На запад от Октября

      В палатке царил уютный, почти домашний полумрак — только через откинутый полог внутрь проникали тёплые струи воздуха и мягкий оранжевый свет от потрескивающего прямо перед входом костра.       Сил Охотника, измученного и физически, и морально поистине жуткой вылазкой на поверхность хватило лишь на азартный, неправильный и неравный поцелуй, и бригадир, едва добившись ответного робкого, но оттого не менее прекрасного поцелуя Полины, пьяно оглядел её лицо и, не в силах больше сопротивляться нечеловеческой усталости, забылся крепким сном, уронив голову девушке на грудь.       Полина лежала, прижатая к щеке Хантера, точно подушка, и от страха и смущения, накативших на неё душной, оставляющей алый румянец на щеках волной, не могла не то что пошевелиться — вздохнуть лишний раз.       Она чувствовала его спокойное ровное дыхание и не могла поверить в реальность происходящего.       Охотник поцеловал её.       Холодный и жёсткий, отстранённый, озлобленный на всех человек, флегматично убивающий любого, кто только вздумает встать на его пути, способный своей грубой животной силой заставить её, маленькую и глупую девочку, делать всё, что только ему заблагорассудится… Просто поцеловал её.       Полина куда более вероятно поверила бы в то, что бригадир может её изнасиловать.       Но в невинный поцелуй, не сопровождавшийся попытками сорвать плотно прилегающий к бёдрам девушки ремень — едва ли.       Внезапно Охотник сурово сдвинул брови и сдавленно застонал, еле слышно что-то произнося одними губами.       Полина хихикнула — она не думала, что этому жуткому, устрашающему одним своим видом человеку тоже снятся сны.       И, судя по глубокой морщинке, залёгшей на высоком лбу бригадира, сны эти были не из приятных…       Тогда девушка, затаив дыхание, ласково коснулась тёплыми подушечками пальцев изуродованного лиловым шрамом виска Хантера. Стянутый, широкий, белый по краям, шрам этот тянулся с лица — от рта до уха, минуя чудом сохранившийся, однако так до конца и не закрывающийся глаз.       Полина осторожно провела пальцами по шероховатой неровной коже Охотника — и тут же отдёрнула руку как ошпаренная, боясь причинить боль человеку, которого любила всем сердцем.       Она и сама не понимала, когда только успела так привязаться к сухарю-бригадиру и с каких пор девушке стала сквозь уродство видеться красота на его угрюмом властном лице.       Даже сейчас Полина, поглаживая крошечной тёплой ладошкой его обритую, штопаную-перештопаную голову и разглядывая широкое скуластое лицо, на котором застыло выражение затравленности и смертельной усталости, видела в Хантере совсем не безобразное чудовище — шрамами и увечьями Павлову было не испугать.       Она смотрела сквозь перепахавшие лицо бригадира лиловые рубцы и видела белый чуть тронутый тонкими морщинами лоб, чёрные густые брови и пушистые длинные ресницы, подрагивающие от дыхания Охотника, крупный нос с небольшой горбинкой — и все эти резкие, но однозначно приятные черты лица заставляли сердце девушки трепетно вздрагивать.       Мужчина не пошевелился.       Тогда Полина, раззадоренная нечестной игрой, начатой Хантером, нежно коснулась ладонью его щеки — всё равно пьяный в доску бригадир на утро ничего не вспомнит.       Полина чувствовала, как её кожа — мягкая и тёплая, касается раскалённой, словно края металлической бочки, в которой бушевало пламя костра, кожи мужчины, соскальзывая то и дело на его колючую небритую щёку и сильную бычью шею, испещрённую, как и лицо, глубокими бордовыми полосами.       Она прикасалась к каждой из них, гладила дрожащими от волнения и любви кончиками пальцев, стараясь забрать всю ту боль, что они принесли её любимому человеку, себе.       А потом, осмелев в конец, едва ощутимо, пробираясь сквозь тягучую темноту ещё горящими после терпкого, пахнущего табаком и спиртом поцелуя губами прильнула к шее Охотника и, будто извиняясь за кем-то причинённые ему страдания, принялась покрывать лицо мужчины короткими мягкими поцелуями.       На её груди, объятый лаской и человеческим теплом, словно притворившийся медвежонком лютый зверь, спал убийца.       Однако Полина совершенно не сопротивлялась этому.

***

      Открыв глаза, он не понял сразу, где находится — настолько смазанным казалось пространство перед ним.       В груди образовался твёрдый упругий ком, не дававший Охотнику вздохнуть — мужчина поднялся со спальника и, опёршись руками о пол, принялся судорожно глотать воздух.       Каждый вздох будто резал лёгкие — воздух почему-то оказался острым и колючим, подобно острию ножа.       Бригадир закашлялся и схватился за приклад винтовки так крепко, что на напряжённых руках его проступили голубоватые прожилки вен.       От нечеловеческой боли, гнездившейся где-то глубоко в груди, перед глазами заплясали золотисто-оранжевые искры.       Охотник знал, что ему будет плохо — по крайней мере, ещё ни одна вылазка не обходилась без головокружений и налитых кровью глаз.       Но он и представить не мог, что настолько: режущая боль в груди, сопровождаемая кашлем с кровью и онемевшими конечностями — всё это происходило с ним впервые.       Бригадир решил не обращать на такие пустяки внимания. Мужчина утёр рукавом перепачканные кровью губы, поднялся и, едва волоча ноги и прячась от холода в плащ, побрёл к костру.       Охотник был окутан полудрёмой и, к удивлению для самого себя, каким-то мягким невесомым чувством — стёршееся за ночь приятное воспоминание постепенно вытесняло боль из его груди.       Он не мог понять, что вчера произошло и почему это событие заставило отдававшие свинцовой тяжестью мысли о пахнущей гарью и порохом вылазке на поверхность раствориться и померкнуть в его сознании…       — Ты так без завтрака останешься, бригадир! — как будто издалека прозвучал чей-то хохочущий хриплый голос.       Хантер устало кивнул Фарратовичу, приняв из его рук металлическую миску с похлебкой.       Он не чувствовал ни вкуса, ни запаха. Тепло костра его тоже не грело.       Охотник сидел, бессмысленно уставившись на разгоревшийся из искры небольшой костерок, и чувствовал, как узел, завязавшийся ещё со вчера в его желудке потихоньку развязывается, а дышать становится куда легче.       — Ну, как там? — осторожно поинтересовался Фарратович, подсаживаясь на цинку к бригадиру. — Наверху?       — Всё так же, — сухо отрезал тот, явно давая башкиру понять, что разговор окончен.       Но Фарратович не сдавался:       — Нашёл шайтанов-то своих? Страшные небось!..       — Нашёл. Страшные, — отстранённо пожал плечами Хантер, для которого оставалось загадкой, как башкир умудряется хлебать суп и тараторить одновременно.       — Да, народила Земля уродцев… — согласился Фарратович таким тоном, будто и сам этих чертей видел. — Чего и говорить — сами люди виноваты!.. Вот сами теперь и расхлёбываем…       — На Тушинскую пойду. В следующую пятницу. Крайний срок — четыре дня. Если до того не вернусь… — хрипло отрезал бригадир и прервался на середине фразы.       Фарратович раскрыл было рот от удивления, однако возмущение, рвавшееся из его груди неудержимым потоком, заставило его снова заговорить:       — С ума сошёл, Охотник? Ты б ещё на чёрных с голыми руками пошёл! Не сладишь с ними один…       Хантер взглянул на него с жёстким сухим блеском в глазах.       — Я последышей за собой не вожу, — равнодушно отозвался тот.       — Ты давай тут не это… Того самого… — Фарратович грохнул миской о цинку и принялся размахивать руками, подбирая слова. — Мы люди не гордые! Поможем чем сможем, да и тебе с нами будет сподручнее… Только вот…       Башкир вдруг умолк и смерил Охотника озорным, точь-в-точь как у подростка, взглядом.       — …Только вот гляди, как бы хвостик твой за нами не увязался, — тихо рассмеялся Фарратович. — Она ж ждёт этого, как порох огня. Неугомонная девчонка, да и что с неё взять — двадцать лет, ума нет. Зато фантазии!..       Башкир снова рассмеялся и взглянул куда-то далеко вперёд, поверх толпящихся у торговых лотков голов.       Хантер проследил за его взглядом и среди толпы заметил высокую, несуразную, понурившую плечи фигурку с копной лохматых, рыжих, как огонь, торчащих во все стороны волос.       — Она ж как за папкой за тобой бегает… Всё гляжу на неё, куда ты — туда и она. Спать одна не ложится, как ужинать — всегда тебя дожидается, — продолжал Фарратович.       Девушка стояла за мраморной колонной и чуть касалась пальцами холодного гранита — судя по всему, Павлова вертелась там уже давно, пытаясь выхватить, как воровка, из разговора Фарратовича и бригадира что-нибудь интересное.       И, судя по всему, девушка определённо что-то услышала.       Охотник удивлённо приподнял бровь — нет, в том, что Павлова не упустит шанс послушать о его вылазке, притаившись где-нибудь неподалёку, он даже не сомневался. Его настораживало другое.       Её лицо.       Бригадир ожидал увидеть нахальную, как у пацана-хулигана, гримасу, однако лицо девушки было нездорово бледным и напуганным, с залёгшими под глазами чёрными тенями.       Хантер смотрел на неё в упор, будто удерживая тяжёлым холодным взглядом на месте, и, к его удивлению, девушка и впрямь не шелохнулась.       Она стояла, молчаливая и неподвижная, объятая сизым прокуренным воздухом, точно призрак, и смотрела на него с тоской и горечью во взгляде, словно умоляя не ступать навстречу собственной смерти.       Охотник едва заметно покачал головой.       Полина сурово сдвинула брови и кивнула.       А потом, отняв дрожащую руку от колонны, прижала её к сердцу.       Так, будто это что-то значило.       Хантер устало прикрыл глаза. А когда снова открыл их, девушка, словно маленькая невесомая птичка, уже исчезла.