На запад от Октября

      Полина смотрела на него как заворожённая, а лицо её, испуганное, с широко раскрытыми бронзовыми глазами, осыпал крупный, словно лепестки цветов, пепел.       Вокруг погребального костра, окутанного дурманящим смрадом, песнопением сотен молящихся женщин, копотью и гарью, детским плачем и непрекращающимся гомоном, никто не обратил внимание на мужчину со шрамами на лице и молодую девушку в сером балахоне, переглядывающихся через голодное жертвенное пламя, ещё больше разгоревшееся от поглощённой им человеческой жизни.       Хантер, до того глядевший на неё в упор, медленно поднял уголок рта в своей манере полуулыбки и едва заметно подмигнул Полине — иногда девушке казалось, что бригадир, предчувствуя смерть, всегда был в хорошем настроении.       И это был лишь один из немногих пунктов, почему она его побаивалась.       Полина даже кивнуть в ответ не успела — внезапно над её головой с резким хлопком что-то разорвалось, и девушка с колен рухнула вниз, кашляя и щуря глаза в окутавших её кудрявых клубах дыма молочно-серого цвета, лившегося откуда-то сверху.       Единственное, что она успела увидеть перед тем, как Печатники сверху донизу заволокло непрозрачной пеленой дыма, это вытянутые трубки, с шипением приземляющиеся на платформу.       Чья-то рука схватила её за шиворот и, лавируя среди испуганных женщин вперемешку с мечущимися туда-сюда дозорными, поволокла её прочь от кострища.       — Герман? — испуганно позвала девушка.       — На пол! — прохрипел тот вместо ответа и, прижав Полину к груди, ринулся вниз.       Всё произошло слишком быстро для того, чтобы Павлова успела хоть что-нибудь понять: секунда — и она лежит под Германом, прижатая к полу; вторая — над их головами пролетает нечто, являющееся чем-то посерьёзнее дымовой шашки; третья — спины троих дозорных занимаются бесшумным ярким пламенем, они корчатся и катаются по ледяному мраморному полу, под ногами сметающей всё на своём пути перепуганной толпы, ринувшейся к блокпосту.       — Бегом! — скомандовал Герман, пригнулся к полу и, не выпуская руки Полины из своей, потащил её прочь от платформы, объятой дымом и пламенем.       Девушка что было сил вцепилась в штопаный рюкзак, вверенный ей Хантером, и со всех ног рванула за мужчиной, который, петляя по лестницам, тащил её всё выше и выше, туда, где молочная пелена перед глазами рассеивалась.       Внезапно Герман остановился, дал себе пару секунд на передышку и дрожащими пальцами принялся наугад дёргать ручки запертых металлических дверей, на каждой из которых красовалось как минимум по одному предупреждающему знаку. Одна из них, та, что была дальше всех по коридору, со страдальческим скрежетом поддалась, и Герман затолкал Полину внутрь. В комнатушке было темно, тесно и очень пыльно — девушка, взвизгнув, повалилась на валявшиеся друг на друге коробки, однако рюкзака из рук не выпустила.       Снаружи раздался оглушительный грохот, перебивающий даже звуки автоматных очередей.       — Живая? — яркий свет, сопровождаемый надтреснутым жужжанием ламп, не давал Полине видеть мужчину, зато его прикосновения она чувствовала отлично — Герман схватил её лицо, щурившееся от резко включенного освещения, бегло осмотрел и, не найдя повреждений, продолжил. — Открывай сумку и делай, что тебе приказал Охотник.       — Но он так и не объяснил!.. — вскричала девушка, но мужчины и след простыл.       Тогда Полина, напуганная до дрожи в коленках, негнущимися пальцами расшнуровала стянутую бечёвкой брезентовую ткань рюкзака.        Внутри лежало что-то, завернутое в защитного цвета тряпицу, достаточно тяжёлое и неприятно отдающее холодом.       Не долго думая, девушка подошла к столу и опрокинула стоящие на нём коробки, водрузив на выцветшую, покрытую слоем пыли клеёнку предмет, ради которого Хантер и послал её сюда.       Белая ручонка с тонким запястьем без церемоний сорвала ткань с груза.       О том, что это был винторез, Полина догадалась ещё до того, как ткань с лёгким шелестом соскользнула с деревянного приклада и оказалась зажата мёртвой хваткой между её пальцев.       Правда, винторез был разобранный, и девушка грустно усмехнулась, вспомнив слова бригадира о том, что она сразу поймёт, что ей делать дальше.       — Яснее некуда, — фыркнула Полина, мысленно обращаясь не то к Охотнику, не то к винтовке, и с громким щелчком вставила магазин в гнездо, для удобства облокотив винторез на приклад о столешницу, хотя бригадир, скорее всего, счёл бы такую выходку не полезной хитростью, а пустой тратой времени.       Она проделывала это сотни раз на глазах Хантера, быстро и уверенно, но сейчас, стоя в одиночку на заброшенном складе Печатников, руки девушки дрожали, а зацеп выбрасывателя никак не совпадал с выемкой.       — Да чтоб тебя!.. — выругалась Полина, не жалея крепкой брани до тех пор, пока затвор не был собран. Пальцы девушки скользили по нехитрой начинке винтореза, соединяя детали между собой так ловко, что Павлова даже огорчилась тому, что Охотник не видит её сейчас.       Когда она наконец надела глушитель, всё было готово — оставалось только дождаться бригадира.       Внезапно ржавая металлическая дверь страдальчески скрипнула не смазанными петлями и с диким грохотом, таким, словно кто-то снаружи вышиб её ногой, отворилась, а на пороге появился запыхавшийся мужчина с часто вздымающейся грудью и окровавленной разорванной щекой.       Глаза девушки расширились, а дыхание в ужасе перехватило, и она отступила на несколько шагов от стола, спотыкаясь о разбросанные как попало ящики из-под снарядов.       Полина понятия не имела, что конкретно пошло не так, но одно было ясно совершенно точно — это был не Хантер.

***

      Несмотря на то, что половина лица Охотника была скрыта чёрной тканью, а глаза укрывала тень от капюшона плаща, Мария всё равно узнала его, стоило только мужчине появиться на пороге палатки.       Испуганная женщина, чьё лицо было подёрнуто преждевременно появившимися морщинами, прижимала к груди худенькую девочку с острыми плечиками и гладила её по золотистым тяжёлым косам, непрерывно что-то нашёптывая ей на ухо, но, едва заметив Хантера, передала девчушку ему на руки, а сама повязала коротко остриженные светлые волосы чёрным платком и тихо вышла за бригадиром на заволоченную плотным дымом станцию.       Печатники горели.       Ничего не видя и продираясь сквозь толчею орущих перепуганных людей, Мария оглядывала родную станцию и не узнавала её — за каких-то полчаса станция-фабрика превратилась в настоящую военную крепость: сквозь молочно-белую пелену дыма прорисовывались нечёткие очертания наспех сооружённых баррикад и отстреливающихся дозорных, которых подбитая под плинтус, угнетаемая целыми десятилетиями толпа закидывала бутылками с зажигательной смесью и самодельной взрывчаткой.       — Хорошо Герман поработал, — шепнул Охотник на ухо Марии, которая, услышав родное имя, побледнела ещё больше.       — Господи, Хантер, если только кто узнает… — одними губами произнесла женщина, оглядывая натравленных мужем на власть Печатников голодных рабочих. — Нас же всех лицом к стенке…       — Не пугай ребёнка, — сухо отрезал тот.       Внезапно над их головами что-то с резким хлопком разорвалось, и Охотник инстинктивно прижал к груди малышку, пытаясь уберечь её от требухи самодельной взрывчатки — осколков стекла, ржавых болтов и булыжников.       Девочка вскрикнула и вцепилась маленькими ручонками в свитер Хантера так крепко, что мужчина ощутил, как огрубевшая кожа засаднила от царапнувших её острых коготков — он чувствовал это каждой клеточкой своего тела и почему-то неправдоподобно ясно.       А потом пришла настоящая боль.       Затылок словно ошпарили утюгом — сначала бригадир его не чувствовал, но потом кровь прилила к развороченной осколком шее с такой силой, что даже сквозь сомкнутые до скрипа зубы вырвался тяжёлый хриплый стон, а перед глазами заплясали искры.       Мария что-то кричала ему, хватала за рукав плаща, но Хантер её не слышал — он, пошатываясь, упрямо шёл вперед, заливая ворот свитера густой липкой кровью. Он петлял между палатками и жестяными перегородками, безжалостно шагая по трупам с простреленными головами, а под его тяжёлыми сапогами не переставая что-то хрустело.       Наконец Охотник свернул за угол в последний раз и оказался у металлической герметичной двери с предупреждающей табличкой.       Не успела Мария сказать, что всем местным вход туда категорически запрещён, как Хантер рванул ручку двери на себя с такой силой, что та чуть было не слетела с петель.       Мужчина жестом, каким обычно хозяева любезно приглашают гостей в дом, предложил жене Германа пройти вперёд, и стоило Марии лёгкой серой тенью прошмыгнуть в дверной проём, как дверь с жутким грохотом захлопнулась за ними, отрезав компанию от пахнущего порохом воздуха Печатников.       В звенящей тишине был слышен хриплый вздох бригадира, с которым он опустил дрожащую девочку на пол, однако она, кажется, совсем не хотела отпускать широкую шею Охотника — с огромным, как медведь, другом своего отца ей было совсем не страшно даже посреди горящей станции.       Хантер осторожно ощупал затылок и сразу же пожалел об этом — голову его повело, а в ушах зашумело, однако он, облокотившись о стену, устоял и, недолго думая, с силой рванул застрявший в затылке осколок шириной в три пальца — на его счастье, он вошёл неглубоко и пугать Марию видом своей окровавленной шеи ему не пришлось.       — Господи, ты ранен?! — испуганно запричитала женщина и подалась к Охотнику, однако тот не слушал её.       — Дойдёте до конца коридора, окажетесь на Таганской. Зря времени не теряй, сразу к путям, сядете на дрезину — скажешь, что от меня — и к утру на Белорусской будете. Дожидайся Германа там, — приказал бригадир, совершенно не обращая внимания на растерянный взгляд Марии.       — У тебя кровь… — попыталась вставить она, но мужчина и ухом не повел.       — А если с Германом что-то случится, — сухо продолжал он, — я дам знать. Всё, иди вперёд и ничего не бойся. Береги дочь!       — Ты не можешь в таком состоянии идти обратно! — взмолилась Мария и попыталась коснуться его затылка, однако Охотник мягко отстранил её руку.       — И правда не могу — забыл кое-что. Старею, видать, — усмехнулся Хантер и, присев на корточки перед девочкой, выудил из кармана толстую золотую цепочку.       Блеск металла отразился в глазах девчушки и та, открыв рот, уставилась на толстое витиеватое плетение, стоящее примерно столько же, как несколько месяцев их с родителями безбедной жизни, забыв даже смутиться при виде ужасных шрамов мужчины.       — Когда ж ты вырасти успела, ума не приложу, — задумчиво произнёс Охотник, застегивая тяжёлую цепочку на тоненькой нежной шее девочки. — Вчера ещё только-только ходить училась, а, Юлька?       Девочка не отвечала ничего — она лишь застенчиво уставилась в пол, пряча под белым кружевным воротничком платья неоправданно щедрый подарок Хантера, и чувствовала, будто не заслужила его.       — Невеста уже, а стесняешься хуже ребёнка, честное слово. Даже хуже моего, — рассмеялся бригадир и потрепал Юльку по светлым волосам.       Мария удивлённо взглянула на него, и в глазах её блеснуло неизменное женское любопытство.       — Когда это ты ребенка успел завести? — тихо рассмеялась она.       — А долго что ли? — оборачиваясь, усмехнулся Охотник. — Особенно когда тебе его Черкасов в подчинённые вручает. Пять минут — и готово, бери да нянчийся.       Он не увидел ни как брови женщины удивлённо поползли вверх, ни как Юлька на прощание махнула ему рукой — герметичная дверь уже захлопнулась за его спиной, а перед лицом внезапно материализовалось дуло винтовки, сжимаемой вспотевшими ладонями дозорного.       — Вы арестованы по подозрению в диверсии. Прошу пройти в кабинет нач… — он не успел даже договорить — через секунду винтовка громко звякнула об пол и послышался неприятный хруст костей — Охотник одним ударом разворотил ему лицо и оставил валяться в забытье у двери, на всякий случай прихватив трофейное оружие с собой.       Щёлкнув предохранителем, он прислушался и огляделся.       В коридоре никого не было — лишь со станции доносились крики, стрельба и звон разбитого стекла.        Бригадир ещё раз ощупал затылок — кровь перестала сочиться из разбитой головы, однако мелкие осколки застряли довольно глубоко и подцепить их ногтями не представлялось возможным.       Пускай. С этим он разберётся позже — сейчас есть дела поважнее.        Хантер вскинул винтовку на плечо и, тихо крадучись, взобрался на лестницу, ведущую наверх, к старым складам.       Он уже шёл быстрой бесшумной поступью по освещённому тусклым желтоватым светом коридору, когда взгляд его упал на единственную распахнутую дверь.       Это могло означать только одно — что кто-то заглянул к Павловой раньше, чем он сам, и чёрт его знает, где теперь винторез.       А без него он как без рук — для задуманного Охотником толку от винтовки было как от козла молока.       Но вместе с этим бригадир, к удивлению для себя самого, тревожился ещё и о другом — жива ли вообще девчонка? Может, её уже убили? Или хватило мозгов спрятаться? В любом случае это был первый и, скорее всего, последний раз, когда он переживал за жизнь своего солдата.       Когда Хантер, держа палец на спусковом крючке, на всех парах влетел в открытую дверь склада, то услышал тихие девичьи всхлипы — такие тоненькие, будто мышка пищала.       Полина сидела, примостившись на покрытых слоем пыли коробках, и прижимала к груди винторез, а слёзы скатывались крупными блестящими каплями по её лицу.       Слава Богу, живая.       — Стрельбы испугалась, а, Павлова? — снисходительно усмехнулся Охотник и направился к ней, однако девушка вскочила с коробок и, вытянув руки вперёд, завизжала.       Однако было уже поздно — нога бригадира вместо привычного твёрдого пола утонула в чем-то мягком, и, по всей видимости, ещё тёплом.       Хантер взглянул себе под ноги, сурово сдвинул брови, перевёл взгляд с лежащего лицом вниз тела на плачущую девчонку и не смог понять ровным счётом ничего.       Носком сапога он перевернул мёртвого здоровяка лицом вверх, попутно вызвав новые вопли ужаса у Павловой, и, наконец, заметил, что свинец мужчине вошёл аккурат между глаз.       — Это ты его так? — недоверчиво спросил Охотник, стоя по ту сторону от трупа.       Полина судорожно всхлипнула, размазывая слёзы по щекам, но сказать так ничего и не сумела, а потому лишь кивнула в знак согласия.       — Лиха работа! — расхохотался бригадир и удовлетворённо покачал головой — такой прыти от своей подопечной он никак не ожидал.       Хантер в один прыжок достигнул Полины, сменил винторез в её руках на СВД. Охотник постоял немного, глядя на неё сверху вниз и, на удивление самому себе, стянул чёрную плотную ткань платка с мягких медных кудряшек, притянул к себе и быстро чмокнул ошалевшую девчонку в макушку.       — Не реви, Рыжик, я за тобой ещё вернусь, — мужчина потрепал её по плечу и, развернувшись, скрылся в кое-как освещённом коридоре.       Полина как ошпаренная выскочила за ним и вцепилась в рукав плаща, не давая бригадиру сделать и шага вперёд.       — Ну, чего тебе? — раздражённо бросил тот через плечо.       — Возьми нож! — затараторила девушка, задыхаясь не то от бега, не то от нахлынувших на неё чувств. — И… Не умри там… Пожалуйста…       — Смерть про́клятых не берёт, Павлова, — грустно усмехнулся Хантер, но нож с поблёскивающим в потёмках лезвием всё-таки принял. — А теперь брысь отсюда, и чтоб когда я дошёл до конца коридора ты уже пряталась на складе. Усекла?       — Усекла, — весело отозвалась Полина и в несколько секунд скрылась за дверью, оставив после себя лишь звенящую тишину.       «Ну и девица…» — подумал он и, зло сплюнув, пошёл от складов прочь.       Когда Полина с грохотом затворила за собой железную дверь, сердце её колотилось как бешеное, и она, прижав к груди платок, с тихим стоном опустилась на коробки.       Для себя она решила одно — что бы ни происходило в ту секунду с бригадиром, ей это однозначно нравилось.

***

      Винторез стрелял действительно бесшумно, и Хантер, хищно улыбаясь, крался вместе с Германом, облачённым в чёрную маску и защитного цвета плащ, по узенькому тёмному проходу вдоль стены.       Мужчины до сих пор оставались незамеченными — то ли потому, что план Павловой сработал и половина дозорных слегла по углам с конвульсиями и дикой тошнотой, то ли потому, что тех, которые не слегли, Охотник собственноручно пристреливал ещё до того, как они успевали открыть рот, то ли потому, что гвалт разъяренной толпы, топтавшей кресты и кострища на платформе заглушал все существующие звуки.       — Тем, что у самых дверей, в голову стреляй, в голову, — подначивал Герман. — Их не жалко, сыны они сукины, предатели, чтоб их только…       — Сколько их там? — перебил бригадир порыв лютой ненависти Германа.       — Семеро, — раздражённо отозвался мужчина, и, прищурившись, продолжил. — Хотя сегодня может быть и больше.       — Плевать. Начинай, — приказал Охотник.       Герман кивнул и, прицелившись, бросил наполненную гайками жестяную банку из-под рыбных консервов в узкую щёлку света, отделявшую их от плацдарма дозорных.       — Как караульные у мавзолея, мать их… — пробурчал мужчина, и Хантер обрушил на него тяжёлый предостерегающий взгляд.       Герман наконец замолчал.       Банка, звякнув о мраморный пол, издала громкий лязг металлических деталей, и дозорные как один повернулись в её сторону. Послышалась возня, гомон и приказание Антошке пойти да проверить, что за черти там развлекаются.       — Жаль пацана… — Герман даже не успел договорить фразу, как Антошка, пронизанный, словно решето свинцовыми пулями, закряхтел и повалился на колени, прижимая окровавленные руки к груди и надувая ртом кровавые пузыри.       Хантер довольно приподнял уголок рта и ласково, будто женщину, погладил винтовку по деревянному прикладу.       — А ведь хорошая штука, согласись? — спросил он не то у Германа, не то у самого себя.       Мужчины затихли и притаились, поджидая следующую жертву. Их совсем не было видно из укрытия — едва заметной тонкой тёмной щели между стеной и металлическими листами с пущенной по верху колючей проволокой, которыми был огорожен коридор, ведущий к кабинету начальника станции.       По коридору скользнула ещё одна тень и послышался грохот сапог — кто-то из мужиков, видимо, так и не дождавшись Антошки, пошёл проверить, в чём дело, и стоило только несчастному свернуть за угол, как на тёмно-синей ткани его бушлата бесшумно расцвели липкие бурые пятна крови и мужчина, так и не успевший крикнуть, повалился рядом с парнем.       Однако не успел Хантер снять пальца с курка, как в проходе загомонили и за мужчиной вышли сразу трое дозорных с винтовками наготове, слепя прожектором глаза диверсантам.       — Кто здесь? — басовитый голос сотряс коридор, и ровно в ту секунду, когда луч прожектора в кромешной тьме нащупал узкую щель, автоматная очередь выкосила сразу двоих дозорных.       Охотник был стрелком хоть куда — в этом не было никакого сомнения, однако охранники начстанции оказались тоже проворными малыми — двое, лежащие на полу и истекающие кровью, отстреливались наугад, а третий, спрятавшийся за листом жести, палил из Калашникова точно в цель — несколько пуль пролетели в опасной близости от виска бригадира. Однако тот даже не двинулся с места — военная выправка и нечеловеческая выдержка делали своё дело.       Внезапно Герман, опьянённый яростью и страхом, рванул с места под окрики Хантера и непрекращающийся дождь из свинца, протиснулся в узкую щёлку и рванул к ещё живому дозорному, чудом не успевшему пристрелить его — и дело было сделано. Все пятеро дозорных были мертвы.       — Идиот, — сквозь зубы прошипел ещё злой после выходки напарника, но довольный его быстрой реакцией бригадир.       Герман не ответил ничего — лишь подождал, пока тот выберется из укрытия, и, бесшумно ступая, заглянул за угол.       За секунду до того, как раздался закладывающий уши грохот, Хантер оттолкнул мужчину в сторону.       На свою беду.       Самодельная взрывчатка, начинённая битым стеклом и стрелянными гильзами взорвалась у ног Охотника и осколки полетели прямиком ему в лицо.       Захлебываясь собственной кровью, бригадир повалился на пол, оглушённый и лишённый возможности видеть от слова совсем — перед его глазами плыла пахнущая металлом алая пелена.       «Убийца… — вдруг тихо, но уверенно напомнил циничный голос в его голове, который вот уже лет двадцать не давал Охотнику житья — с тех самых пор, как он впервые пристрелил дозорного на блокпосту. — Ты — убийца…»       Внезапно Хантер поднялся.       И поднял его не долг, не обещание, данное Герману, не благая цель.       А жёсткое, поистине звериное желание убить.       Убить оставшихся дозорных, мешающихся, словно мухи в молоке, убить начальника станции и побыстрее покончить со всем этим, убить Павлову, в конце концов, чтобы не трепалась об увиденном.       Тяжело дыша и зажимая в кулаке рукоять ножа, мужчина брёл, пошатываясь, под непрекращающимся обстрелом, однако пули будто бы нарочно избегали касаться своей металлической рубашкой тела Охотника.       Тот солдат, что стоял ближе к нему, попытался выстрелить Хантеру в грудь. Тщетно — Охотник полоснул ножом по тоненьким голубым прожилкам вен на мертвенно-бледной шее парня быстрее, чем тот успел дотянуться до спускового крючка, и принялся кромсать горло дозорного так остервенело, что даже Герман и последний оставшийся в живых дозорный, схватившись в рукопашную друг с другом, предпочли держаться от него подальше.       Расправившись с солдатом, бригадир в одну секунду оказался за тяжёлой металлической дверью, подступы к которой так яростно охранялись.       Начстанции, сидевший здесь же, за столом, успел лишь удивлённо приоткрыть пухлые губы, и в следующую секунду ледяные пальцы Охотника мёртвой хваткой вцепились в его шею.       Путаясь в белых одеждах, визжа как баба, проклиная Хантера, грозя ему всеми мыслимыми и немыслимыми Богами, начальник станции неистово вырывался из рук своего палача, однако тот не оставил кудрявому беловолосому мужчине ни единого шанса.       «Убийца!» — неистовствовал голос в голове бригадира, а руки, словно ведомые им, наносили чёткие, хорошо отточенные движения длинным широким клинком прямо в живот.       Лезвие входило и выходило так мягко, словно и не тело это вовсе было, а масло, подогретое на огне.       Ещё живой начальник станции ощущал, как клинок вгрызается в живот, грудь и шею, однако боли он больше не чувствовал — только покалывание, сопровождающееся онемевшими конечностями, нарастающим шумом в ушах и внезапно погасшим вокруг него светом. И вдруг, почти в кромешной темноте, перед глазами когда-то Милейшего всплыло испуганное лицо девушки с красивыми янтарными глазами — новой игрушки Германа. А дальше не было ничего.       Когда Герман, прикладывая ладонь к покрытому холодной испариной лбу, осторожно прокрался в кабинет, то застыл не шевелясь на пороге.       Посреди помещения стоял Хантер, утирающий широкое лезвие, перепачканное чужой кровью, тупой его стороной о собственную шею, и скалился, как безумный.       В ногах у него лежала груда тряпья, отдалённо напоминающая начстанции, однако это Герман понял далеко не сразу — перемолотое в фарш лицо не сохранило в себе более никаких прежних слащавых черт, а снежно-белый балахон, утопающий в луже крови на оттертом до блеска мраморном полу, окрасился в бордовый.       Герман постоял немного в дверях, удивлённо поглядывая то на тело, то на бригадира — в его предоставлении убийство начстанции, религиозного фанатика и диктатора, должно было произойти совсем не так, и сейчас, когда оно, наконец, свершилось, мужчина не чувствовал ни удовлетворения, ни горечи.       — Забавно, — констатировал Охотник, изучая добротное лезвие клинка, однако, едва разглядев в нем своё отражение, мужчина сморщился и спрятал нож в голенище сапога. Хотя Герман готов был поклясться, что Хантер и в зеркалах-то не отражается.       — Валить отсюда надо, — осторожно сказал Герман.       — Боишься? — хищно оскалился тот, пронизывая мужчину ледяным взглядом.       — Скорее пытаюсь спасти наши головы, — раздражённо бросил Герман и, прежде чем успел дотронуться до ручки двери, бригадир раскрыл её с таким грохотом, что стоящий за ней солдат с винтовкой наготове от неожиданности забыл даже прицелиться.       Подобная нерасторопность стоила ему жизни — Хантер, в чьих глазах засверкало животное желание крови, вонзил нож в горло мужчине по самую рукоять и очертил им дугу от уха до уха.       Дозорный закряхтел и, пытаясь глотнуть хоть немного воздуха, захлебнулся собственной кровью, казавшейся совсем чёрной в тёмном коридоре, а затем с грохотом, будто безвольная тряпичная кукла, опустился на колени.       — Приведи мне Павлову, — задумчиво произнес тот, двумя пальцами поглаживая приклад винтореза.       — Сначала угомонись, Охотник, — рявкнул Герман, которому было действительно страшно за жизнь девочки — чего доброго, и её прирежет.       — Мне нужна Павлова через десять минут. В проходе, что ведёт на Таганскую. Передай ей, если хоть на минуту опоздает — я воткну это, — бригадир повертел клинком в руках, — ей в голову.

***

      Они шли вдоль разорённой и сожжённой дотла станции, пол которой был устелен трупами, словно ковром, и Полине, ступающей осторожно, приходилось то переминаться с ноги на ногу, то перепрыгивать поваленные друг на друга окровавленные тела.       — Так что с ним случилось? — обеспокоенно спросила девушка, кутаясь в складки серого балахона.       — Я и сам не знаю, просто… Бывает у него такое состояние, что… М-м-м… — Герман как ни силился, так и не смог подобрать слова. — Косит всех направо и налево, будто кровью напиться хочет. И пули его не берут. Я иногда думаю, что и убить-то его никто не может, потому как… Он уже мёртв. Внутри. И ничего ему не страшно.       — Как это — мёртв? — еле слышно промямлила девчонка, стараясь не глядеть в сторону погребального костра, на котором всё ещё покоилось обугленное тело девушки. Однако взгляд, как она с ним ни боролась, норовил скользнуть именно в ту сторону, откуда сквозняки тоннелей всё ещё доносили запах палёной плоти.       — А вот так. У него такие… Приступы с тех пор появились, как он к чёрным сунулся, пару лет назад… Ты же рядом с ВДНХ живёшь? Значит помнишь, когда они полезли. Ну так вот, мы ж все думали, что он погиб тогда… А он вернулся, чёрт старый, правда на себя прежнего совсем непохожий. Озлобленный, как дикий зверь, и со шрамами этими, — Герман поморщился. — Жестоко с ним судьба обошлась, Полинка. Знаешь, как страшно, когда жизнь твоя ломается? Когда уже ни исправить ничего нельзя, ни отмотать назад, ни выбрать другую дорогу, ни умереть вместо?.. А он знает. Знает, и продолжает жить с переломанным хребтом, а точнее выживать. Пойдёт вон, напьётся как свинья, уж и свету белому не рад. Да разве скажешь хоть слово против? Имеет право…       — Ему надо просто напомнить, что его любят, — вдруг совершенно серьёзно сказала Полина, проведя указательным пальцем по холодной мраморной стене, покрытой слоем пепла. — Даже таким.       Герман снисходительно взглянул на девушку и рассмеялся.       — Да кому ж его любить-то? Не осталось у него никого, да вроде и не было никогда кого-то уж очень близкого… А от шлюх станционных много тепла не жди, — грустно усмехнулся он.       — Тебе, — тоном, не терпящим возражений произнесла Павлова. — И мне. И Черкасову. И отряду нашему. Такие случаи только любовью и лечатся, это я тебе как фельдшер говорю.       Полина улыбнулась и, хитро блеснув глазами, взглянула на своего спутника.       — Ну, раз врач сказал, придется исполнять, — подыграл ей Герман тоном послушного пациента и, усмехнувшись, закатил глаза.        Однако когда Полина подняла взгляд на бригадира и увидела залитое кровью лицо, сердце её упало.       — Господи… — тихо прошептала девушка и потянулась было рукой к свежим рваным отметинам на коже Охотника, чтобы осмотреть их, как вдруг ладонь его больно ухватила Павлову за запястье и она взвизгнула.       — Руки убрала, — угрожающе прошипел Хантер и подтолкнул её вперёд по коридору, для большей скорости приложив в ложбинку между лопаток остриё её же ножа.       — Но ты ранен! — запротестовала она, однако почуяв, как холодный металл пронизывает тонкую ткань балахона, тут же смолкла и послушно направилась вперёд по коридору.       До Таганской шли молча.       Спиной Павлова чувствовала тяжёлое сбивчивое дыхание бригадира и время от времени вздрагивала от его окриков, предостерегающих или приказывающих до тех пор, пока они не пролезли между генераторами, обесточив станцию, и не оказались наконец на Таганской.       Огромные электрические часы с красными угловатыми цифрами, расположенные над входом в тоннель, показывали три часа ночи.       Охотник сел у костра и с рваным вздохом уронил голову на руки, а Полина заметила, что и затылок у мужчины окровавлен.       Она не сказала ему ни слова — лишь притащила из палатки аптечку и поставила на огонь таз с водой.       Едва вода нагрелась, девушка примостилась на коленях рядом с Хантером, смочила небольшой кусочек бинта в воде и, отняв руки от его лица, принялась осторожно, миллиметр за миллиметром, промывать раны на висках, щеках, над бровями и между глаз.       На удивление Полины, Охотник покорно склонил лицо перед ней, так, чтобы девушке было удобнее.       — Спасибо, — тихо сказала она и едва заметно улыбнулась, а бригадир, почувствовав, как пощипывает от мази щеку, сморщится и что-то недовольно проворчал.       — Терпи, куда деваться, — грустно проговорила девушка, утирая смоченным в водке бинтом рассеченную надбровную дугу. — Скоро всё пройдёт… Больно тебе, а я смотрю, и у меня у самой сердце кровью обливается… Всё, не рычи, я уже заканчиваю… Вот так-то лучше…       И ему действительно стало лучше.       По крайней мере, мазь больше не щипала грубую, поросшую щетиной кожу Охотника, а боль понемногу отступала.       Правда ненадолго — Павлова, разложив на цинке содержимое аптечки, со сноровкой хирурга протирала спиртом щипцы с длинными зубцами и маленькие металлические ножницы.       — Что это ещё за… — прохрипел Хантер, недоверчиво уставившись на девушку.        — Что? Это? Щипцы, — произнесла девушка, будто бы это было что-то само собой разумеющееся.       — Я спрашиваю, на кой хрен они тебе сдались? — переспросил её Охотник, грозно сверкая глазами. — Я не позволю тебе…       Однако Полина, совершенно не обращающая внимания на его доводы, быстро юркнула мужчине за спину и осторожно раздвигая ледяными щипцами рваные лоскуты кожи, коснулась рукой развороченного затылка.       И резко рванула вверх кусочек стекла, застрявший в шее Охотника.       — Павлова, мать твою! — просипел Хантер сквозь стиснутые зубы, но пытку стерпел.       Полина не отзывалась. Орудуя щипцами и ножницами, она вынимала один за одним крошечные и достаточно крупные осколки стекла и металла, под непрерывные матюки бригадира. Иногда его тело сотрясала крупная дрожь, и девушке становилось так жалко этого страшного человека, что она чуть не плакала, но продолжала свою работу, смиренно прикусив губу.       Когда всё было закончено, девушка присела рядом и обессиленно вздохнула:       — Ты самый лучший в мире пациент. Все обычно орут и вырываются, даже мужчины, а ты…       — Теперь ты спишь со мной, — не слушая Павлову отрезал бригадир.       — ЧТО?! — заорала Полина и вытаращилась на него.       — Что слышала. Не барыня — отдельную палатку тебе таскать! Да и приглядывать мне так за тобой легче, — глухо отозвался тот.       — Но… Но… — запротестовала девушка, ошалело тараща глаза на Хантера.       Охотник грозно посмотрел на Полину. Взгляд отдавал сталью — было понятно, что приказы его не обсуждаются в принципе, а чёрные глаза горели такой злобой, что у девушки по спине пробежал холодок — точь в точь как в день их первой встречи.       — Можешь не переживать, я в палатке и не ночую почти. А вот ты — обязана. Чтоб каждый вечер после отбоя как штык, — спокойно сказал бригадир.

***

      Переложив свои скудные пожитки в палатку Охотника, девушка, повертевшись немного на холодном полу, наконец уютно закуталась в куртку отчима, от усталости уронив голову на рюкзак и уткнувшись носом в рукав.       Однако Полина не была бы Полиной, если бы не спрятала под свитер широкий охотничий клинок с крепкой деревянной рукоятью, обитой мягкой телячьей кожей — всё-таки от бригадира можно было ожидать чего угодно, а с ножом под рукой спалось гораздо спокойнее.       Когда в палатку вошёл Хантер, девушка лежала на боку, обнимала рюкзак и, разметав кудрявые пряди по полу, прижимала к животу холодную сталь клинка.       Он лёг чуть поодаль, мельком взглянув на неё — что-то было в этой девочке такое, что заставляло старого Охотника возиться с ней, как с несмышлёным котёнком.       Полина уже слышала размеренное дыхание спящего рядом бригадира, когда решила перехватить рукоять ножа поудобнее. Вздохнув, девушка запустила руку под свитер, и в ту же секунду широкая ладонь Хантера с такой силой схватила её собственную, что девушка вскрикнула.       — Если ты ещё хоть раз вздумаешь водить меня за нос, — сонно прохрипел он и, вырвав из цепкой Полининой хватки нож, со звоном воткнул его чуть выше рыжей головы, — то я тебя им же и прирежу.       Внезапно руки Охотника обвились вокруг шеи и живота девушки, сжав их в железной хватке, и Полина заорала от страха и боли, однако вопль её сорвался на хрип.       Ругая себя на чём свет стоит за легкомысленность и неосторожность, Павлова понимала, что отныне судьба её предрешена — справившаяся со своей работой, она больше не нужна бригадиру, и потому было легче придушить её прямо здесь, в палатке.       А она идиотка, нечего сказать — повелась на дьявольский блеск красивых чёрных глаз и пристроилась под бок к мужику, которого едва знает.       Однако тяжёлые руки Хантера, прижимавшие Полину к себе, медленно, но ощутимо расслаблялись, и постепенно попытка задушить превращалась в объятия.       Полина, широко раскрывшая глаза, боялась даже вздохнуть — не то что пошевелиться.        Девушка чувствовала горячее дыхание Охотника на своей шее, колючую небритую щёку, прижимавшуюся к её плечу, и то, как тело отзывалось приятной дрожью на тёплые предрассветные объятия бригадира.