На запад от Октября

      Балансируя на грани между сном и осознанностью, Полина ощущала, как какое-то странное новое чувство разгоралось в её груди со скоростью лесного пожара.       Впервые за всю её недолгую жизнь она лежала в объятиях мужчины, который не приходился ей ни родственником, ни другом, ни кем-то, чьи прикосновения были бы лишены двусмысленности.       Боясь заснуть и приблизить тем самым час подъёма, Полина, продрогшая от сквозняка, налетевшего откуда-то со стороны платформы, спиной прижималась к широкой груди Охотника и, осмелев вконец, уткнула нос в стянутую тонкой паутинкой шрамов тяжёлую ладонь бригадира, покрытую шероховатой неровной кожей.       Тот усмехнулся сквозь сон, но девушку не прогнал — лишь только притянул Полину поближе к себе, зарылся лицом в насквозь пропахшие табаком кудрявые волосы и недовольно что-то проворчал.       Девушка рассмеялась и, разморённая теплом льнущего к ней в сонном бреду Хантера, легко провела кончиками пальцев по длинному глубокому шраму, конец которого лиловой змеёй уползал глубоко под рукав тёплого свитера мужчины.       — Перестань, — беззлобно буркнул он и взял ладошку Полины в свою собственную, так, чтобы тонкие длинные пальцы девушки больше не щекотали его. — Перестань быть такой, Павлова, Бога ради.       — Какой? — хитро отозвалась девушка.       — Такой… Милой, чёрт бы тебя побрал, — тихо пробормотал он.       — А не то что? — хихикнула Полина, крепко переплетя свои пальцы с пальцами Охотника и прижав их к груди.       — А не то я не сдержусь и откушу тебе ухо, — хрипло усмехнулся он, где-то глубоко в душе надеясь, что эта маленькая ласковая девочка, не то от страха, не то от одиночества жавшаяся к нему, к убийце и головорезу, за ночь забудет увиденное ею на Печатниках.       Навсегда.

***

      Нежное тёплое чувство невесомой пеленой повисло над Полиной. После крепкого сна девушка мало-помалу приходила в себя, однако веки её раз за разом падали, так и не успев подставить зрачки тусклому серому свету, проникающему сквозь полог платки.       Сначала ей показалось, что она дома.       Лежит на своём матрасе в самом углу, завёрнутая в тёплое стёганое одеяло, и обнимает старенького плюшевого медведя, доставшегося ей в далёком-далёком детстве ещё от Фарратовича на восьмой, кажется, день рождения.       Однако реальность, сурово ворвавшаяся в её утренние грёзы о тепле и доме, сухим надтреснутым голосом прохрипела прямо над её ухом:       — Павлова, какого хрена?!       Полина, до того ласково улыбающаяся в полудрёме своим собственным мечтам, резко распахнула глаза и тут же вскочила, однако, запутавшись в чём-то тяжёлом и чёрном, с визгом повалилась обратно на пол.       — Ай! — вскрикнула она, тремя пальцами ощупывая ушибленной нос и снизу вверх смотря на возвышающегося над ней бригадира, чей острый озлобленный взгляд явно не предвещал ничего хорошего.       — Какого хрена ты до сих пор спишь?! Ты сейчас где должна быть? — раздражённо рявкнул тот.       — Где? — деловито осведомилась Полина, сонно потирая маленьким кулачком глаза.       Лицо Хантера перекосила ледяная усмешка, и мужчина замогильным голосом произнёс:       — Что значит «где»? Павлова, мать твою, время — полвосьмого утра, у тебя шесть некормленых мужиков на цинках сидят, ложками по тарелкам от голодухи бьют, а ты дрыхнешь без задних ног, как будто так и надо!       — Как полвосьмого?! — вскрикнула девушка и, выпутавшись наконец из согревающих объятий одеяла, принялась с небывалой скоростью натягивать сапоги.       Ловко шнуруя один из них, Полина кинула беглый взгляд на то место, откуда только что вскочила, да так и замерла, открыв рот.       Она проснулась не в своей палатке.       Заботливо укутанная не в одеяло, а в плащ Охотника.       По всей видимости, им самим.       Девушка задумчиво перевела взгляд с плаща, лежащего подле неё, на Хантера, и, вспомнив, наконец, в чьих объятиях провела прошедшую ночь, потупила взгляд в пол и залилась краской.       Полина продолжала остервенело шнуровать ботинок, когда сухой надломленный голос приказал ей:       — Посмотри на меня.       Она попыталась было поднять взгляд на Охотника, но стыд и смущение словно приковали её глаза к полу, заставив щёки налиться багрянцем.       Не поднимая головы, девушка увидела, как два огромных, покрытых слоем дорожной пыли сапога (гораздо больше её собственных, над которыми из-за «мужского» размера ноги так любил посмеивается Семён) приблизились, и кожей ощутила, как бригадир склонился над ней, присев рядом.       — Посмотри на меня, Полина, — приказал голос уже мягче, так, словно и его обладатель тоже припоминал, насколько нежными были случайные ночные объятия.       И она повиновалась, поймав себя на мысли, что ей хотелось ему подчиниться.       Едва блестящие янтарные глаза встретились с непроницаемыми чёрными, как Полина вздрогнула — пронизывающий тяжёлый взгляд Охотника с неестественным для него интересом изучал крупные, но приятные черты её лица, спускаясь вниз от мелких кудрей, огибая пушистые брови и миндалевидные глаза, обрамлённые пышным веером ресниц, оглядывая вздёрнутый кверху аккуратный нос и чуть дольше положенного задерживаясь на влажных тёмных губах девушки.       — Иди корми мужиков. А потом даю тебе полчаса времени на сборы — ночью должны быть на Китай-городе. Договорились? — глухо проговорил бригадир уже без прежней раздражённости.       — Договорились, — тихо отозвалась Полина и, увидев, что мужчина собрался уходить, легонько потянула его за рукав, пытаясь удержать. К её удивлению, Хантер замер и вопросительно посмотрел на неё.       — Что хочешь на завтрак? — одними губами проговорила девушка, отчего слова её слились в непонятное смущённое бормотание, и раскраснелась до самой шеи.       — Что… Что ты спросила? — брови Охотника удивлённо поползли вверх. Мужчина разобрал невнятный лепет девушки. И совершенно не понимал, отчего Павлова вдруг решила заботиться о нём, как о родном, согревая, казалось бы, обыденным женским вопросом закостеневшее сердце старого вояки.       — Я спросила, что ты хочешь поесть сегодня на завтрак, — повторила Полина уже увереннее, однако алый румянец так и не сошёл с её щек.       Охотник довольно усмехнулся и покачал головой.       — Картошку с салом, — ответил мужчина и, кивнув в сторону выхода из палатки, продолжил. — И давай бегом, а то твоё голодное Поволжье скоро сожрёт тебя с требухой вместо завтрака.       — Кто? Володька с Фарратовичем? — расхохоталась Полина, поднимаясь с пола.       — И ещё Фролов, — отозвался Охотник, провожая девушку насмешливым снисходительным взглядом.       Выскользнув из бригадирской палатки под удивлённые взгляды мужиков, ожидавших её прихода с противоположной стороны, Полина, извиняющимся тоном пожелав им доброго утра, направилась в сторону лотков со всевозможный снедью в надежде на хорошую сделку.       Однако, то ли в силу хорошего настроения, то ли от нехватки времени, торговаться девушка не стала — лишь придирчиво оглядела разваленные на клеёнке куски сала и, ткнув пальцем в самый увесистый и тонкокорый, уверенно приказала:       — Вот этот.       Так она, с завёрнутым в плотную бумагу шматом сала и тяжёлой сеткой картошки под мышкой, сопровождаемая недовольным ворчанием Фарратовича и Володьки, подбежала к костру, вывалила клубни в таз и принялась отмывать от грязи один за другим, поочередно бросая в кастрюлю, щедро приправив кипящую воду солью и специями.       — Спящая красавица! А про Фарратовича, деда родного, забыла, чуть голодом не уморила! Э-э-эх, Полинка! — принялся причитать башкир, пожёвывая горький хвостик самокрутки.       — Да какой ты ей дед! Седьмая вода на киселе, — раздражённо пробурчал Володька, которого отсутствие законно положенного ему приёма пищи всегда приводило в состояние ворчливой базарной бабы, цепляющейся за каждое неосторожное слово.       — Как это какой?! — взвёлся явно оскорблённый Фарратович. — Самый настоящий! Ты, что ли, с ней нянчился, когда Маргарита на фабрику уходила? Ты ей до кольца и обратно бегал за лекарством, когда Полинка уши простудила? Нет? То-то и оно!       Полина рассмеялась и, поддакивая Фарратовичу, предположила:       — А ещё мы оба рыжие!       Башкир взглянул на неё светящимися наивной детской радостью глазами, опутанными тонкой сеточкой морщин по краям, и заулыбался во все свои тридцать два золотых зуба.       — Как конь цыганский, — подначил его Володька, пребывавший явно не в самом лучшем настроении.       Угомонился он лишь тогда, когда ложка его с небывалой скоростью принялась разламывать дымящуюся картошку пополам, разрывая тонкую бесцветную кожуру, а рука сжала увесистый кусок таганского чёрного хлеба, увенчанного чесноком и толстым ломтиком свиного сала.       — Вот так сало надо резать! С палец толщиной! — похвалил Фарратович Полину и потряс у Семёна перед носом ароматным белым кусочком с нежной розовой прослойкой. — А не как ты, крохобор.       — А что я?! — возмущённо крикнул парень, роняя изо рта рассыпчатые кусочки картошки и утирая рот рукавом. Споря с Фарратовичем, он не заметил, как девушка, уже разделавшаяся со своей порцией, стащила из его миски два кусочка сала.       Зато это заметил бригадир.       Он взглянул на Полину, хитро сощурившись, однако взгляд его не ругал и не порицал, а наоборот, поддразнивал её стащить ещё кусочек.       Девушка улыбнулась и, подыгрывая азартному настроению Хантера, ловко стянула у Фролова последний кусок сала, оставив его с миской пустой картошки.       Охотник усмехнулся, отчего половина лица его перекосилась, и удовлетворённо покачал головой.       Полине вдруг снова стало очень жалко его — этого бесстрашного плечистого бойца с чудовищными лиловыми рубцами, изменившими до неузнаваемости некогда симпатичное лицо мужчины, раз и навсегда превратив его в урода.       В опасного и злобного дядьку из страшных сказок, которыми на станциях обычно пугают детей.       В человека, которому боль из прошлого мешала видеть счастье в настоящем.       Девушка ещё раз взглянула на Охотника и почему-то совершенно ясно поняла, что она его любит.

***

      До Китай-города добрались без происшествий, если, конечно, не считать того, что Семён, зазевавшись, споткнулся о ржавый лом, валявшийся прямо на путях, и с грохотом растянулся у ног Степана.       Всю оставшуюся дорогу парень хромал и невнятно что-то бурчал, проклиная и всё это гнилое метро, и несчастный лом, так не вовремя оказавшийся под его сапогом.       Полина бодрым шагом шла прямо за Степаном и бригадиром, то и дело поправляла норовившую соскочить с плеча винтовку и тихонько мурлыкала старую матерную песенку:       — А-а-а к-у-у-у-да его деть, может, на хер надеть? Или выкинуть так, за ворота… — напевала девушка себе под нос, однако Хантер, прервав её на самом интересном моменте, резко обернулся к ней и строго, совсем по-отечески, спросил:       — Ты где такого нахваталась?       Он смотрел на неё серьёзно и сурово, а голос его отдавал сталью. Полина смутилась.       — Да вот… — она окинула взглядом отряд. И, невинно улыбнувшись, продолжила. — Здесь где-то.       Фарратович, шедший следом, расхохотался:       — В меня пошла!       Бригадир наградил башкира острым, словно лезвие ножа, взглядом, и мужчина, подавившись собственным смешком, неуверенно пробормотал:       — Ну, весело же…       Шли до станции долго, однако в перегонах так никого и не встретили — лишь только Полине в темноте что-то почудилось, и та с визгом спряталась за спину Степана, но это оказалась всего лишь стайка голодных грызунов, с отвратительным скрежетом стачивающих зубы о давно обесточенные медные провода под потолком.       Китай-город, несмотря на ночь, встретил их задорным звоном гитарных струн, женским пением и громким смехом. Ледяные мраморные стены, показавшиеся весёлому местному люду слишком скучными и слишком серыми, были увешаны самодельными разноцветными гирляндами, яркими плакатами и намалёванными прямо по камню бесчисленными рисунками, которые складывались в одну пропахнувшую запахом алкоголя и дури сумасшедшую мозаику.       Едва глаза Полины, привыкшей к серости и простоте родных станций Калужско-Рижской линии, свыклись с таким обилием красок, как девушка, раззявив рот, принялась оглядывать местных красавиц — пышногрудых, длинноволосых, с аккуратной точёной талией и широкими бедрами, которые завлекающе обтягивали цветастые ситцевые платья, с крупными блестящими на шее бусами, тяжёлыми серьгами, кольцами в ушах и носу, с бумажными цветами или яркими нитками в волосах.       Девушка с завистью провожала красавиц взглядом — на их фоне Полина казалась серой мышью, длинноногой и несуразной, в поношенной старенькой курточке и выцветших от времени защитного цвета штанах.       Она обернулась на мужиков — все, как один, глазами впивались в прекрасные полные тела и пёстрые, плотно льнущие к телу платьица, глуповато ухмыляясь.       Особенно Семён.       У парня аж челюсть отвисла при виде роскошных весёлых дам, игриво сверкающих ему глазами из-под гирлянд и наивно хлопающих длинными чёрными ресницами.       — Эй, вы поворот не пропустили? — сухо окликнула отряд девушка, однако ни один из них даже ухом не повел.       У Полины от обиды защипало глаза.       При одном только взгляде на эту размалёванную стайку красивых женщин, девушка чувствовала досаду.       На их фоне она себя чувствовала какой-то не такой.       Неправильной.       Некрасивой.       Примерно так же, наверное, чувствовал бы себя нахохлившийся воробей, попавший в клетку к сладкоголосым райским птицам.       Полина перевела взгляд с деловито шествующей впереди толстозадой девицы на заволоченное слоем пыли треснувшее зеркало, стоявшее здесь же, у стены — оттуда на неё взглянула лохматая высокая девчонка с винтовкой в руках и тяжёлым рюкзаком за плечами. Лицо Полины было нездорово бледное, с россыпью светло-оранжевых веснушек на носу и тоненькой, едва заметной морщинкой, пересекающей лоб, а под глазами от усталости залегли чёрные тени.       — Печальное зрелище, Полина, — грустно выдохнула она, придирчиво осматривая угловатую фигуру в зеркале, люто ненавидя каждый сантиметр своего тела.       Если природа и наделила девушку мягким красивым изгибом бедер, время от времени сворачивающим головы мужикам, то во всём остальном она скорее Полину обворовала — ни длинных шелковистых волос, ни уж тем более пышной груди у неё нет и никогда не было.       «Наверное, и не будет,» — подумала Полина, насупившись.       Внезапно она подняла глаза и увидела, как из зеркала на неё смотрит ещё одно отражение. И отчего-то грустно так смотрит. Будто всё понимает.       Ослеплённая внезапно накатившей ненавистью к своему собственному телу, Полина не заметила, как подошёл Хантер и уж тем более не смогла бы ответить на вопрос, насколько долго он простоял за её спиной, изучая понурую девичью фигуру.       Она почувствовала, что вот-вот расплачется.       Ещё минуту назад Охотник довольно оглядывал фигуристых местных красавиц, и они ему однозначно приходились по нраву — Полина успела перехватить его мимолётный, скользнувший по компании местных проституток, взгляд и руку, на ощупь определяющую, сколько в кармане плаща осталось патронов.       А теперь он смотрел на неё.       Высмеивал, наверное — Полина и рядом не стояла даже с самой забитой замарашкой Китай-города.       Девушка почувствовала, как ком, сидевший так долго у неё под грудью, рвётся наружу, обжигая горло и щёки нестерпимым жаром, и, резко закинув винтовку на плечо и потупив взгляд в пол, рванула прочь от зеркала, глотая постыдные непрошеные слёзы.

***

      Приготовив отряду полночный ужин, Полина села не как обычно под бок Фарратовичу, а чуть поодаль ото всех.       Никто даже не заметил её отсутствия — мужики всё ещё были слишком заняты поглощением горячего ароматного содержимого мисок и обсуждением нарядных тоненьких платьев, обтягивающих массивные груди прекрасных местных обитательниц.       Девушке было противно.       От их слов, от самой себя, от этой чёртовой разноцветной станции.       И, не выдержав больше грязных фантазий Семёна, под одобрительный гогот мужиков озвучиваемых им самим вслух, Павлова грохнула о цинку почерневшей от копоти металлической миской, и мужчины разом обернулись на неё.       Однако Полина на них даже не смотрела — девушка вскочила с места и, развернувшись на каблуках, убежала куда-то вглубь станции.       Туда, где найти её уже не представлялось возможным.       — Чего это она? — не понял Володька, грустно глядя ей вслед.       — Обиделась, что ли… — почесал затылок Фарратович, недоумевая, что могло так расстроить Полину.       — У неё просто эти… Дни женские! — с видом знатока расхохотался Семён, однако эта его шутка одобрения не получила.       — Заткнулся бы ты лучше, — огрызнулся на него Степан и, накинув на плечи брезентовый плащ, скрылся в противоположном направлении.

***

      Она брела по станции, наугад, не особо заботясь о том, что может потеряться, а горячие солёные капли, катившиеся по щекам, душили девушку, делая её дыхание тяжёлым и рваным.       «Всё равно я никому не нужна, — думала Полина, пиная носком сапога катившийся вперёд неё маленький овальный камушек. — Вспомнят только, когда жрать захотят.»       Никто не обращал на неё внимания посреди шумной весёлой толпы, однако девушке это было только на руку — прижавшись к стенке и сгорбившись, Полина тихо поднималась по неизвестно куда ведущей лестнице, ничего не видя перед собой.       Беззвучные слёзы, нескончаемым потоком льющиеся из раскрасневшихся глаз, обжигали лицо, и когда Полина выбрела на Богом забытый переход, простиравшийся над самыми путями, то опёрлась руками о белый холодный камень перил и свесила голову вниз.       Она смотрела на пути и думала, что будет, если она сейчас спрыгнет отсюда?       Кто-нибудь будет жалеть о её смерти?       Поплачут, погорюют, а потом вернутся в отлаженную несколькими десятилетиями рутинную рабочую жизнь? Или даже не заметят?       Вспомнят ли о ней через два года после её смерти? А через десять лет?       Вряд ли.       Потому что она — всего лишь маленькая, бестолковая девочка. Всего лишь Полина.       Никто, и звать её никак.       Она — тень за спиной сильных влиятельных мужчин — то отчима, начальника дозора, то Черкасова, уважаемого на всей ветке человека, то бригадира, бесстрашного и холоднокровного сталкера, способного одним лишь взглядом заставлять людей делать то, что хочет он сам.       Пальцы девушки впились в ледяной мрамор, и она легла животом на перила, свесившись вниз.       Голова кружилась, но Полине было совершено наплевать, свалится она оттуда или нет.       А если и свалится, то, может, на неё так наконец внимание обратят.       — Ты посидишь со мной в дозоре? — сухой надтреснутый голос резко прогремел прямо над головой девушки, и она, дёрнувшись, чуть было не свалилась вниз, однако чья-то тяжёлая рука вовремя ухватила её за ворот куртки.       Полина обернулась.       Хантер недоуменно и одновременно очень строго смотрел на неё, одной рукой продолжая держать неугомонную девчонку за шкирку, а другой опираясь о белый, пронизанный замысловатыми серыми вкраплениями, камень перил.       Парализованное лицо бригадира находилось в опасной близости от лица девушки — так, что Полина чувствовала тепло разгорячённой жаром костра кожи Охотника, а тот, в свою очередь, ощущал дрожь её полураскрытых солёных губ.       Он всегда целовал женщин, если хотел того.       А эту не мог.       Приятный трепет, мягкой волной разливающийся по его телу, и хорошо знакомый холодок в области шеи приводили мужчину в ужас — ведь Павлова ему в дочки годилась!       Однако от осознания этого факта желание притянуть её поближе к себе и зарыться носом в смешные мягкие кудряшки меньше не стало.       И почему-то девчонка эта, обиженная, всеми забытая, ни в чём не виноватая, заплаканная и растрёпанная, тянула его к себе больше, чем разукрашенные девушки в коротких юбочках, готовые стелиться под ним и исполнять любую его прихоть и похоть.       Они, готовые по одной только просьбе прогнуться в спине и подставить свои изнеженные белые тела его грубым рукам, оставляющим на их груди и плечах распускающиеся иссиня-черными цветами синяки с багровыми кровоподтёками, больше не интересовали его — отныне все мысли Охотника занимали чудачества рыжей ласковой девчушки с дальней станции, которая, в силу глупости, молодости и наивности, безоговорочно верила ему, палачу и убийце.       И ещё зачем-то согласилась посидеть с ним в дозоре.

***

      Он даже не слушал её — лишь разглядывал аккуратные кисти с длинными тонкими пальцами, бешено жестикулирующие, пока Павлова рассказывала ему какую-то дикую историю о крысах, размером со свиней, по всей видимости, услышанную ею от челноков, а тени от костра рисовали на её порозовевших щеках замысловатые узоры.       — …Они ж тогда в дозоре сидели; слышат — крадётся кто-то! Да зубами щёлкает! И когтями по полу цокает — вот так вот — клац-клац-клац!.. Ну, грешным делом подумали, что упыри какие-то лезут, уж и винтовки подготовили, а это…       — Это тебе, — сухо перебил Полину Охотник и протянул ей что-то, опустившееся приятной холодной тяжестью в руку девушки.       Она медленно опустила глаза с лица бригадира и, разглядев наконец подарок, громко вздохнула.       — Она же… — неуверенно произнесла девушка. — Такая красивая!       Двумя руками, с осторожностью и благоговением, Полина держала в ладонях что-то, что, поглощая в себя оранжевый свет костра, отсвечивало и украшало её смущённое лицо овальными радужными бликами.       Это была золотая заколка.       Большая, тяжёлая, в форме диковинного цветка с длинными острыми листьями, украшенная переливающимися в тусклом свете огня разноцветными прямоугольными камушками.       — Это лилия, — уточнил Охотник, разглядывая искрящееся наивной детской радостью лицо своей подопечной. — Я видел, девушки здесь такие носят. Вот и решил, что тебе… Тоже, наверное, понравится.       Полина, до того загипнотизированная чарующей красотой дорогого подарка, вдруг резко подняла голову, рассыпав при этом бронзовые кудри по плечам, и как-то задумчиво поглядела на него.       — У той девушки, которую ты разглядывал, был не такой красивый цветок в волосах, — едва слышно прошептала Павлова, сгорая от удушливого румянца.       — Само собой, — пожал плечами Хантер, протягивая холодные пальцы к огню. — Она же мне террор на Печатниках устраивать не помогала.       Полина рассмеялась, поглаживая двумя пальцами изящное украшение в ладони, и посмотрела на мужчину с такой нежностью и теплотой во взгляде, что Охотник вместо ответа прикрыл глаза и усмехнулся, довольно покачав головой.       Однако за те несколько минут, что бригадир провёл, оглядывая счастливые янтарные глаза девушки, мужчина понял кое-что абсолютно точно — он был готов ей голову чёрного принести за то, чтобы Павлова ещё хотя бы раз на него так посмотрела.