На запад от Октября

      Пейзаж, схоронившийся под тяжёлым ноябрьским небом с быстро плывущими по нему свинцовыми тучами, готовыми вот-вот разразиться ледяным дождём, напоминал скорее старый чёрно-белый снимок — поросшую рыжим чертополохом круглую маленькую площадь с раздробленной брусчаткой по центру венчала серая, покрытая толстыми осыпающимися трещинами чаша фонтана, по бокам которого сидели понурившие головы каменные львы.       Высокий широкоплечий боец, облачённый в химзу и противогаз, твёрдыми быстрыми шагами пересекал площадь. Под подошвами его тяжёлых сапог громко хрустели иссушенные радиацией и холодными солнечными лучами хребты отважившихся вылезти на поверхность крыс и ещё каких-то неизвестных Охотнику небольших грызунов, служивших, видимо, пищей для гораздо более крупных тварей.       Он шёл почти не скрываясь — по крайней мере сейчас в этом не было особой нужды, а потому бригадир чувствовал себя почти хозяином этой мёртвой пустоши. Однако, заслышав тоскливый, пока ещё едва различимый вой, Хантер ускорил шаг и стал ступать мягче, крадучись, словно кот.       Это был добрый знак — собаки выли ещё далеко, а значит до того момента, как стая, движимая животным желанием крови, сомкнётся живым кольцом вокруг человека, осмелившегося наведаться в их владения, и примется вгрызаться покрытыми пеной клыками в гортань, оставалось чуть более двух часов.       Охотник спокойно и строго взглянул в уходящий чёрной прямой стрелой вперёд коридор, по бокам которого стояли полуразрушенные мрачные девятиэтажки с пустыми глазницами окон, из которых время от времени с криком, похожим на пронзительный женский визг, вылетали Невесты — огромные белоснежные птицы с иссиня-чёрным венчиком перьев на головах, в своих кривых когтистых лапах способные унести даже взрослого мужчину.       Хантер прицелился и выстрелил по птице очередью — слишком уж часто находил он Женихов, - жертв Невест - висящих со вспоротыми животами посреди какого-нибудь раскидистого дерева.       Пули вошли одна за одной точно в цель — птица пронзительно взвизгнула, и по груди её, разорванной в кровавые лохмотья, медленно принялись расплываться бурые пятна.       Охотник быстрым шагом углублялся в лабиринт полуосыпавшихся домов с проржавевшими перекрытиями и накренившимися от взрывной волны стенами.       Впереди, подхваченная ветром, грохнула о стену окнная рама с давно выбитыми стеклами, а где-то за спиной зазвенел плохо приколоченый лист жести.       Город для человека был мёртв — отныне в нем хозяйничали куда более приспособленные существа, одно из которых и искал вооружённый до зубов бригадир.       Впервые за долгое время, а может и за всю его жизнь под землёй, мужчиной руководила не мучившая его жажда убивать, а, скорее, научный интерес — так ли хитры Тушинские черти, как о них говорят?..       Блуждал он долго.       Однако ни в подвалах, ни в подъездах, ни на забытых и Богом, и дьяволом улицах Хантер не находил того, что искал.       Дважды ему приходилось пугать диких собак, норовивших подобраться слишком близко — он подстрелил, наверное, пять или шесть лохматых тварей, прежде чем стая скрылась за развороченной взрывом кирпичной кладкой, и только когда перед глазами мужчины раскинулся тёмно-серый, в цвет неба, пустырь, Охотник наконец услышал недовольный хрип где-то позади себя.       Он рывком обернулся и вскинул винтовку, однако рыжие заросли полыни были пусты.       Тогда рычание послышалось где-то сбоку, и Хантер выстрелил наугад.       А потом всё стихло.       Но только для того, чтобы послышаться в совершенно противоположной стороне поля. Охотник, осторожно пробуя под ногами почву и не убирая пальца со спускового крючка, принялся медленно пробираться через сухие колючие заросли, гадая, почему тварь не нападёт первой.       Чем дальше он продвигался, тем крупнее становились хрустящие под его сапогами хребты, что по расчётам Охотника не предвещало ничего хорошего — мужчина лишь примерно знал, что из себя эти черти представляют и как отреагируют на его появление.       Бригадир, ориентируясь на хрип существа, петлял за ним, но вплотную подобраться так и не рискнул — Хантер не видел чёрта, однако прекрасно понимал, куда тот его ведёт.       Бурьян перед ним расступался то тут, то там, образуя узкий, уходящий вниз по пустоши коридор, а закостеневшие стебли каких-то неизвестных растений, похожих на огромные зонтики, сонно покачиваясь из стороны в сторону, возвышались над головой незваного гостя.       Чем глубже заходил Охотник в бурьян, тем темнее становилось вокруг — холодный бледный свет уже не проникал сквозь побуревшие коричневые заросли, и мужчине приходилось продвигаться на ощупь.       Зверь петлял и словно нарочно выбирал самую короткую дорогу для своей жертвы, однако стоило Хантеру сдвинуться с намеченного пути влево, как и его немой спутник отскакивал влево. Тогда бригадир отошёл на несколько шагов вправо — создание подалось следом, хрипя где-то совсем рядом.       Охотник так и не смог разглядеть его, хотя детище ада и радиационного фона, все время державшее мужчину в поле зрения, было прямо перед ним — стоило лишь раздвинуть ладонями заросли жёсткой сухой травы.       Бригадир направил дуло винтовки вперёд и осторожно, стараясь отыскать меж пырея тупоносую морду твари, двинулся вперёд.       Бес был где-то рядом, Охотник осязал это каждом сантиметром своего тела — поистине звериное чутьё ещё ни разу не подводило Хантера.       Он и сам словно превращался в тварь — мышцы напряглись и сжались в пружину, сердцебиение замедлилось, чтобы не заглушать окружающих звуков, а слух и зрение наоборот, обострились. Руки его крепко сжали винтовку, палец занял привычное положение на спусковом крючке, и бригадир шагнул в темноту.       Он очередью выпалил по сторонам, однако пули, прошелестев сквозь сухие стебли, сгинули в липнущем со всех сторон вечернем сумраке.       Мужчина огляделся.       Он чуял чёрта и прекрасно понимал, что тот где-то рядом, буквально в нескольких шагах от того места, где стоял Охотник. Однако мутант, будто посмеиваясь над глупым, выползшим как крыса из своей норы и огрызающимся свинцом и огнём человеком, играл с ним в забавную и от того очень опасную игру.       — Не перехитришь, — прохрипел Охотник, и лишь тогда, когда его взгляду открылся широкий, уходящий вниз земляной тоннель, заваленный старыми, воняющими гнилью и землёй тряпками, детскими игрушками и обломками старенького радиоприёмника, Хантер понял, где всё это время пряталось существо.       Но не в норе — она была пуста.       Тварь стояла и беззвучно скалилась прямо за его спиной.       Охотник не двигался.       Мозг его лихорадочно соображал, хватиться ему за винтовку или за нож, ободряюще лежащий на его бедре, или же ждать, когда чёрт нападёт первый и, отскочив в сторону, поджечь его вместе с полем?       Хантер так и не успел ничего решить — гортанный хрип послышался прямо над его ухом.       Охотник понял, что собиралось сделать создание ещё до того, как оно само это осознало — мужчина рванул вперёд, и нечеловеческая боль, пронзившая затылок, оглушила его.       Бригадир рухнул на колени, и что-то острое, вероятнее всего, деталь от распотрошённого приёмника, впилось ему в ногу.       Хантер, отстреливаясь наугад, усмехнулся — всё-таки порванная химза и разодранная в клочья острыми зубами-лезвиями шея радовали его гораздо больше перегрызенной гортани.       Кровь заливала и без того мутные стёкла противогаза, затылок токал, но руки, наученные горькой, разбавленной напополам со спиртом жизнью, стреляли чётко, и ни один патрон не был изведён зря.       Только вот твари, чью тонкую лохматую шкуру уже изрешетило десятка два патронов, было на это совершенно наплевать. Она упрямо, пусть и медленно, шагала к Охотнику, цокая по костям острыми, как у козы, копытами и мотая куцой тяжёлой головой с красными горящими глазами.       Хантер, установивший уже к тому времени, что отстреливаться бесполезно, схватил с пояса длинный широкий клинок, однако воспользоваться им так и не смог — израненный чёрт, улучив момент, когда бригадир поудобнее перехватывал рукоять ножа, с леденящим жилы хрипом бросился на него, повалив на спину.       Внезапно и без того нечёткая картинка перед глазами Охотника пропала вовсе.       А потом пришла боль.       Сначала тихая и едва уловимая, позже она накатила затмевающей всё вязкой волной, сливалась с болью в затылке, заставляла конечности извиваться в судорогах.       Хантер прикрыл глаза и попытался дотянуться до лежащей всего в двух метрах винтовки, однако даже на такое движение у него не хватило сил — последнее, что увидел Охотник перед тем, как провалиться в небытие, была язвительно ощерившаяся над ним морда и его собственная кровь, капающая с острых, покрытых вязким оранжевым налётом клыков ему на грудь.

***

      Очнулся он в комнате с белым потолком и нестерпимо ярким светом, производимым надрывно жужжащими, словно стайка неугомонных насекомых, лампами.       Сначала Охотнику показалось, что он умер, однако накрахмаленная холодная простынь, до того осязаемая, что подушечками пальцев мужчина чувствовал каждый бугорок на её грубом полотне, не давал Хантеру поверить в собственную (такую лёгкую и глупую) смерть.       Когда зрачки привыкли к слепящему с непривычки белому свету, бригадир предпринял попытку осмотреться, однако попытка эта завершилась, так и не начавшись — едва подняв глаза, он увидел перед собой Павлову, смотрящую на него сурово и почти злобно.       — Ты на кой хрен туда попёрся? — прошипела девушка тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Жить надоело?! Идиот!       Мужчина удивлённо взглянул на Полину и вдруг отметил про себя, что одета она довольно странно — вместо привычной отцовской куртки и поношенных, видавших виды штанов защитного цвета на ней было белоснежное длинное платье ганзейского образца, который носили тамошние сёстры милосердия, и новенький чистый передник, а торчащие во все стороны, словно вылитые из меди, кудри, были спрятаны под плотный чепец.       Хантер хотел было сказать девушке, что она, как бы это поприличней выразиться, совсем оборзела и, по всей видимости, совершенно забыла, с кем разговаривает, однако с его губ сорвался лишь обессиленный рваный вздох.       — Забыл, что ли, что у тебя бутылка-зажигалка на поясе висела?.. Они ж боятся огня! — дрожащим голосом прошептала Полина, склонившись над Охотником.       Тот из последних сил поднял на свою подопечную закрывающиеся от нечеловеческой усталости глаза и увидел, что девушка плачет.       — В бинтах ведь весь, горемыка… — грустно отозвалась Полина, стирающая тыльной стороной ладони бегущие по щекам крупные солёные капли. — Мы ж тебя еле нашли, еле вытащили с того-то света…       И вдруг, совершенно неожиданно, но от того ещё более ласково, впервые назвала Охотника по имени:       — Хантер… Сколько же раз ты умирал?

***

      Боль накатила с новой силой, и Охотнику показалась, будто бы его истерзанное тело болит где-то внутри, а не снаружи. Словно чья-то невидимая рука потрошит его, перебирая мёртвыми ледяными пальцами внутренние органы сталкера.       Он наконец смог поднять веки, и от увиденного сердце его (если, конечно, оно всё ещё было на своём законном месте) упало в пропасть — громко чавкая и упиваясь чужой кровью, его жрала тварь. Хищно скалясь и хрустя сухожилиями, она выгрызала изнутри бригадира что-то зеленовато-розовое, пульсирующее, с голубыми прожилками вен.       Хантер, ошалевший от ставшей вдруг неправдоподобно яркой и чёткой картинки, попытался вскочить и побежать, однако не сумел даже дёрнуться — едва он пошевелился, как чёрт недовольно заурчал, рванул на себя запутавшиеся друг о друга органы и с умиротворённой мордой продолжил ворошить их длинными острыми когтями.       «Забыл, что ли, что у тебя бутылка-зажигалка на поясе висела? — требовательно напомнил грустный девичий голос, сменивший тот, циничный, что жил последние двадцать лет в голове бригадира. — Они ж боятся огня!»       Глаза не видели ничего, а голову вело, однако мужчина, собравший остаток сил, онемевшими руками принялся шарить у пояса — и он действительно нащупал холодное стекло бутыли с зажигательной смесью!       Бутыли, которой у него никогда не было.       Когда Хантер собирался жечь чертей, он представлял это себе совсем по-другому — Охотник планировал, что тварь сама приведёт его к гнезду, как, собственно, и случилось, а там уж стоит только ему уронить искру на покрытую сухим пыреем землю, как поле в одну секунду займётся ярким пламенем.       Однако судьба распорядилось по-хозяйски, и теперь полумёртвый мужчина, смотрящий в глаза сжирающему его заживо мутанту, обессиленно хватался за горлышко бутылки…       — Сдохнешь вместе со мной, — прохрипел Хантер и, судорожно выдохнув, резко шарахнул бутылью о голову твари.       Чёрт взвыл, а шерсть его, тонкая и длинная, вспыхнула как солома.       Существо вопило и каталось по земле, скакало вокруг, издавая страшные гортанные звуки и извиваясь как уж на сковородке, а от её тлеющей шкуры голодным огнём занималось и поле.       Пырей вспыхнул за секунду, охватив пространство вокруг лежащего на земле бригадира весело потрескивающими языками пламени — оранжевые всполохи, словно лаская друг друга, ковром стелились по чёрной сухой земле и нестерпимым жаром жгли кожу.       — Ты чего здесь разлёгся? На огонёк смотреть нравится? — ядовитым насмешливым голосом произнес кто-то сверху.       Очень хорошо знакомым Охотнику голосом, который изводил его в ночных кошмарах первые пять лет после катастрофы.       Голосом, который — Хантер был уверен — он больше никогда не услышит.       — Уходи, — тихо просипел бригадир. — Я умер. Уходи.       — Ничего ты не умер, — бодро расхохотался голос, словно его обладатель не был отправлен в мир иной двадцать лет назад самим Охотником. — Вставай, и пойдём. Или ты собрался до следующей катастрофы здесь лежать?       Хантер не отзывался и не поворачивал головы. Он лежал навзничь, посреди огромного пожара, и перебирал негнущимися пальцами цветки высохшего вереска.       — Ля, гляньте, какие мы гордые! — проговорил голос, сильным южным акцентом коверкая букву «г». — Ты, я смотрю, как твердолобым был, так и остался, и ничему тебя жизнь не учит!       От одного этого акцента бригадира трясло в приступе ярости.       — А ты что разговаривал как деревенщина, так и продолжаешь, — раздражённо сплюнул Охотник, продолжая игнорировать взглядом своего собеседника.       — Зато ты у нас больно городской! — захохотал оппонент в такт потрескивающим от огня веткам. — Папку грохнул и в Москву слинял, вот и лежишь теперь здесь, подыхаешь, так и надо тебе, собаке.       Хантер заскрежетал зубами — он до последнего надеялся, что обознался, что спутал ненавистный ему голос отца с чьим-то другим…       — А ты считаешь, что не заслужил?! — Охотник рявкнул и вскочил на ноги, оборачиваясь к невидимому доселе собеседнику.       Стоявший подле бригадира высокий крупный мужчина остался таким, каким Хантер его и запомнил — широкое скуластое лицо, высокий лоб, испещрённый морщинами, большие чёрные глаза и гадская ехидная улыбочка вызывали у Охотника эмоции, рвущие его душу хуже, чем копошившаяся в его кишках несколько минут назад тварь.       — Ну, в некотором роде ты, конечно, был прав, когда меня пристрелил, — деловито отозвался отец, изогнув уголок рта в снисходительной усмешке. — Хотя, знаешь, из-за бабы такой сыр-бор устраивать… Неужели мы, мужики, не договорились бы?       — Ещё одно слово о моей матери, и я прибью тебя второй раз, — угрожающе просипел бригадир и поднял с земли клинок, отсвечивающий бликами пожара.       — Ля, здоровый лоб вырос — а всё за мамкину юбку прячется! — хрипло заржал мужчина и элегантно поправил густую седую челку, ниспадающую на лоб. Однако увидев, как жилы на шее Охотника напряглись, он отступил на шаг. — Ладно, ладно, успокойся. Уходить нам отсюда пора. Мне-то уже всё равно, а вот ты — сгоришь.       И, не дождавшись ответа, седовласый мужчина юркнул в нору твари и уверенно направился вниз.       Чертовщиной его было не испугать — бригадир не понаслышке знал, какими галлюцинациями поверхность развлекает путников, но чтобы они были настолько реальны…       Он оглянулся и, увидев, что огонь плотным кольцом подступает к земляному тоннелю и у него не остаётся никакой альтернативы, кроме как последовать за мёртвым отцом, приладил клинок к поясу, перезарядил винтовку и шагнул в пахнущую холодом и сыростью обитель чёрта.       Сапоги утопали в мягком отвратно воняющем мокром тряпье, которое мутант, как сорока, сносил в тоннель, а с торчащих из потолка корней, будто отзываясь на потревожившие могильный покой тяжёлые шаги мужчин, сыпались комья ледяной земли вперемешку с гравием.       — Сигаретой отца родного угостишь, или так и будем вхолостую бродить? — бросил мужчина поравнявшемуся с ним бригадиру.       Тот презрительно взглянул на него, однако из любопытства самокрутку всё-таки протянул — Хантер никогда не видел, чтобы призраки, пусть даже такие наглые, курили. Отец довольно что-то проворчал и принялся чиркать давно отсыревшей спичкой о коробок.       — Хорош табак! Ума не приложу, где только ты в своих катакомбах такой находишь… — рассмеялся седовласый и, сверкнув в темноте чёрными острыми, точь-в-точь как у Охотника, глазами, наконец с удовольствием закурил.       — Двадцать лет не курил? — отозвался Хантер со злобной насмешкой в стальном голосе.       — В могиле особо-то не покуришь, да и стрельнуть не у кого! — подыграл мужчине собеседник и сделал страдальческое лицо.       Бригадир ничего не ответил — лишь только отвёл налитые кровью глаза в сторону, поскольку от одного только взгляда на этого человека мужчина подвергался неконтролируемым приступам ярости.       Вспоминая всё гнилое, что было в отце, бесконечные пьянки, толпу горланящих озверевших от водки мужиков и ту боль, которую он с садистским наслаждением на глазах у всех причинял матери, Охотнику хотелось всадить нож по самую рукоять седовласому дьяволу в горло.       — Не получится, — словно прочитав его мысли, отозвался отец. — Я же призрак. Кобольд. Плод твоей больной фантазии. Радиационный мутант.       — Сука ты, — злобно сплюнул Хантер. — Мало тебе одной смерти.       — Как можно быть таким злопамятным? — скорее утверждая, чем спрашивая, ответил мужчина. — Можно подумать, ты у нас — ангел во плоти! А ведь тем же грешишь, что и я…       — Заткнись, — сухо одёрнул его Хантер.       Он понимал, что отец прав.       Однако не желал лишний раз себе в том признаваться.       — Яблоко от яблоньки, как говорится! — усмехнулся собеседник, снисходительно глянув на бригадира. — Косишь людей направо и налево, пьёшь как лошадь… Да и целомудрие — явно не твоё: гораздо больше ребятишек может назвать тебя папой, чем ты сам о том предполагаешь…       Внезапно Охотник привычным, хорошо отточенным движением схватил собеседника поперёк горла и прижал к влажной осыпающейся стене.       Взгляд Хантера отдавал сталью.       — Не делай такое выражение лица, будто я не прав, — как ни в чём не бывало продолжил отец и задумчиво выпустил бригадиру в лицо клубы сизого дыма. — И на тот случай, если ты вдруг забыл — я мёртв и боли не чувствую, поэтому даже не пытайся меня придушить.       Призрак, почему-то осязаемый, аккуратно сдвинул ладони мужчины со своего горла и деловито направился прочь, поманив Хантера за собой.       — Я ж тебе зла не желаю, наоборот — помочь хочу! — сочувственно отозвался проводник и потушил хвостик самокрутки о стену. — Хоть это и не справедливо: ты меня убил, а я тебя, получается, спасаю… Но учти, я это делаю только для того, чтобы не разбивать сердце твоей смертью той маленькой девочке!       — Какой ещё… — сипло отозвался Охотник, однако собеседник не дал ему договорить.       — Только будь с ней осторожней, умоляю, — хитро сощурился тот. — Я, конечно, понимаю, что старый конь борозды не испортит, но она ведь совсем ещё малышка!.. Да не смотри ты на меня так, вон, пришли уже…       Тоннель оборвался так же резко, как и начался, и перед путниками раскинулась выжженная за долгое лето радиацией и остатками солнечных лучей пустошь, заросшая редкими побуревшими кустиками полыни и чабреца.       — Не мели ерунды, — сухо огрызнулся Хантер и, обернувшись, не увидел позади себя никого — призрак словно рассыпался под внезапно налетевшим порывом ледяного ветра.       Тут же бригадир вспомнил ещё кое о чём и, судорожно схватившись за живот, обнаружил, что, несмотря на порванную в клочья химзу, тело его было в полном порядке — так, словно тварь никогда и не потрошила его.       Охотник стянул противогаз — всё равно от него больше не было никакого толка — и, присев на крупный осколок бетонной плиты возле входа в тоннель, впервые за долгое время закурил.       Все видения эти — и плачущая над ним, как над покойником, Павлова, и внезапное явление отца — такие правдоподобные и ощутимые, выворачивали душу бригадира наизнанку. С выражением тупой боли на лице, он продолжал буравить взглядом колышущиеся от ветра терпко пахнущие заросли.       Почему Павлова спросила его, в который раз он умирает? Или он действительно умер? Скорее всего — иначе как бы ещё он смог поговорить с покойником-отцом?       Тогда если бы оно было действительно так, почему он сидит здесь, целый и невидимый, оперевшись о поросший с северной стороны голубоватым мхом с золотистыми коробочками-спорами кусок бетона?       Сидит и курит так спокойно, будто это была его рядовая вылазка, предсказуемая, лишённая Тушинских чертей, покойных родственников и вспоротого острыми клыками живота?       Охотник не знал, где граница у галлюцинаций и что из увиденного реальность, а что — навеянные болевым шоком яркие, необычайно правдоподобные картинки, быстро сменявшие одна другую.       Не знал бригадир и того, жив ли он вообще, или умер ещё по ту сторону тоннеля, у воняющей трупным смрадом норы твари?       Или всё это — быстро погружающееся в сумрак и пропитывающееся доносившимся с запада запахом гари поле — тоже часть его предсмертных видений?

***

      Он не помнил ни как добрёл до павильона Китай-города, ни как спускался по эскалатору вниз, к человеческому теплу и покорному, прирученному огню — Хантер брёл скорее по памяти, ориентируясь наугад и гремя тяжёлыми сапогами по ржавым металлическим ступеням, окружённый смазанными разноцветными мириадами огоньков и свисающими с потолка гирляндами.       Перед глазами всё плыло, а глубоко внутри завязался с каждой минутой всё больше набухающий, давящий на желудок и лёгкие ком — немой свидетель того, что Охотник проторчал на поверхности дольше положенного.       Да и шутка ли — целый день бродить по шуршащему закостеневшими стеблями полю, безропотно подставив лицо неизвестно откуда налетевшему радиационному сухому ветру?..       Бригадир, пошатываясь, снял разорванную в клочья химзу и, не глядя, сунул дозорному, который то ли из-за шрамов, парализовавших лицо, то ли из-за обожжённой кожи на его руках проводил мужчину полными ужаса и уважения глазами.       Хантер искал что-то — правда, почему-то так и не мог понять, что именно, а в груди его неконтролируемым пожаром бушевало адское голодное пламя, разожжённое неосторожно обронённой искрой.       Пламя что-то требовало.       Что-то, что заставляло Охотника оцепенело бродить по платформе, не зная, куда себя деть, и не позволяло ему, и без того еле держащемуся на ногах, пойти в палатку и забыться сном.       Наверное, это было что-то очень важное — однако бригадир так и не смог понять, что именно.       А потому отправился в кабак, запить вывернувшую его наизнанку вылазку на поверхность.       Он сидел один за самым дальним столом, ни на кого не глядел, не переставая курил и пил что-то крепкое и мутное, переливающееся за бутылочным стеклом в широком оранжевом луче света, ниспадающем с висевшей прямо над ним перемотанной проволокой и изолентой лампочки Ильича.       Он знал, что ему будет плохо.       Но не представлял, что настолько.       Ещё ни одна вылазка  — будь то на охоту или за хабаром — не выматывала его до предела, до точки, после которой он едва приползал обратно.       Мёртвый.       Опустошенный.       С переломленным хребтом и с огромной зияющей вместо желудка дырой, заставляющей крепкие руки мужчины невротически трястись, обхватывая холодное горлышко бутылки.       Хантер застонал и, не вынимая обросшую гроздьями пепла самокрутку из зубов, откинулся на спинку скамьи, прикрыв глаза, а пальцами свободной руки справа от себя нащупал ещё непочатую бутылку местной самогонки — достаточно крепкой для того, чтобы помочь Охотнику напрочь забыть всё ещё звучавший в его голове ядовитый голос покойного отца.       Едва крышка с негромким хлопком сорвалась с резьбы, как самогонка, рассеивающая вокруг себя терпкий запах спирта, обжигая губы и горло бригадира, разлилась по телу, унимая бивший мужчину озноб.       Он выпил бутылку залпом — наплевав на то, что язык его был обожжён серой, пахнущей специями жидкостью — и, звонко лязгнув стеклом о стол, поставил её в ряд к уже опустошённым, выстроенным в ровную линию, однако и это не помогло.       Хантер чувствовал раздражение и горечь потому что то, что он искал — он был уверен в этом — ещё не нашлось и не случилось. И теперь, на пьяную голову, он ещё больше нуждался в этом.       И, едва взгляд его упал под гирлянды, придирчиво смерив ошивающуюся под ними стайку хохочущих девиц в цветастых лёгких платьицах, бригадир вдруг понял, чего ему так в этот вечер не доставало — простого, и в то же время такого далёкого от него человеческого тепла, которое могут подарить только ласковые и заботливые женские руки.       По двенадцать патронов за ночь.       Он даже не видел, насколько красивой была девушка, которой он высыпал в ладонь горсть патронов и, схватив за локоть, потащил прочь, за кабак — так был пьян.       Охотник не заметил ни волнистых, спадающих мягкими волнами на плечи волос пшеничного цвета, ни огромных серебристых глаз, смотрящих на него скорее с любопытством, чем со страхом, ни пушистых подрагивающих ресниц — им руководило другое; однако, на этот раз не грубое животное желание, а тоска по чему-то несбывшемуся.       — Что, прямо здесь? — ехидно прошептала блондинка, грубо подхваченная под бёдра и прижатая крепким мужским телом к холодной мраморной стене. — Ну слава Богу, а то надоело уже — у вас мужиков ни ума, ни фантазии — всё в палатках да в палатках…       Договорить ей Хантер не дал, даже не смотря на то, что особо и не вслушивался в её взволнованный лепет — девушка приглушённо вскрикнула и в изнеможении опустилась в сильные руки бригадира.       Несмотря на то, что она ласкалась к нему, как кошка, что-то нежно шептала на ухо, хрипло стонала и даже вскрикивала, когда на её нежной белой груди цветками распускались лиловые с багровыми кровоподтёками синяки, Охотник не чувствовал ничего, кроме разочарования и отвращения.       И дело было даже не в том, что девушка не оправдала его ожиданий — совсем наоборот, блондинка была замечательная, терпеливая, отвечающая на любую его жестокость нежностью, а не слезами…       И всё-таки она бы ни за что не смогла полюбить его — озверевший от спирта Охотник это понимал и, будто бы в отместку, обходился с ней так остервенело, как только мог, не давая девушке ни поблажек, ни времени, чтобы перевести дыхание.       До самого конца он не обращал внимания ни на её вызванные болью крики, ни на руки, сжатые его широкой кистью над головой и от того затёкшие; зато когда всё было кончено и Хантер наконец отстранился от бившегося крупной дрожью тела, он наконец сообразил, что искал совсем не то тепло…       Теперь он снова шёл по платформе, меж гомонящих людей, лающих собак, плачущих детей и разноцветных огней, окутавших плотным туманом весь Китай-город, и снова не видел перед собой ничего.       Лишь тупая боль, плотной занозой застрявшая где-то глубоко в сердце, и без того уже бьющимся из последних сил, была его постоянным спутником.       В его жизни не было ни любви, ни нежности, ни ласки — была лишь война и те двадцать лет, что бригадир проспал с винтовкой под боком вместо жены.       Он заслужил славу палача и убийцы, человека, которого способен обидеть один лишь дьявол — однако никогда не заслуживал той бескорыстной любви и болезненной привязанности, какие его подчинённым дарили их жёны и девушки за плотными брезентовыми завесами.       — Ой! — внезапный вскрик и последующее за ним недовольное бурчание выдернули Охотника из своих мыслей.       Затуманенными спиртом глазами он поискал вокруг себя обиженно ворчащий предмет, но, так никого и не увидев, двинулся дальше, через шаг оступился и, чуть было не повалившись на пол, опёрся на что-то живое и смеющееся, скользнув пальцами по мягким волнистым волосам.       — Ты где успел так наклюкаться? — кудрявое создание расхохоталась под его рукой и, подхватив бригадира за талию, потащило к палаткам.       Однако Полина, не рассчитав веса Охотника, согнулась под ним и захрипела, но всё-таки упрямо продолжила идти, поддерживая едва волочившего ноги мужчину.       — Вот, пусти козла в огород — он и рад стараться! — хихикала девушка, ловя на себе сочувственные взгляды прохожих — наверняка подумали, что мужа с попойки тащит.       Хантер попытался было ей возразить что-то, однако язык его перестал слушаться уже после первой бутылки, и все доводы бригадира слились в невразумительное бормотание.       — Бу-бу-бу! — передразнила его Полина и, сменив тон с ехидного на сочувственный, продолжила. — Где ж ты пропадал целый день?.. И не ел ничего, горемыка… Сядь вот, перекуси… Да куда ж ты помимо цинки садишься-то?! Господи, дал Бог мужика…       И, из последних сил направляя Охотника в нужную сторону, девушка усадила наконец его непривычно податливое, будто сделанное из пластилина, а не из стали, тело на страдальчески скрипнувшую под ним цинку.       — Сама-то где была, а, рыжая? — заплетающимся языком проговорил мужчина. — Не дай Боже со станции хоть шаг шагнула — я тебе три ночи в дозо…       — Да здесь я была, здесь, — отмахнулась от него Полина, раскладывая ещё горячую кашу по тарелкам — себе и бригадиру. — Ужин твой от Семёна стерегла, а то сожрёт ведь и не подавится! А ты… А ты-то где был?       — Не твое дело, — сухо отрезал Хантер и, несмотря на то что был в доску пьян, отметил, что Павлова почему-то без него есть не стала — дождалась девчонка его прихода.       Полина обиженно взглянула на него, надув губы, как пятилетний ребенок, и, выудив из голенища сапога нож, воткнула остриё в крышку консервной банки, принявшись постукивать по рукояти.       Сил девушки сладить с жестяной банкой не хватило — Полина всем весом налегла на нож, и тот, предательски соскользнув с металла, пропахал глубокую борозду в её ладони. Девушка вскрикнула и, выронив и банку, и нож, прижала набухающую кровью ладонь к губам.       — Вот ни черта ты не умеешь, Павлова, — лениво усмехнулся бригадир, смотря на свою подопечную окосевшими от спирта глазами. Он схватил круглую баночку рыбных консервов, исцарапанную попытками девушки открыть её, одним рубленым движением вогнал лезвие внутрь и, проведя им по кругу, сломал наконец крышку.       Так они, сидя друг у друга под боком, голодные и уставшие, разделались со своим полночным ужином меньше чем за минуту — полкастрюли каши и баночки рыбных консервов с Рижской, поедаемых вприкуску с местным серым хлебом, как будто и не бывало.       — Курить хочешь? — осторожно осведомилась Полина, гадая, в какую крайность на этот раз впадёт Охотник — примется ворчать о вреде курения или же промолчит?..       Хантер сухо усмехнулся и медленно, будто в замедленной съёмке, коснулся кончиками пальцев ладошки Полины, вытянув из неё предложенную самокрутку — у девушки перехватило дыхание, едва Охотник коснулся её руки, и по спине пробежал будоражащий холодок.       Павлова покраснела и опустила глаза, не в силах встретиться с теми, что сейчас оглядывали её лицо — чёрными и непроницаемыми, горящими недобрым дьявольским огоньком.       — Прикурить дай, — приказал Охотник, наклонившись к девушке вплотную.       И, едва самокрутка затлела, мужчина, с наслаждением прикрыв глаза, впустил в лёгкие сизый табачный дым.       — Спать бы ты шёл, бригадир… — смущённо отозвалась Полина, всё ещё чувствующая прикосновение Хантера на своих пальцах, которые тут же поспешила спрятать в рукав потрёпанной кожаной куртки.       На её удивление, мужчина повиновался, и через несколько минут девушка стаскивала с развалившегося поперек палатки Охотника его тяжёлые сапоги.       Хантер, не отрываясь, смотрел на неё, а Полина гадала, почему тот, находившийся в крайне коматозном состоянии, до сих пор не забылся сном.       — Подойди сюда, — отчеканил бригадир тоном, не терпящим возражений.       Павлова, не дыша то ли от страха, то ли от того, что уже успела себе нафантазировать, осторожно опустилась на колени и подобралась к нему.       Он смотрел на неё очень странно — не как обычно, с жёстким сухим блеском в глазах, а как-то рассеянно… И даже немного грустно.       А потом больно — Полина даже закричала — схватил за шею и резко притянул к себе так, что девушка оказалась лежащей на его широкой сильной груди в опасной близости от парализованного страшными лиловыми шрамами лица мужчины.       Лица, пугающего своим уродством.       Тяжёлые руки бригадира не спеша скользнули по дрожащим от страха плечам Полины и, задержавшись дольше положенного на талии, решили на ней и сомкнуться.       Сердце девушки перестало биться, и она, до смерти напуганная, как маленький бестолковый зверёк в когтях хищника, уверенного в своём превосходстве, закрыла глаза, покорно предоставив себя Охотнику.       Быть в руках Хантера, напоминающих больше цепкие плети, было равносильно стоянию по горло в ледяной воде — по крайней мере, так казалось девушке, когда руки эти заставили её послушно прогнуться в спине.       Девушка глаз не открывала. Лишь чувствовала только на своей щеке горячее дыхание бригадира.       А потом она ощутила ещё что-то — быстрое, лёгкое, едва уловимое… Полине показалось, будто по её губам провели листом наждачной бумаги.       Однако едва поняв, что происходит, девушка судорожно выдохнула.       Охотник целовал её — не помнящий себя, суровый и грозный головорез в пьяном бреду легко и быстро касался своими колючими, обожжёнными радиационным ветром губами дрожащих влажных губ Полины, чьи узкие плечи, легко помещающиеся в ладони мужчины, постепенно расслаблялись до тех пор, пока девушка в изнеможении не рухнула ему на грудь.       Тогда Хантер, отстранившись, приоткрыл один глаз и ехидно взглянул на свою подопечную — та была не в состоянии поднять веки и лишь прикрывала кончиками пальцев горящие после поцелуя губы.       Он вдруг понял, какое тепло искал.       И что всё это время ему было так нужно.       И едва это осознание пришло к нему, как Охотник, одной рукой крепко сжав волосы в кулак на затылке Полины, а свободной подмяв её под себя, лихорадочно и горячо принялся целовать её, требовательно сжимая солёные от выступившей на них крови губы девушки своими собственными.       Он без зазрения совести ласкал Полину, которая, словно крошечная невесомая птичка, была прижата всем весом его тела к полу, едва уловимо сжимал зубами кожу нежной шеи и замирал на ней как можно дольше, добиваясь ответного, робкого и диковатого поцелуя девушки.