На запад от Октября

      Она никогда не спала в такой уютной постели прежде — ганзейская больничная койка даже рядом не стояла ни с ночёвками на жёстком полу палатки, ни с её стареньким матрасом дома.       Лёжа на белых тёплых простынях и уложив тяжёлую от пролитых накануне слёз голову на огромную мягкую подушку, Полина сжимала ледяной ладошкой кончики сомкнутых пальцев Хантера.       Она ещё дремала, когда Охотник бесшумно присел рядом и стал вглядываться в черты её обескровленного лица — тёмные брови были нахмурены, полные губы чуть приоткрыты, а волосы разметались по подушке так, словно девушка спала беспокойно и всю ночь ворочались.       А ведь бригадир совершенно не хотел навещать Полину здесь — в его обязанности входило максимум бросить фельдшеру в качестве благодарности горсть патронов, но никак не нянчится с плачущей даже во сне девочкой.       Но он всё-таки пришёл. Сам, правда, не понимал, зачем.       Лямка больничной сорочки с застиранными пожелтевшими кружевами, явно предназначавшейся для женщин гораздо более крупных, чем Полина, предательски съехала вниз, оголяя стянутое лиловыми рубцами плечо девушки и маленькую острую грудь, кое-как прикрытую пёстрой тряпицей. Рука бригадира потянулась к свисающему с края кровати одеялу и быстро завернула в него Полину — то, что принадлежит девушке, имеет право видеть только она сама, и уж точно не снующий вокруг хищно поглядывающий в её сторону фельдшер.       Хотя, признаться честно, смотреть там было особо не на что.       Охотнику не хотелось оставлять Павлову, пусть и пострадавшую из-за собственной глупости и нерасторопности, совсем одну — как никак, девчонка недавно отца потеряла и сама чуть следом за ним не отправилась.       Стоило Полине проснуться, как она, едва взглянув на бригадира, расплакалась и крепко прижалась к его руке, лежащей поверх простыней.       Со стороны могло показаться, что она просто взяла его за руку, просто прикоснулась своей кожей к его собственной, но на деле же Хантеру почудилось, будто через подушечки холодных пальцев Полины к его телу прошёл электрический разряд в двести вольт, и мужчина резко вырвал руку из её цепкой хватки.       Девушка даже не взглянула на него — просто повернулась лицом к стене и принялась всхлипывать ещё сильнее.       Хоть Охотник и не видел её лица, но почему-то очень ясно представлял себе влажные глаза, прикрытые подрагивающими пушистыми ресницами, и раскрасневшиеся мокрые щёки.       А слёзы он ненавидел.       Тем более женские.       Ему вдруг стало тяжело находится рядом с ней — больше всего мужчине сейчас хотелось уйти отсюда к чёртовой матери и оставить Павлову самостоятельно разбираться со своими проблемами. В конце концов, это не его забота.       Но Охотник, вопреки собственным желаниям, остался сидеть рядом, разглядывая спутавшиеся за ночь тёмно-рыжие кудри, вздрагивающие вместе с плечами плачущей девушки. Он понимал, что Павлова — девчонка ласковая, и сейчас её было достаточно просто крепко обнять, потрепать за торчащие во все стороны волосы и прошептать на ушко, что всё будет хорошо.       Так просто…       Однако всё, что мог сделать для неё бригадир, это опустить неуклюже руку на маленькое плечо и позволить Полине держать его за кончики пальцев, похоронив своё недовольство и раздражение глубоко внутри.       Почему она так ласково касается его руки? Почему совершенно не боится его? Почему она вообще тянется к нему, как мотылёк на огонь? Разве не боится обжечь свои невесомые тонкие крылышки? Почему верит ему, честно смотрит в глаза, почему…       И в самом деле, почему?       Да что вообще на уме у этой девчонки?!

***

      На Таганской уже давно погасили свет, оставив лишь лампы аварийного освещения, однако никто из членов отряда даже не думал расходиться по палаткам.       Лица мужчин освещали тревожные всполохи костра, и говорили они нервно, отрывисто, словно предчувствуя что-то плохое.       Брезент, отделявший предназначенный для челноков и других залётных птиц тёмный закуток Таганской, тихо заколыхался, и из-за него показалась широкоплечая фигура бригадира.       Мужики загомонили ещё громче — он был один, а значит, последние надежды на то, что где-то пропадавшая целый день Полина была с ним, рухнули.       — А где Поля? — первым делом спросил Семён, вскочив с места и недоверчиво уставившись на бригадира.       — Сядь, Фролов, — устало отозвался тот.       — Но ведь она… — снова подал голос парень.       — Я сказал сядь, — Охотник рявкнул на него так, что ноги под Семёном подкосились сами собой, и он со всего размаху плюхнулся обратно, на старый ящик из-под снарядов.       Хантер неспешно выудил из складок плаща самокрутку и так же неспешно принялся закуривать, словно его не ждали собравшиеся у костра мужчины. Он сделал несколько затяжек и, прикрыв от удовольствия глаза, пару минут наслаждался крепким табаком.       — А теперь о Полине. Она в лазарете… — неторопливо проговорил бригадир.       Едва мужчина произнес слово «лазарет», как слова его заглушил громкий гул голосов мужиков, наперебой что-то от него требующих. Хантер не ответил ничего — лишь смерил гомонящий отряд таким злобным взглядом, что у мужиков разом пропала охота разговаривать.       — Иногда я думаю, что Черкасов был действительно прав насчёт неё… — задумчиво продолжил Хантер, рассматривая витиеватые полупрозрачные клубы сизого дыма. — По крайней мере, девчонка она смелая — этого я отрицать не берусь. Труп той твари, что Михаила убила, в южном перегоне валяется, можете любопытства ради сходить и посмотреть. Павловой трофей, не мой — пристрелила за милую душу. Сама…       После того как слово «сама» рваным вздохом сорвалось с губ бригадира, над костром повисла звенящая тишина. Мужики нахмурились и замолчали, пытаясь осознать то, что только что сказал им Охотник. Эдем прожигал взглядом Хантера, будто упрекая в том, что он вообще позволил Полине находиться в одном перегоне с тварью; Фарратович, явно расстроенный, перестал курить, и пепел с его самокрутки падал вниз, рассыпаясь в пыль и уносясь тоннельным сквозняком прочь; лица Степана не было видно в темноте, но по сомкнутым на груди напряжённым рукам можно было понять, что тот переживает за девушку не меньше остальных.       — Как это… Как это убила?! — заорал Семён, делая шаг навстречу Охотнику.       — Из винтовки, Фролов, — саркастически отозвался Хантер, устало постукивая указательным пальцем по тлеющей самокрутке.       — Да как она вообще там оказалась?! — голос парня дрогнул, но злоба из него не исчезла, ладони сжались в кулаки, а волосы на затылке встали дыбом.       Страх перед бригадиром сменился яростью.       — Сама за мной увязалась, — пожал плечами тот, с любопытством поглядывая на парня, который вот-вот был готов кинуться на него с кулаками. Интересно, осмелится ли?       — Сама увязалась?! — передразнил Хантера Семён и рванул к нему с такой ненавистью в глазах, что Фарратович испуганно схватил его за локоть и водрузил обратно на ящик.       — Семён, успокойся… — тихо проговорил башкир.       — Успокойся?! — рявкнул парень так громко, что из палаток появилось сразу несколько заспанных физиономий челноков. — Да он её чуть не угробил! Это какой же сволочью надо быть, чтобы тащить Полю… Туда!       Хантер ничего не говорил — он лишь усмехался и с издёвкой во взгляде продолжал смотреть на парня, своим нечеловеческим спокойствием выводя не контролирующего эмоции Фролова из себя ещё больше.       Щёки парня загорелись алым, а костяшки пальцев побелели от напряжения — он злобно рванул руку из цепких пальцев Фарратовича и в один прыжок достигнул бригадира. Семён смотрел на него презрительно, одновременно с гневом и разочарованием во взгляде.       — Ну и мразь же ты, бригадир, — Семён зло сплюнул в костёр, развернулся и умчался прочь, теряясь среди расставленных караванщиками палаток.

***

      Высокий силуэт, махнув белым длинным подолом, скрылся за снятым с колёс составом, из окон которого лился мягкий свет, громкий хохот и крепкая брань.       Никто не заметил ни того, как она исчезла из лазарета, ни того, как белая, словно саван, тень бесшумно проплыла мимо окон состава и, обогнув его, наконец забралась с ногами на мешки с песком, с негромким щелчком открыв маленькую жестяную коробочку, которую гордо именовала портсигаром. На крышке коробочки были изображены незнакомые ей птицы — крупные, красно-коричневые, с длинными перламутровыми зелёными хвостами и крошечными чёрно-белыми головами, прячущиеся в нежно-розовых полевых цветах и высокой траве. Маргарита говорила, что это фазаны.       Полина вытащила из коробочки самокрутку и, не торопясь, прикурила от дрожащего на сквозняке пламени спички. Едва сизый дым бестелесной змеёй вполз в лёгкие девушки и обжёг горечью язык, как Полину разморило. Она улеглась поверх разбросанных как попало мешков, положила голову на самый большой из них и закинула ногу на ногу. Мешки были холодные, даже немного влажные, однако девушка этого почти не замечала — она думала совсем о другом, всё ещё ощущая на своих пальцах прикосновение горячей ладони бригадира, словно тот оставил её коже на память невидимый ожог.       — Павлова, за тобой глаз да глаз нужен, — раздался откуда-то сверху хорошо знакомый надтреснутый голос. Её любимый голос.       Интонация Охотника и выражение беззлобной насмешки во фразе вдруг напомнили девушке отчима — тот тоже иногда ворчал на неё только ради приличия. Точь-в-точь как бригадир сейчас — видимо, он был в хорошем настроении.       — Как ты нашёл меня? — тихо спросила девушка.       — Я увидел приведение. И пошёл следом, — Охотник усмехнулся и сел рядом. — Мне фельдшер сказал, что ты из лазарета сбежала. Хотя ничего другого я от тебя не ожидал.       — Там курить нельзя! — обиженно отозвалась Полина, всё так же лежащая на мешках.       — А про это разговор отдельный, — Хантер резко оборвал её. — Детям нельзя курить. Детям-девочкам — тем более. Я вот как ни взгляну на тебя — самокрутка в зубах торчит, дымишь сидишь, организм травишь. Вон Фарратович — мужик! А курит меньше, чем ты. Не стыдно тебе?       — Я хороший табак курю, а не помои с Тимирязевской, которые даже свиньям на корм не годятся! — пожала плечами девушка. — Когда хороший, это даже полезно, говорят… И я не ребёнок! Мне уже...       — Папка хоть знал, что ты куришь? — бригадир не дослушал её, то ли от усталости, то ли по привычке. — Или бегала от него, по углам пряталась?       — Знал, — грустно вздохнула Полина, и широкая лямка снова съехала с её плеча. Но девушку, казалось, это совсем не волновало. — Я скучаю по нему… И мама скучает. И Черкасов. Все скучают.       Голос девушки задрожал, она, поднявшись с мешков, уселась прямо напротив Хантера и посмотрела блестящими от слёз глазами на мужчину.       — Ты своими руками убила ту тварь, которая житья всем не давала. И Алексеевским, и Таганским… Хоть и девчонка, а не испугалась её. Михаил гордился бы тобой… — задумчиво произнес бригадир, рассматривая напуганное и непривычно грустное лицо Павловой — казалось, что она вот-вот заплачет. — Считай, что отец отмщён… Да не реви ты в конце концов! Господи, связался с бабой на свою голову — вот и нянчайся теперь!..       — Без тебя бы ничего не получилось, — всхлипывая, сказала девушка. — Я только с тобой… Такая… А одна давно бы убежала… Испугалась… Ты уйдёшь — и я снова стану… Полиной. Которая боится всего.       — Я здесь ни при чём, — усмехнулся Охотник и, взглянув на дрожащие плечики девушки, возвратил сползшую кружевную лямку на место. Он заметил, как от одного его прикосновения Полина дёрнулась, но не отстранилась.       — Ты ведь знал его… — продолжила девушка, потушив хвостик самокрутки о холодную металлическую стенку состава. — Отчим много про тебя рассказывал… Как ты на поверхности был… Ты там всех мутантов убил! В одиночку! Я сначала ему не поверила — не может же один человек против целой стаи… А теперь верю. Смотрю на тебя и верю.       Говорила девушка просто, по-детски наивно и совершенно недвусмысленно, что и подкупало Хантера по отношению к ней. Она не пыталась задобрить бригадира лестью, поставить себя выше других или выразить почтение; да и не лесть это вовсе была, а скорее тёплые воспоминания об отчиме. Даже то, что Охотник поначалу принял за попытку выслужиться перед ним, на деле оказалось обыкновенной заботой, с которой Павлова неизменно относилась ко всем членам отряда — никто до Полины не готовил ему еду, учтиво разложив её по тарелкам, не заваривал чай, не подкладывал лишнего куска в ущерб себе… И уж тем более, никому не было дела до того, поужинал он, или нет.       Никому.       Кроме Павловой.       Хантер вдруг пожалел о том, что втянул девушку в историю с Печатниками — она относилась к нему со всем теплом, что было в её крошечной девичьей душонке, а он вёл её на бойню, как негожего поросёнка. Мужчина внимательно взглянул на неё — Полина сидела перед ним, обняв колени, и смотрела на него исподлобья. Грустно так смотрела. Рыжие кудрявые волосы были заправлены за уши, глаза раскраснелись от слез, а подол сорочки закатился до самых бёдер, но девочка даже не шелохнулась — знала, что бригадир её не тронет. Доверяла. И, вглядываясь в чёрные как ночь глаза, искала в Хантере защиту.       — Вставай, — сухо отрезал тот, поднимаясь. — Нечего тебе здесь сидеть — замёрзнешь и заболеешь, а мне лечи тебя потом? Да и время уже второй час. Спать тебе давно пора.       Он пропустил Полину вперёд и сам направился следом. Какое-то время они шли молча, вслушиваясь в байки пришедших с караваном челноков, детский плач и мужские грубые голоса, доносящиеся из прокуренного насквозь состава.       Дойдя до платформы, девушка внезапно обернулась и заговорила.       — Я и сама могу до лазарета дойти. Тебе незачем меня провожать. И так, наверное, дел хватает, — она робко улыбалась, дрожа в одной больничной сорочке на гуляющем вдоль платформы сквозняке.       — Павлова, я тебя, лису, знаю. Ты мне говоришь одно, а делаешь совершенно другое, — бригадир бесцветно усмехнулся и кивнул в сторону госпиталя. — Вот ты сейчас мне сказала, что пойдёшь в лазарет, так? А сама свинтишь с Фроловым бухать или ещё куда-нибудь… Да не красней ты так, шучу я. Ладно, привыкнешь ещё.       Охотник шёл не спеша, будто подстраиваясь под шаг девушки, которая, как ему казалось, нарочито брела медленней обычного, спотыкаясь о каждый выступ.       В госпитале она споткнулась о тумбочку, стоявшую у её кровати, крепко выругалась, неуклюже стянула с ног громоздкие армейские сапоги, босиком прошлёпала к умывальнику и подставила бледное лицо холодной струе воды.       Охотник сидел на её кровати и наблюдал, как Полина, сквозь тонкую ткань сорочки которой вырисовывалась угловатая, совсем не женская фигура, набирала в пригоршни воду и, смешно фыркая, растирала ладонями лицо.       — Залезай, — приказал бригадир, кивнув на постель, как только девушка снова подошла к нему. Она широко зевнула, даже не думая прикрывать рот ладонью, а её мокрые волосы приклеились ко лбу и щекам.       Полина повиновалась, завернулась в стёганое тёплое одеяло по шею, так, что на виду осталось одно лицо и сонно спросила:       — Ты правда их всех убил?       — Кого? — Хантер в недоумении уставился на неё.       — Ну… Этих твоих… — девушка зевнула и закрыла глаза. — Мутантов. С поверхности.       — Правда, — тихо ответил Охотник. — Они тебя не тронут, спи спокойно.       Павлова промямлила что-то ещё, но бригадир так и не понял её — выносливости у этой девушки не было никакой: едва голова Полины коснулась подушки, как она моментально задремала.       Он посидел рядом ещё, до тех пор, пока дыхание Полины не стало ровным и она окончательно не заснула — хотя бы ради того, чтобы удостовериться, что Павлова его не обманывает и не удерёт куда-нибудь, стоит ему переступить порог госпиталя.       Потом Охотник тихо вышел.       За те три недели, что он провёл бок о бок с Павловой, Хантер понял две вещи — во-первых, что от девушки всё-таки был толк и оставлять её в отряде однозначно стоило, а во-вторых, что теперь он сам будет приглядывать за дочкой Михаила — жалко ведь девчонку.       Однако теперь предстояло придумать, как вытащить её с Печатников живой.