Chapter 10
2 августа 2020 г., 15:32
Павлова способна была разговорить кого угодно — в этом Хантер больше не сомневался.
С тех пор как он представил её Герману, Полина, до того неуверенно топтавшаяся за спиной бригадира, тараторила без умолку. Она разговаривала со своим новым знакомым так, словно они всю жизнь друг друга знали — девушка травила непотребные шутки, которых неизвестно где нахваталась, а тот слушал её, раззявив рот, и по-свойски предлагал ей прикурить от трофейной зажигалки.
Несмотря на то что всё внимание Охотника было направлено вглубь разложенных в ужасном беспорядке на столе карт и схем, вполуха он всё равно слушал Полину и время от времени, когда её остроты вгоняли в краску даже Германа, грозно поглядывал на неё. И девушка действительно замолкала.
Но ровно до тех пор, пока не вспоминала новую разгульную шутку, ещё хуже прежней.
— …Вот вроде ты и один раз её прощаешь, и второй, и третий. А сам сидишь как хер дядь Васин — на всё согласен! — засмеялась девушка, рассказывая о чём-то Герману.
Мужчина предпринял попытку приличия ради подавить усмешку тыльной стороной ладони, но не сдержался и громко захохотал, машинально взъерошив ладонью белокурую жёсткую челку и удивлённо взглянув на Хантера, будто одними глазами спрашивая, где он только такую девицу взял.
Охотник страдальчески вздохнул и перевёл тяжёлый недовольный взгляд чёрных глаз на девушку, которая ласково улыбнулась ему, словно извиняясь за свою выходку.
— Полина… — злобно прохрипел бригадир, буравя её взглядом.
— Ну что я такого сказала?! — вздохнула та и, увидев, что Охотник закурил, заботливо подвинула к нему стеклянную пепельницу.
— Ничего. Просто закрой рот. Иначе здорово огребёшь, — сухо оборвал её тот. Однако материализовавшаяся перед бригадиром как нельзя кстати пепельница сделала его тон чуть добрее. — Спасибо… Герман, ну что ты как баба с ней языками сцепился — ты сюда, думаю, не для этого с Печатников шёл.
— С Печа-а-а… — вдруг снова оживилась Полина и, наверное, хотела сказать что-то ещё, но резко опустившаяся на её ладошку широкая рука бригадира не дала ей продолжить.
Девушка судорожно выдохнула недосказанные слова и, раскрасневшись как рак, затихла, опустив взгляд вниз.
Рука Охотника крепко сжимала её руку, обдавая жаром, будто от живого пламени. Однако это тепло не унимало дрожь в теле, а наоборот, раззадоривало её ещё больше.
— Сегодня ночью, как договаривались, мы будем на Печатниках, — продолжал Хантер как ни в чём не бывало. — Павлову встречай со стороны путей, я её на дрезине отправлю. Проводишь в подсобку, да смотри, чтоб никто не заметил. Она дальше сама разберётся.
— Ты так и не сказал, что мне делать, — робко пискнула Полина, не смея даже пошевелиться под тяжестью бригадирской руки.
— Откроешь сумку и на ходу разберёшься, — небрежно бросил ей Охотник и переключился снова на Германа. — А ты жди меня, где условились. И позаботься о том, чтобы дозорные были мертвы.
— Мертвы?.. — тихо проговорил мужчина, с опаской поглядывая на Охотника. — Хантер, ты не понимаешь, там же товарищи…
— Плевать. Тебе нужно спасти дочь или мне? — ядовито отозвался бригадир, зло сверкая глазами в темноте.
— Мертвы… — еле слышно прошептала Полина, вторя Герману. — Или отравлены…
Мужчины как один обернулись на неё.
Свободной рукой девушка шарила в кармане куртки, задумчиво возведя глаза к потолку. Наконец, когда её пальцы коснулись холодной гладкой поверхности стекла, Полина выудила из складок куртки небольшой коричневый пузырёк и, задорно звякнув о столешницу, поставила его рядом с пепельницей.
Пузырёк, отражающий тусклый блеск старенькой керосиновой лампы, приковывал взгляды всех троих. Он был маленький, не больше баночки из-под зелёнки, из тёмного непрозрачного стекла с наклеенной поверх этикеткой, надпись на которой давным-давно выцвела. Однако вместо неё на жёлтом клочке бумаге красовались аккуратно нарисованный чьей-то рукой чёрный толстый крест с черепом сверху, предупреждающий о том, что содержимое пузырька — яд.
— Что это за… — прохрипел было Хантер, но девушка не дала ему договорить.
— Мышьяк, — Полина пожала плечами так, будто это было что-то само собой разумеющееся. — Вызывает слабость, одышку, онемение конечностей. Иногда галлюцинации. Можно смешать с ужином и дать дозорным — получится, что на голодный желудок, и через тридцать минут все ваши вояки свалятся. А если ещё и дозировку правильно рассчитаем, даже живые останутся…
Герман взглянул на Хантера, а тот, в свою очередь, сурово сдвинув брови, глядел на Полину и пытался прожечь её взглядом.
Надо сказать, у бригадира это очень хорошо получалось — девушка робко поглядывала на него с другой стороны стола, а глаза её, спрятанные под подрагивающими пушистыми ресницами, выражали полную покорность этому страшному человеку.
— Где ты это взяла? — сухо спросил Охотник и, заглянув ей в глаза, задержался на них гораздо дольше обычного — красивые они у Павловой всё-таки, бронзовые, почти в цвет волос. Бригадир силился вспомнить цвет глаз тех женщин, которых он целовал, и тех, что по ночам вскрикивали его имя — нет, таких мечтательных и наивных, словно выстланных изнутри переливающимся в свете костра янтарём, точно ни у кого из них не было.
— Черкасов дал, — тихо произнесла девушка, не отрывая взгляда от лица бригадира, находившегося в опасной близости от её собственного. Но, как бы Полина с собой ни боролась, глаза её, бегло скользнув по стянутой шрамами коже Хантера, предательски опустились на полные, впитавшие в себя вкус пепла губы, изогнувшиеся в непокорной плутоватый улыбке.
Только бы дотянуться до них.
Дотронуться своими, хотя бы раз.
Охотник поймал её взгляд и удивлённо усмехнулся — на горящих крошечными алыми кострами щеках девушки можно было прочитать все те потаённые мысли, которые Полина изо всех сил старалась от него скрыть.
— Интересно получается, — бесстрастно проговорил Хантер и пальцами подцепил пузырёк за выпуклую крышку. — Черкасов, говоришь, дал? И кому же в обед он приказал это… Подбросить?
— Никому! — испуганно возразила девушка. — Это лекарство… Если уметь правильно с ним обращаться.
Хантер не ответил ничего. Он задумчиво вертел пузырёк в руках и время от времени стряхивал с самокрутки большие гроздья пепла. Потом он посмотрел на Германа, ставшего внезапно очень серьёзным, и медленно произнёс:
— Я же говорил, что она сообразительный ребёнок.
— Хантер, ты предлагаешь мне травить дозорных?! — просипел Герман и сжал ладони в кулаки.
— Не я, а Павлова, — усмехнулся бригадир, искоса поглядывая на смешную кучерявую девчушку, застенчиво улыбающуюся ему из темноты.
— Какая к чёрту разница! — вскипел Герман и грохнул ладонями о стол. — Как ты себе это представляешь?! Мне пробраться на кухню и подмешать в котел мышьяк?!
— Поэтому я и говорю, что их легче убить, — спокойно отозвался Охотник.
Полина взглянула на гостя с Печатников и протянула ему пузырёк.
— Держи. Хантеру ничего не стоит прирезать твоих ребят, ты и сам знаешь. А так, — девушка кивнула на мерцающую в полутьме стекляшку, — хотя бы живы останутся.
Герман сощурился и кинул полный злобы взгляд на равнодушное лицо Охотника, однако пузырёк, пусть нехотя, но взял.
— Если меня за это, — мужчина потряс перед лицом бригадира мышьяком, — расстреляют ещё до того, как вы придёте, то это будет на твоей, Хантер, совести. До скорой встречи.
Охотник как-то скорбно улыбнулся вслед теряющемуся во тьме коридора мужчине и, докурив самокрутку, опустил на Павлову стальной тягучий взгляд.
— Я жалею, что не оставил тебя Черкасову, — глухо отозвался Хантер, не спускающий руки с ладони девушки и задумчиво переплетающий их пальцы между собой.
— Что?! — дрожащим голосом вскрикнула Полина, явно расстроенная. — Почему? Я… Я опять разозлила тебя? Да?..
Она надула пухлые, аккуратно очерченные, как у куклы, губы, плечи её поникли, а глаза сделались грустными-грустными, как у побитой собаки.
— Прости меня, — прошептала она. — Ты никогда меня любить не будешь, потому что я делаю всё наоборот… Я стараюсь, но…
— Не в этом дело, рыжая, — перебил бригадир, выудил из её тонких пальцев ещё тлеющую самокрутку, прикурил и продолжил. — Вот родись ты мужиком — цены б тебе не было. Смелая, любопытная. И учишься быстро — хоть сейчас в Орден. Только жизнь тебя, Павлова, не била совсем, вот глупостями и занимаешься всю дорогу… Да не дуйся, твоей вины здесь нет — жила у отца как у Христа за пазухой, горя не знала. Мало кому так везёт.
— Я уже пять лет в походы хожу… И стрелять умею, и… — вздохнула девушка и сжала руку мужчины крепче, отчего тот приподнял уголок рта, а лицо его, и без того искаженное шрамами, перекосилось ещё сильнее.
— Вот именно, — тоном, не терпящим возражений отрезал Хантер. — Ты девочка, тебе надо о бантиках и ленточках думать, о женихах… А ты с винтовкой по всему метро скачешь, по мутантам стреляешь. Думаешь, кому-то такая неугомонная жена нужна?
— Я могу одной рукой поднять пятилитровую кастрюлю борща, — похвасталась Полина и испытывающе взглянула на бригадира.
— Всегда мечтал о женщине, которая одной рукой может поднять кастрюлю борща, — хитро отозвался Охотник.
***
За дрожащим оранжевым пламенем костра стояла высокая фигура в серых одеждах, уперев руки в бока. Какое-то время Хантеру совершенно не было дела до неё — мужчину куда больше интересовало содержимое фляги, из которой он медленно что-то попивал. — Я похожа на свинарку! — недовольный голос выдернул Охотника из размышлений, и он наконец окинул тусклый безжизненный силуэт взглядом. Павлова сделала всё, как он просил — спрятала рыжие кудри под плотный чёрный платок, сменила свою привычную одежду на выцветший серый балахон, похоронивший в себе далеко не пышные формы девушки и делающий её похожей скорее на узника Освенцима, чем на розовощекую девицу-свинарку. — Свинарки иногда бывают очень даже хорошенькие, зря ты так, — пожал плечами бригадир и, в два глотка осушив флягу, утёр рот рукавом плаща. — Покажи мне хотя бы одну такую, — упрямо продолжила Полина и обошла костёр сбоку — теперь она стояла прямо перед ним, ласково и одновременно грустно разглядывая хорошо знакомые ей багровые изогнутые шрамы на лице мужчины. — Обязательно покажу, — невесело отозвался Охотник и, кивнув на выбившуюся из-под плотной материи волнистую прядку, продолжил. — Платка там не снимай, поняла меня? А то начстанции подумает, что ещё одну ведьму забыл сжечь, и твой добрейшей души бригадир уже вряд ли сможет спасти тебя с погребального костра. Полина, несмотря на то что была до смерти напугана предстоящим походом, весело фыркнула и, заправляя непослушную прядку за ухо, сказала: — Да что там происходит-то, на Печатниках? Ты мне обещал, но так ничего и не рассказал! — Рыжих не любят, — цинично усмехнулся Хантер, глядя на нахохлившуюся, как воробей, девушку. — И только ради этого ты готов разнести полметро! — хихикнула Полина, но внезапно недовольно сдвинула брови и сурово взглянула на Охотника. — Мы же… Мы же не будем никого убивать? Хантер не ответил — он лишь закрыл флягу и уставился на яркие языки пламени, целующиеся в старой ржавой бочке. Девушка постояла перед ним немного, но, не дождавшись ответа, пристроилась бригадиру под бок и стала смотреть туда же, куда и он. — Там будет резня, Полина. Столько народу поляжет… — глухо отозвался Охотник. — А ты?! — испуганно затараторила девушка. — Ты же будешь осторожен? — Я?.. Осторожен?.. — переспросил Хантер, удивлённый искренней заботой Полины. Почему-то за последние двадцать лет ему больше никто не догадался это сказать. — Вряд ли получится. Дело в том, что мы с Германом… Как бы тебе объяснить… — Заварили эту кашу и будете в эпицентре событий… — грустно отозвалась девушка, пытавшаяся подцепить носком сапога ржавую гайку. — Именно, — ответил Охотник. Он был рад, что иногда Павловой не приходилось ничего объяснять — девушка и так всё понимала, будто мысли умела читать. — А вот ты, мать, сиди и не высовывайся до тех пор, пока я сам тебя не заберу. Я сказал Герману, чтоб он отвёл тебя туда, где будет безопасно. — А что мне делать? — в сотый раз попыталась узнать Полина, испуганно поглядывая на бригадира. — Ведь зачем-то ты меня берёшь с собой? — Ты должна будешь пронести это, — Хантер вручил ей старенький, местами заштопанный рюкзак. — Откроешь, когда Герман тебя спрячет и сразу поймёшь, как поступить. И не делай такое страдальческое лицо! Раз ты заставила меня поверить в то, что от женщин бывает толк ещё где-то, кроме кухни и койки, то и с моим… М-м-м… Поручением ты отлично справишься. Полина со вздохом приняла рюкзак, из кармана которого выпала тоненькая чёрная книжонка в кожаной обложке. — Чуть на забыл, — Охотник протянул вещицу Полине и с доброй насмешкой в голосе произнёс. — На сегодняшний вечер ты — Трепалина Любовь Николаевна, гражданка Печатников, постарайся запомнить. А теперь пойдём. Нам пора идти. Бригадир заметил, как Павлова медленно, точно неживая, поднялась с ящика из-под снарядов, поправила на голове платок и, путаясь в длинной юбке, какой-то странной неуверенной походкой направилась вслед за ним к путям. Ему казалось, что девушка сейчас расплачется — так сильно она побледнела и сдвинула брови, между которыми пролегла еле заметная складка. Однако ладонь Полины крепко сжалась в кулачок, и девушка, взглянув на Охотника, который спокойно и строго смотрел в иссиня-чёрное жерло тоннеля, почувствовала себя смелее. Она всегда так себя чувствовала рядом с ним. Внезапно на её плечо опустилась тяжёлая рука Хантера. Мужчина склонился над её ухом и тихо, так, чтобы слышала только Полина, проговорил: — Не боись, Павлова. Одну я тебя там не оставлю. Девушка судорожно выдохнула и, покрыв ладонями руку бригадира, прижалась к ней щекой. Охотник видел, как ей страшно, и чувствовал, что все её внутренности сжались в один дрожащий холодный ком. Сейчас она действительно нуждалась в нём. Поэтому Хантер не оттолкнул её. И позволил непрошеной ласке разлиться теплом по его телу. — Береги себя, — тихо, но уверенно сказала девушка и, затянув потуже завязанные на затылке узлом концы платка, не оглядываясь направилась к дрезине. Когда она в последний раз решила окинуть взглядом уплывающую во тьму Таганскую, Хантера на платформе уже не было.***
Печатники. — Глянь, мужики! — загоготал сиплый дозорный с перекошенном не то от пьянства, не то от недавней драки лицом. — Таких у нас ещё не было! — Как думаешь, чья? — спросил небритый низкорослый мужчина, нагло расталкивающий более рослых дозорных, столпившихся вокруг вжавшейся в стену девушки. — Наша? Или так, приблудилась? — По паспорту — наша, — пожал плечами молодой обритый наголо паренёк с пронзительными голубыми глазами. — Ай-ай-ай, хорошенькая! — сладко пропел низкорослый и больно ущипнул Полину за ляжку. — Даром, что кровь грязная. Я б такую за волосы, да в баню отволок. — Гляди, Василь, как бы жена тебя потом за хвост твой неугомонный в баню не отволокла, — расхохотался сиплый и запустил руку девушке под юбку. На счастье Полины юбка была длинная, со множеством складок, в которых дозорный, чертыхаясь, путался. Павловой казалось, что Хантер, зная местные порядки, специально заставил её нарядится в одежду, которую было тяжелее всего снять, и девушка мысленно поблагодарила его. Стоя на блокпосту у самой станции, с дрожащими коленями и бешено колотящимся в груди сердцем, Полине приходилось терпеть домогательства семерых орущих мужиков только потому, что в её липовом паспорте, помимо имени и фамилии, красными крупными буквами было выведено: «ВЕЩЬ. ПОДЛЕЖИТ СКОРЕЙШЕМУ ИСПОЛЬЗОВАНИЮ И УНИЧТОЖЕНИЮ». Охотник предупреждал её об этом — он говорил, что ей просто стоит дождаться Германа и ни в коем случае не пытаться убежать или закричать. Иначе расстреляют. Поэтому когда грубая мужская рука наконец пробралась сквозь складки балахона и до боли сжала нежную кожу на внутренней стороне бедра, Полине ничего не оставалась, как стиснуть до скрежета зубы и, буравя взглядом котелок у огня, надеяться, что Герман успел добавить туда мышьяк. — Руки убрали, шлюхины сыны! — внезапно голос, грубый и громкий, сотряс сводчатый потолок тоннеля, и дозорные послушно отпрянули прочь. Тяжёлые дробные шаги прозвучали совсем рядом, и девушка сжалась, готовясь к удару. Но его не последовало. Тогда она медленно подняла голову и наконец увидела, кто стоит перед ней. Это был Герман. Однако голос его, ставший внезапно строгим и властным, Полина не узнала. Но глядя на то, как вальяжно хозяин здешних тоннелей расхаживал по блокпосту, как материл дозорных на чём свет стоит и щедро отвешивал им звонкие оплеухи, девушка сделала вывод, что Герман — не последний человек на станции. — …А тебя, Василь, я кастрирую к чертовой матери, и подонка сына твоего за компанию! — рявкнул он и метко ударил мужчину кулаком в грудь, вышибя из него весь дух. Василь скорчился, однако не сказал Герману ни слова и медленно съехал по стене тоннеля вниз. — Ещё раз я твоего недотраханного рядом с дочерью увижу — прирежу обоих! — сквозь зубы прошипел Герман, что было сил поддал мужчине сапогом под тощий зад, обернулся, больно толкнул Полину прикладом винтовки в спину и рявкнул. — Пошла! И она пошла, покорно опустив голову, не смотря никому в глаза — так, как учил её Хантер. — Сильно они тебя потрепали? — в пол голоса спросил шедший позади Герман. — Не успели, — тихо проговорила Полина. Ей здесь не нравилось. Во-первых, все женщины, даже те, которым по чистоте крови разрешалось не носить балахоны и платки, были какими-то тихими и зашуганными, словно не женщины это были вовсе, а призраки. Во-вторых, по всей станции были развешаны огромные, в человеческий рост, сколоченные из досок кресты, внушавшие Полине неподдельный ужас. Под крестами прямо на ледяном полу лежали снежно белые простыни — девушке оставалось только гадать, для чего они здесь. Но хуже всего был запах. Неестественная, отвратительная, являющаяся чем-то средним между запахом гнили и жжёной щетины, вонь пропитала, кажется, даже мраморные стены Печатников. Полину замутило. Внезапно окрик Германа заставил её остановиться. Очень вовремя — она чуть было не налетела на босого мужчину, одетого в белый балахон. Полина не успела поднять глаза вверх, чтобы получше его рассмотреть, как чья-то крепкая рука сбила её с ног, заставив растянуться в ногах мужчин. — Герман, — медленно пропел сладкий незнакомый голос. До того сладкий, что Полину тошнило от него ещё хуже, чем от запаха, — при всей к вам моей безграничной любви и уважении, такого нахальства я простить не могу. Уж извините, если я её немного подпортил. Однако не думаю, что это помешает поразвлечься с ней вечером. — Ваше право, Милейший, брать всё, что вам заблагорассудится. Хотите — отдам это, — Герман легонько подтолкнул девушку сапогом в спину, — хорошая игрушка, дорогая. Взгляните сами. Белоснежный балахон опустился на вылизанный до блеска пол, и перед Полиной медленно, будто во сне, появилось бледное лицо с тремя белокурыми кудрями на лысом черепе — мужчина напоминал ей пухлого розовощекого ангелочка, какими иногда расписывают сервизы или вазы. Однако глаза его, неестественно голубые, хищно поглядывали на неё, пробираясь под кожу и копошась во внутренностях. «Видимо, это и есть начальник станции,» — подумала девушка. — Во сколько же вам, мой любезный друг, обошлась эта девушка? — пропел плешивый херувим, оценивающе оглядывая Полину с ног до головы. — И правда, фарфоровая кукла! Снять бы только балахон… — Это подарок, Милейший. От старого друга, — пожал плечами мужчина. — Ваш друг действительно знает толк в подарках, — заключил начстанции и приподнял девушку за подбородок. «Подарок» застонал, испуганно отдёрнул голову и спиной прижался к сапогу Германа, который сухо спросил: — Позволите идти? — Само собой, мой друг! Вы вольны делать здесь всё, что хотите, Печатники — ваш дом! — голос начстанции переливался, словно звенящие колокольчики. — Только отведите её для начала помолиться — пусть с первого дня привыкает к нашим обычаям. Герман ничего не ответил — только кивнул вслед удаляющемуся мужчине и, склонившись над ухом Полины, еле слышно прошептал: — Что бы ты сейчас ни увидела — не бойся, я буду рядом. За твоей спиной. Девушка почувствовала небольшое облегчение от того, что Герман будет рядом с ней в ближайшие несколько минут. Однако от увиденного ею секундой позже от былой уверенности не осталось и следа. Мужчина подвёл её к погребальному костру, вокруг которого по кругу на коленях стояли женщины в таких же серых балахонах и чёрных платках, как и она сама. Полина с нескрываемым любопытством оглядывала своих соседок до тех пор, пока взгляд её не опустился на шпалу, водружённую по центру костра. И тут сердце её остановилось. Потому что к шпале тугими верёвками была привязана девушка. И Полина наконец поняла, что сейчас будет. Она не раз слышала о подобном жертвоприношении от челноков, но никогда не относилась к их россказням серьёзно — и не такое выдумаешь, когда вся твоя жизнь состоит из бесконечных походов по покрытым плесенью тоннелям в погоне за хабаром да беспробудных пьянок. Из собственных мыслей Полину выдернул свистящий звук плети (он ещё отчётливо помнился ей после пьянки на Пролетарской) и упавшая рядом с ней на колени девушка, вскрикнувшая от боли. Она была совсем крошечная — маленькая, худенькая, с тонкими, словно птичьи лапки, запястьями, белыми волосами и разноцветными глазами — один был карий, а второй — голубой. Павлова инстинктивно подала руку девушке, но плеть, угрожающе прошелестев над её головой, хлестнула Полину по пальцам. Она крепко выругалась и прижала окровавленную ладонь к груди, злобно косясь на своего обидчика. — Опусти голову, — посоветовала ей упавшая девушка. — Иначе он забьёт тебя до смерти. Ты новенькая? Как тебя зовут? — Люба, — соврала Павлова. — А тебя? — Шестьсот двенадцать, — тихо отозвалась блондинка, склонив голову на грудь. — Как?! — переспросила Полина. — Шестьсот двенадцать, — грустно рассмеялась собеседница. — А ты готовься называться Шестьсот тринадцать. У нас тут вместо имени — номер. А Любой тебя твой хозяин будет называть. Или хозяйка. Полина было раскрыла рот, чтобы что-то сказать, но голос её потонул в громком хлопке, и старые доски, служившие здесь дровами, быстро занялись ярким оранжевым пламенем, а станцию пронзил нечеловеческий вой. Павлова смотрела на мечущуюся у шпалы девушку, чьё красивое молодое тело и разметавшиеся во все стороны длинные чёрные волосы тоже вспыхнули. Смотрела и не могла ни закричать, ни отвести взгляд. — Не смотри, Люба! Отвернись! — блондинка дёрнула Полину за рукав балахона и уткнула лицом в пол, за что получила плетью по спине. — Не смотри! — продолжала шептать девушка. — Сделай вид, что молишься, или спой песенку… Нет, Люба, не гляди на неё! Не заснёшь же потом! Однако Полина смотрела совсем не на мученицу. По ту сторону адского пламени, коптящего едким густым дымом, окутанный дрожащим прогретым воздухом, стоял высокий широкоплечий человек в чёрном длинном плаще. Он смотрел сквозь облизывающее обуглившееся тело девушки пламя прямо Полине в глаза. Хантер. И как он только нашёл её здесь?..
