едва заметив, что он встал не с той ноги, Полина тут же замолкала, прекращая свои бесконечные расспросы о том, где он был, что видел, какую тварь подбил сегодня и когда они пойдут стрелять.       Вместо этого она заваривала ему целый чайник чая и растворялась где-то в сумраке станции, прекрасно осознавая, что у бригадира найдутся дела поважнее неё.       — Ты уже третий день над своими картами сидишь! — не унималась поглядывающая на него исподлобья девушка. — Встань и поешь — никакая работа на голодный желудок не идёт. А там похлёбка… С консервами…       — Слушай, рыжая, без тебя так спокойно было. Брысь отсюда, — бесцветно отозвался Охотник, почёсывая огрызком карандаша затылок — пунктирные линии, обозначающие заброшенные или взорванные перегоны никак не сходились перед Павелецкой, как Хантер ни крутил карту.       Но Полина никуда не ушла. Она продолжала сидеть перед ним, обхватив руками колени, и буравила его взглядом так, словно силой мысли пыталась сдвинуть с места.       — Я не знаю, что с тобой случится, если ты продолжишь на меня так смотреть, — медленно, но без особой злобы бросил бригадир.       — Просто поешь… — обречённо вздохнула она, заправляя за уши рыжие непослушные пряди, которые то и дело падали на бледное, с редкими веснушками лицо.       Он и сам не понял, как Полина уговорила его оторваться от чертежей и карт — в чувство его привела только горячая похлёбка с увесистыми кусками рыбной консервы и картошки, налитая заботливыми девичьими руками в глубокую алюминиевую миску, которая делилась теплом ароматного бульона с замёрзшими ещё в дозоре руками.       Согретый оранжевыми языками пламени подрагивающий воздух словно обнимал его тело снаружи, а горячая похлёбка — изнутри, разливаясь приятным жаром по внутренним органам.       Где-то вдалеке, у оставшихся с базара лотков, собачились женщины, чьи высокие голоса долетали аж за натянутый возле костра брезент, вперемешку с живым мягким звоном гитарных струн, пьяным хохотом и детским плачем.       Взгляд его пробежал по кастрюлям, и ложкам, водружённым на хлипкий деревянный ящик из-под овощей, и стоящим возле костра чьим-то порванным на задке ботинкам только для того, чтобы затем скользнуть на Павлову, устроившуюся на мешке с песком с битой эмалированной кружкой в руках. На кружке, местами почерневшей от времени, было нарисовано улыбающееся солнышко, на которое Полина время от времени поглядывала и, словно отвечая ему, начинала улыбаться сама.       Хантеру она напоминала шкодливого подростка — бледные, еле заметные веснушки на носу и щеках, торчащие во все стороны волосы, хитрый прищур и несуразно длинные ноги составляли в его голове скорее образ мальчиша-кибальчиша, но никак не девушки.       Полина затылком чувствовала на себе взгляд Охотника, и сердце её, глупое и безнадёжно влюблённое, забилось так сильно, что, казалось, того и гляди выскочит из груди.       Девушка не раз упрекала себя в чувствах, не раз устраивала войну с самой собой — тщетно. Стоило ей убедить себя, что бригадир, в общем-то, урод уродом и нисколько ей не нравится, как Охотник, будто чуя это, появлялся где-то поблизости вместе со своими чёрными красивыми глазами, в которые Полина поглядывала незаметно и быстро, словно воруя.       А потом всё начиналось заново — она краснела, голос её делался тише и ласковее, а сердце в груди как-то болезненно сжималось, стоило девушке лишь взглянуть на него.       — А мы пойдём сегодня стрелять? — робкий вопрос выдернул Хантера из собственных мыслей. Ложка громко звякнула о край миски, и бригадир, не переставая что-то обдумывать, туманным взглядом посмотрел на неё.       — Пойдем… — зловеще изрёк он.       По спине Полины пробежал холодок — ей почему-то совсем не нравился этот тон, но перечить Охотнику было нельзя — сказал пойдём, значит пойдём.       Тем более, она сама напросилась.

***

      Тоннель пугал Полину — слишком уж тихо и темно здесь было. Протянутые по стенам и потолку полуистлевшие медные кабели не гудели от бегущего по ним напряжения, тем самым предостерегая, что перегон заканчивается тупиком и туда лучше не соваться. Даже крысы, кажется, обходили его стороной — по крайней мере, не было слышно ни их писка, ни шуршания голых хвостов.       Последний источник света — тусклый костерок, у которого грелись дозорные — остался далеко за спиной, на семисотом метре. Несмотря на то, что глаза уже привыкли к темноте, в тоннеле всё равно не было ничего видно.       Ориентируясь по звукам мерных уверенных шагов Хантера, Полина доверчиво следовала за ним, понятия не имея, куда тот её ведёт.       Он никогда ей не говорил, куда они идут. Словно девушку это совсем не касалось.       «Как в могиле…» — подумала Полина, искренне надеясь, что этот перегон не станет её последним пристанищем.       — Куда мы идём? Может быть… Ты знаешь другую дорогу? — девушка подбежала к бригадиру и с трудом подавила желание ухватиться за его локоть. — Здесь… Немного страшно.       — Значит вали к матери, на Алексеевскую. У неё в палатке не страшно, — сухо отрезал мужчина, не сбавляя шага. — Там тебе самое место.       Полина сдавила челюсти до скрипа зубов и поправила ремешок винтовки на плече.       — Брешешь, — зло сплюнула она. — Не хочу я так жить. Скучно на станциях. В походе — другое дело.       — Гляньте, скучно ей… Где только такую барыню взяли! — усмехнулся Хантер. — На станции, как все бабы, жить не хочет, походы ей подавай! Эх и разбаловал тебя Михаил, слов нет, как разбаловал…       — Ничего он меня не разбаловал! — прорычала Полина из темноты, едва поспевая за Охотником.       — А то я не вижу, — фыркнул бригадир. — Что хочешь, то и делаешь, и никто тебе не указ. В походы хочешь — ходишь, бухать на Пролетарской хочешь — бухаешь, жениха ножом…       — Да не задело даже его! — заорала девушка, раздражённая не столько воспоминанием о сватовстве, сколько насмешками Хантера. — Хотя лучше бы задело, и не башку, а что пониже, чтоб больше не совался ко мне посреди ночи! Вы же мужики одинаково устроены, у вас куда дуло смотрит, туда и башня едет…       — Что ты сказала?! — Охотник рявкнул на девушку скорее от удивления, чем от возмущения её словами.       — Что слышал, то и сказала… — пробурчала Полина, уже гораздо менее уверенно.       — Не по возрасту ты рассуждаешь, Павлова. Тебе в куклы ещё играть надо, а ты… — голос бригадира внезапно стих, и его рука до боли стиснула плечо девушки.       Охотник стоял, не двигаясь. Полине казалось, что каждая его мышца была напряжена как пружина, а сам он наклонился чуть вперёд, словно зверь перед прыжком.       Лишь после того как в звенящей тишине перегона щёлкнул предохранитель, Полина услышала какой-то странный, хлюпающий звук.       Из-за отсутствия освещения в перегоне Хантера она не видела, но кожей почувствовала, что тот поднял голову, и поэтому последовала его примеру.       Всего в метре над ними, под сводчатым потолком тоннеля, расположился гигантских размеров нарост. Он был серый, с тонкими, почти прозрачными стенками, похожий на больной пульсирующий внутренний орган, в котором что-то непрерывно копошилось, издавая громкий шуршащий звук.       Вдруг стенка прямо над головой Полины изогнулась и потянулась к ней, отпечатывая на себе очертание чьей-то вытянутой морды.       Девушка взвизгнула и подалась было назад, но железная хватка Охотника не отпускала её дальше, чем на несколько шагов.       — Вот и пришли, — сухо отрезал бригадир. — Стой, где стоишь… Пока что.       Хантер ловко выудил из голенища сапога охотничий нож с широким длинным лезвием и, за секунду до того, как Полина завопила, размашистым движением разрезал нарост от края до края.       Это оказалось гнездо, причём девушка так и не смогла понять, чьё.       Внутри копошилось что-то белое, отдалённо напоминающее червей, однако кожистых и с кривыми когтистыми лапами. Охотник резанул по гнезду снова, на этот раз глубже, и из висящего под потолком кокона вниз потекло что-то чёрное, липкое и отвратно пахнущее.       Недоразвитые твари, сквозь прозрачную кожу которых просвечивали внутренние органы, закопошились сильнее, извиваясь в предсмертных конвульсиях, а бригадир остервенело кромсал их ножом.       Полина из-за его спины поглядывала на тварей, которых мужчина крошил на кусочки, напрягаясь не больше, чем она сама, нарезая грибы к ужину.       Внезапно за её спиной раздалось горловое шипение. Полина обернулась, но так ничего и не смогла разглядеть в темноте. Однако чутьё подсказывало ей, что стоило удирать отсюда со всех ног, причём как можно скорее. Или хотя бы подойти поближе к Хантеру.       Едва подошва тяжёлого сапога девушки опустилась на пол, как шипение усилилось и из темноты показалась уродливая белая морда с подслеповатыми глазами по бокам, а острые кривые когти звонко зацокали по полу.       В горле Полины застыл крик, сердце бешено заколотилось, заглушая все остальные звуки, а тварь ядовито ощерилась, словно припоминая, при каких обстоятельствах они последний раз виделись.       Поворачивая вокруг своей оси затянутые полупрозрачной пеленой глаза, существо вытягивало длинные сморщенные ноздри в сторону девушки и довольно урчало.       Полина обречённо заскулила и из глаз её потекли слезы.       «Судьба, — говорил её отчим, ласково перебирая бронзовые кудри на склонённой к нему на грудь голове. — везде тебя, Полинка, найдёт. От неё не убежишь».       Теперь девушка действительно готова была согласиться с ним. Её судьба — быть растерзанной мутировавшей тварью — действительно снова нашла её.       И на этот раз ей точно предстояло умереть — из таких передряг дважды не выбираются.       Если, конечно, Охотник снова её не спасет.       Полина тихо всхлипывала, глядя на замершую, потягивающую рваными ноздрями воздух тварь, и прижимались спиной к бригадиру, который тоже замер и напрягся.       — Убей её, — прохрипел откуда-то сверху Хантер таким тоном, каким он обычно отдавал приказания.       Возразить девушка не успела — тварь оторвала взгляд вращающихся глазниц от Полины и перевела его вверх, на разорённое Охотником гнездо.       Перегон заполнил оглушающий надтреснутый вскрик, и разъярённая трёхножка, как ласково называли её на Таганской, бросилась на Полину.       Девушка не слышала ничего — от крика твари у неё заложило уши, и отныне ей предстояло ориентироваться в пространстве лишь с помощью слабо видящих в темноте глаз.       Полина рванула в бок, отводя удар от себя и от бригадира заодно, и помчалась что было сил вперёд, в непроглядную черноту. Хантер что-то кричал ей, размахивая в полутьме ножом, но девушка не слышала ничего, кроме шума крови, ударившей тяжёлым напором, и частых ударов сердца в собственной голове.       Внезапно из её лёгких словно вышибли весь воздух, а левая сторона тела потеряла чувствительность и Полина упала. Только страх за собственную жизнь, страх повторить судьбу отчима заставил её вскочить и побежать снова.       Однако бежать дальше было некуда — не видя и не слыша ничего, Полина со всего размаху влетела в стену, которой заканчивался взорванный много лет назад перегон.       Тупик.       Дороги дальше не было.       Тонкие пальцы до боли впились в шероховатую и холодную, словно могильная плита, поверхность стены, и девушка заплакала, судорожно всхлипывая.       — Убей её… — пронеслись в её голове слова бригадира. Глухо и тихо, будто в тумане. — Убей её…       И вдруг, резко и громко:       — УБЕЙ ЕЁ!       Полина вздрогнула — к ней наконец вернулся слух, и она снова могла ориентироваться в пространстве. Тварь подкрадывалась к ней тихо, грозно и громко рыча, щелкая частыми зубами-иглами, способными распотрошить девушку за секунду.       — СТРЕЛЯЙ! — надтреснутый голос Охотника перекрыл заполнившее тоннель утробное рычание твари.       Девушка, медленно съезжая по стене тоннеля, обречённо смотрела прямо в глаза твари и даже не сопротивлялась. Полине казалось глупым так бесславно умереть в перегоне Таганской, прожив на свете всего двадцать два года, но судьба, кажется, давно распорядилась за неё — сейчас это белое, похожее на ощипанную курицу существо вырвет ей голову вместе с хребтом, так же, как отчиму.       Или сначала помучает, поиграет с ней, как кошка с мышью?..       — Павлова, мать твою, СТРЕЛЯЙ УЖЕ! — сухой хрип Хантера внезапно вывел её из оцепенения, и Полина вздрогнула — кровь ударила в голову с такой силой, что девушка пошатнулась, но твёрдо схватилась за винторез.       Жгучие слёзы застилали глаза, а руки тряслись, но Полина крепко приладила винтовку к плечу. Так, как учил её бригадир.       Дрожащий палец гладил спусковой крючок, но нажать на него почему-то не решался.       — Слабачка! — рявкнул Охотник из-за спины твари — мужчина почему-то её нисколько не интересовал.       Жалкий упрёк, обращённый в её сторону, окончательно привёл девушку в чувство, и она выпустила по твари целую очередь. Пули бесшумно вылетали из винтореза и так же бесшумно, как в немом кино, впивались в плоть твари, оставляя чёрные, сочащиеся кровью дыры на гладкой белой груди.       Существо издало хриплый гортанный вопль и вместо того, чтобы повалиться на землю, из последних сил бросилось на Полину.       Девушка почувствовала, как холодные стальные когти проникают сквозь свитер и вонзаются в нежную кожу живота.       Полина закричала и выронила из рук винтовку.       Тварь же, сомкнув мертвой хваткой когти на её теле, медленно заваливались на бок, захватывая девушку с собой. Изловчившись, Полина вывернулась из скрюченных когтистых лап, рванула вперёд, по направлению к Таганской, но, пробежав несколько шагов, сдавленно вскрикнула и прижала руки к животу.       Хантер подхватил её за плечо, чтобы беглянка не упала, и резко сорвал с неё куртку. Он уложил Полину себе под ноги, свободной рукой разжал сомкнутые ладони девушки и запустил руку под её свитер.       Пальцы Охотника за секунду покрылась вязкой горячей кровью.       — Твою ж… — тихо выругался тот и как можно крепче прижал руку к животу девушки, чувствуя её рваный пульс.       Донести бы только Полину до станции — а там уж подлатают.       И не таких зашивали.       Свободной рукой бригадир подхватил Полину под бёдра, уложив покрывшуюся холодной испариной голову себе на плечо.       Павлова орала, брыкалась и рыдала навзрыд. Охотнику оставалось лишь удивляться, как девушка со вспоротым животом ещё находит силы на отборные ругательства и крепкие удары сапогами по его плечам.       — Сука! Сука ты! — девушка наотмашь ударила его по лицу, словно не чувствуя боли совсем. — Откуда тебя, мразь такую, Черкасов только выкопал!       Хантер не ответил ничего, только крепче прижал девушку к себе, надеясь, что он успеет её донести до станции прежде, чем та умрёт.       — Убью-ю-юу! Я убью тебя, слышишь?! — выла Полина, не прекращая хлестать его ладонями по лицу и шее, хрипя и захлёбываясь слезами.       Металлическая дверь в лазарет с грохотом раскрылась, и Охотник с визжащим истекающим кровью комочком на руках подошёл к полному краснощекому фельдшеру.       — Куда её? — рявкнул бригадир так, что тот чуть со стула не свалился. — Какого хрена ты расселся, встань и помоги ей!       Фельдшер подскочил как ошпаренный, помогая Охотнику уложить извивающуюся девушку на кушетку.       — Что с ней? — деловито осведомился краснощёкий мужчина, натягивая хирургические перчатки на аккуратные полные руки.       — Тварь в перегоне живот вспорола… Да лежи ты смирно! — Охотник прикрикнул на Полину, которая так и норовила соскочить с кушетки, зажимая руками живот.       Однако стоило только фельдшеру склониться над ней, как он получил удар в грудь сапогом такой силы, что пошатнулся и чуть не упал.       — Успокойся, — рявкнул Хантер и, прижав ладонь к груди девушки, вжал её в кушетку, обхватив свободной рукой её запястья.       — Буйная она у вас. Но все же, не кричали бы вы на неё… — прокашлявшись, начал фельдшер. — Агрессия — это совершенно нормальная реакция на стресс… Подержите-ка ещё… Вот так… А что ж за тварь её так потрепала?       — Трёхножка ваша родная, — сухо отрезал бригадир.       — Опять к станции лезет? — деловито осведомился фельдшер, обрабатывая спиртом окровавленное тельце девушки.       — Больше не полезет, — грубо оборвал толстяка Хантер и настороженно взглянул на Полину, в руку которой мужчина уже успел вколоть иглу шприца. — Ты чего ей там воткнул?       — Успокоительное, — добродушно рассмеялся толстяк. — Со снотворным. И ничего страшного не случилось с вашей девочкой — так, царапины. Глубокие, правда, но швы я накладывать не буду — само заживёт. Оставьте её здесь на ночь, утром лучше будет — заберёте… Как, говорите, её зовут?       — Павл… Полина, то есть, — хрипло отозвался бригадир, не спуская глаз с вцепившейся в его ладонь маленькой девичьей ручонки.       — Вот и замечательно, — почти пропел фельдшер. — А теперь ей пора отдыхать. Жду вас завтра.       Толстяк попытался было ободряюще похлопать Охотника по плечу, однако дотянулся только до поясницы, и, проводив его за дверь, снова опустился за стол, разгадывать незавершённый кроссворд, в котором никак не сходилось слово из пяти по горизонтали