На запад от Октября

      Охотник вошёл в палатку и замер как вкопанный на пороге.       Здравый смысл, последние несколько часов тревожно колотивший в набат в его голове был миллион раз прав — нечего было девчонку за собой тащить, помрёт ещё по пути, или испугается, или заплутает… А бригадиру надлежало сдать её Черкасову целой и, по возможности, невредимой.       Охотник, сжимавший в одной руке серую толстую кофту с капюшоном, а в другой химзу, бросил взгляд на дремавшую у его ног Павлову.       Девчонка, как она делала всегда (и, насколько казалось Хантеру, — очень нахально), дремала, завернувшись с головой в его плащ, так, что только рыжая кудрявая макушка торчала поверх складок — чёрная грубая кожа плаща полностью схоронила в себе свернувшуюся клубочком фигурку с медленно вздымающейся грудью и сжатыми в кулачки крошечными ладонями.       Охотнику очень не хотелось будить её — слишком уж умиротворённо это неугомонное создание сейчас выглядело.       А главное — оно молчало.       Но бригадир уже всё для себя решил. Он нуждался в ней. По крайней мере, сегодня.       — Вставай, — сухо приказал мужчина и потрепал девушку за плечо. — Павлова, хорош спать!       Полина пробурчала что-то невразумительное и, страдальчески застонав, перевернулась на другой бок в надежде, что Охотник оставит её в покое.       Хантер усмехнулся и присел рядом — разбудить девчонку будет не так-то просто, и он об этом знал.       — Давай, поднимайся. Эй… — под её приглушённое ворчание бригадир резко скинул с плеч девушки плащ, однако Полина упрямо продолжала цепляться за него.       — М-м-м… Отстань, — медленно и тихо проговорила она, потирая маленькими кулачками глаза. — Чего не спишь? В такую рань…       — Ты нужна мне, — отчеканил мужчина тоном, не терпящим возражений. Будто приказ отдавал. И, поймав на себе удивлённый и смущённый Полин взгляд, добавил, — сейчас же.       Девочка сонно смотрела на него — веки её то и дело слабо опускались, пушистые ресницы подрагивали в такт дыханию, на розовых, ещё тёплых ото сна щеках залегли тонкие полосы, оставленные складками брезентовой ткани рюкзака, который Полина использовала вместо подушки, а рыжие кудряшки были растрёпаны самым кошмарным образом — и от этого в душе старого Охотника медленно, но неотвратимо принялось разгораться какое-то тёплое, давным-давно забытое чувство, как Хантер ни гнал его.       Привыкать к этой девушке было верхом глупости и безрассудства, хотя бы потому что привязанность в той реальности, которая каждое утро принимала и его, и Павлову в свои холодные сумрачные объятия, означала смерть.       Малейшая жалость и промедление — смерть.       Любовь — смерть.       Здесь выживали только в одиночку, перегрызая друг другу глотки. Никак не по двое, и уж тем более — не компанией.       Здесь каждый был сам за себя.       Каждый отвечал сам себя.       Выживал сам.       Тащить до ближайшего госпиталя, пытаясь сохранить жизнь, вырывать из когтистых лап смерти одного — непременно означало смерть другого.       Любить кого-то здесь, в метро, было себе дороже.       Привязываться — означало добровольно разбить своё сердце чьей-то внезапной смертью.       По крайней мере, так считал Хантер.       И всё-таки тянулся к Полине.       Он смотрел на неё и гадал, когда только успел так прирасти к ней, притесаться: признаться честно, с Павловой ему было куда легче — как минимум, девчонка избавляла его от ранее ежедневной и порядком осточертевшей потребности выдумывать себе завтрак, обед и ужин, а в более долгосрочной перспективе она вполне могла бы стать его… Его… Помощницей? Сестрой по оружию?       Вполне — малышка была талантливая и сообразительная, не чета всякому бабью со станции.       Только вот жаль её было — в силу молодости, весёлого нрава и общей бестолковости не понимала девочка, на что обрекала себя. На существование с ним — убийцей и головорезом — бок о бок?       На кочевую, почти цыганскую, жизнь — такую маленькую, что всю её, заключавшуюся в двух-трёх свитерах, нескольких сменных магазинах и Стечкине, можно было унести с собой в рюкзаке на другой конец в метро?       Хантер наблюдал за девушкой.       Она натягивала через голову тёплую, принесённую им кофту, запуталась в рукавах, крепко выматерились, а потом собрала короткие непослушные волосы в маленький кудрявый хвостик на затылке и, хихикая, взглянула на него.       Охотник усмехнулся — Павлова вполне могла быть его дочкой, будь она на пару лет младше. Так же, наверное, тёрлась бы где-то рядом, таскалась следом в ходки, ступая по его следам лёгкой бесшумной тенью… И действительно, почему он не завёл детей с какой-нибудь женщиной? Хотя бы ради того, чтобы иметь рядом с собой кого-то вроде Полины — такого же беспрерывно хохочущего ребёнка, полного энтузиазма, жажды приключений на свою голову, сладкоежку и любителя страшных сказок на ночь…       — Ты чего так на меня смотришь?.. — разочарованно сказала девушка, прячась в не по размеру широкой химзе. — Я делаю что-то неправильно?.. Я опять…       — Нет, — тихо ответил бригадир, затянув на талии девушки поверх химзы широкий кожаный ремень с армейской бляшкой. И, помолчав немного, зачем-то повторил. — Нет.       Полина просияла так, будто Охотник сделал ей комплимент, и натянула на голову противогаз.       — Я готова! — просипела она сквозь фильтры. — Выходим!

***

      Спящий ковыль, гнездившийся теперь на проражавевших балках, раскрошенных бетонных плитах и других обломках прошлой, давным-давно забытой жизни, словно гипнотизировал Полину.       Она смотрела на него и не могла понять — какой он? Мягкий, холодный, гладкий или шероховатый — на вид определить было сложно, а потому Павлова решила, что он влажный и тёплый, точь-в-точь как колышущаяся от движений погруженного в неё тела горячая вода в ванной.       Девушка украдкой взглянула на бригадира — тот стоял к ней спиной и сверялся с картой, а значит, у неё было несколько секунд, чтобы узнать…       Рука в химзащитной перчатке потянулась было к зарослям ковыля, как вдруг откуда-то сверху, изменённый до неузнаваемости фильтрами противогаза, прогремел голос Хантера:       — Идиотка!       Полина замерла на мгновение, не сводя с мужчины взгляда, а затем резко потянулась вперёд, пропустив между пальцами волны серебристого от инея ковыля.       К её удивлению, даже через толстую перчатку чувствовалось, какой он сухой и жёсткий, и уж точно ничем не напоминающий воду.       Охотник больно схватил её за руку.       — Прости… — едва слышно проговорила девушка. — Прости, я…       Мужчина угрожающе склонился над ней. Полина зажмурилась. Сейчас ей определённо влетит за её несдержанное любопытство — как-никак, бригадирские приказы не обсуждались, а она уже успела ослушаться его. Дважды. И это всего за полтора часа пребывания на поверхности.       — Если тебе что-то интересно — спроси об этом меня, — неожиданно спокойно прохрипел тот. — А если б тебе руку оторвало? Мало ли, что в этих зарослях… Так и ходила бы с культей, а, Павлова?       — Ага, — просипела девушка сквозь фильтры противогаза и хихикнула.       Хантер не ответил, однако Полина чувствовала, что он, вопреки её ожиданиям и здравому смыслу, почему-то не злится.       «Надеюсь, не потому что он предвкушает мою скорую смерть…» — внезапно подумалось девушке. Павлова поёжилась — спросонья она даже не спросила, куда и зачем бригадир её тащит, а сейчас был не самый лучший момент узнавать.       Услышав вой диких собак, Полине стало не по себе — девушка вздрогнула и замерла, держа палец на спусковом крючке Стечкина, а бригадир, стащив противогаз и принявшись принюхиваться, подёргивая, как зверь, разорванной ноздрёй, медленно потянул с плеча винтовку, старясь не спровоцировать невидимого врага.       — Наверх, — едва слышно скомандовал тот перепуганной девчонке.       Полина поняла его без объяснений. Чуть склонив голову вбок, медленно и плавно, девушка принялась вслепую, щупая подошвами сапог груду бетона, пятиться назад.       Охотник, чьи мышцы, казалось, сжались в пружину, точь-в-точь как у твари перед прыжком, продолжал стоять, не двигаясь.       Полина, оступившись и чуть было не потеряв равновесие, присела, нащупала руками раскрошенные временем и радиацией ледяные ступени и на корточках, не спуская взгляда с Хантера и обхватывающей его тугим кольцом бурой рычащей массы, неслышно выплывающей на небольшую полянку из леса, принялась ползти вверх.       И ровно в этот момент казавшаяся до того однородной скулящая шерстяная субстанция с леденящим жилы воем бросилась на Охотника.       — Наверх! Быстро! — повторил свой приказ мужчина прежде чем подстрелил из винтовки первого пса, оскалившего клыки со стекающей по ним густой молочно-белой пеной.       И девушка побежала.       Она ворвалась в первую же попавшуюся квартиру — благо, петли на двери проржавели настолько, что без труда поддались её крепким, пусть и маленьким, рукам — и, сшибая на своём пути стулья и коробки, разбросанные здесь как попало, подбежала к окну.       Бригадир отстреливал подступавших всё ближе и ближе собак одну за другой, разбрасывая лохматые, вымазанные кровью и пеной трупы по всей поляне.       Но Хантер, несмотря на его нечеловеческую силу и меткую, как у снайпера, стрельбу, всё же был один.       Почти.       Полина бросила противогаз и перчатки себе под ноги и выудила из приложенной к её химзе руками Охотника подплечной кобуры Стечкин — бояться ей было всё равно нечего.       «Хреново стреляешь, Павлова…» — пронеслись в её голове сказанные Хантером пару месяцев тому назад слова.       — Не правда, — пробубнила себе под нос Полина и упёрлась локтями в подоконник.       Сердце её колотилось как бешеное, и стук его заглушал захлёбывающийся лай и скулёж, доносившиеся снизу.       Девушка задержала дыхание.       Сердце принялось стучать чуть медленней.       Павлова прицелилась в собаку и, резко выдохнув, сняла её одним выстрелом.       Пёс заскулил, кувыркнулся в воздухе и шлёпнулся, недвижимый, Хантеру под ноги. Девушка усмехнулась — бригадир наверняка оценит её работу. Правда, чуть позже.       Однако волна собак меньше не становилась, наоборот — рассвирепевшая стая словно увеличивалась в размерах, не давая сталкеру возможности отстреливаться.       Тогда Охотник ловко выхватил из завязанного петлёй на его запястье ремешка — самодельных ножен — длинный клинок с широким лезвием и принялся остервенело кромсать кидавшихся на него расплодившихся до невозможности тварей.       Полина взвизгнула и закрыла лицо руками — в затылок бригадира готовы были впиться острыми как бритва зубами сразу два пса, однако когда девушка, в ожидании худшего, снова открыла глаза, твари уже лежали на полянке выпотрошенными.       Полина аж рот раскрыла — Охотник, рыча проклятия и размахивая ножом, раскидывал тварей так, будто они были не мутантами, а плюшевыми зайцами.       Меткими и чёткими выстрелами в голову снимая из своего укрытия собак одну за одной, девушка даже почувствовала гордость за своего бригадира — не каждый отряд мог бы таким похвастаться! Правда, длилось это чувство недолго…       Что-то больно влетело ей в затылок — Павлова охнула и, грохнув глушителем Стечкина о бетон, с рваным вздохом опустилась на колени.       — Ну-ка, рыжий, сгребай хабар пока я тебя не… Блоха, мать твою! Это баба! Блоха! — просипел чей-то молодой незнакомый голос сверху. — Гляди… Точно говорю, баба!       — Пить надо… Меньше… — протянул ленивый надменный голос. — Тебе уже везде одни бабы мерещатся!       Обладатель молодого голоса глухо заржал над ней, и девушка, наконец, сквозь рассеившуюся тёмную пелену разглядела его: несмотря на то, что парень был высоким и чрезмерно худым, он всё равно превосходил Полину в силе — виной тому были широкие развитые плечи.       — Пусть хабар гонит. Делить будем, — отстранённо донеслось из глубины комнаты.       Павлова только сейчас почему-то заметила, что обои в комнате точь-в-точь как в кабинете Черкасова: с длинными, от потолка до пола толстыми, вертикальными, тёмно-зелёными полосами и одной — золотистой и тонкой — посередине.       — А её как делить будем? — громко заржал парень — явно хорохорился. — Я чур первый!       Собеседник его сморщил толстую, ленивую, под стать голосу, чисто выбритую рожу:       — Да я после тебя никогда девушку не возьму… Тоже мне! Нашёл товарища! Да ты, может, заразный какой…       — Да брось, Блоха! Мы ж всегда с тобой поровну делили… — отозвался довольный находкой парень. И, почувствовав, как жертва выворачивается из его цепкой хватки, прикрикнул. — А ну стоять! Далеко собралась?       — Отпусти! — прошипела Полина, злобно озираясь по сторонам. — Отпусти, а не то…       — А не то что, рыженькая? Что? — наигранно пролепетал худой и блаженно закатил глаза, словно призывая небо в свидетели. — Укусишь меня?       Парень подошёл к ней вплотную, и, попятившаяся от маячивший перед лицом ширинки худого Полина упёрлась лопатками в холодную, развороченную взрывом стену, проклиная его.       — Гляди, а то и впрямь укусит, — цинично фыркнул из угла Блоха. — Без яиц останешься.       Худой не успел ни сказать ничего, ни сделать — рассвирепевшая от такой наглости Павлова, воспользовавшись тем, что её мучитель отвлёкся на реплики своего компаньона, с хрустом вывернула ему запястье и, выпрямившись во весь рост, саданула парню тяжёлым армейским сапогом в грудь.       Тот пошатнулся и засипел — явно не ожидал такой прыти от девушки, которую он почти беспрепятственно оглушил прикладом.       Однако Полина могла бы дать сто очков форы в быстроте реакции своему сопернику — девушка, ощерившись, словно кошка, уже вскочила на окно, прихватив с собой Стечкин и противогаз. Обезумевшая от страха и отвращения, она пальнула по комнате очередью, не разбирая, куда стреляет — мужчины взвыли. Блоха схватился за кровоточащее плечо, а худой… Полине даже не хотелось оборачиваться и смотреть, что она прострелила ему.       Забыв об осторожности, гонимая ужасом, с мутными от слёз глазами, девушка рванула с подоконника второго этажа прочь.       Вниз.       В самую гущу накинувшейся на бригадира своры жадных до крови, озлобленных мутантов, питающихся страхом не хуже человеческой плоти.       Лодыжка неприятно хрустнула, и девушка, не удержавшись на ногах, взвизгнула и повалилась на мокрый от крови бетон.       — Какого хрена ты здесь… — услышала она знакомое недовольное рычание… Но такое родное! Полина мигом успокоилась. По крайней мере, если уж умирать, то здесь, рядом с Охотником, будучи разорванной стаей диких собак, а не изнасилованной в поросших плесенью катакомбах — почему-то это было единственное, о чём девушка могла думать в тот момент.       Внезапно откуда-то с периферии, будто бы чуя добычу более слабую и гораздо менее яростно сопротивляющуюся, истошно воя и брызжа слюной, на Полину рвануло огромное медведеподобное создание.       Крупный, косматый, со свисающими со лба и подбородка сальными, насквозь пропитанными трупным запахом прядями и налитыми кровью глазами пёс бросился на девушку, тянувшуюся за отброшенным при падении в сторону Стечкиным.       Полина, перекатившаяся на живот, только успела закрыть руками голову — в следующую же секунду тварь вцепилась девушке в волосы и поволокла её, цепляющуюся пальцами без перчаток за разбросанные на земле гравий и осколки, прочь.       Не желающая так просто мириться со своей судьбой, она брыкалась и кричала, пытаясь вырваться из сомкнувшихся на ней мёртвой хваткой собачьих челюстей — однако бой Полины был заранее проигран.       Он заметил это слишком поздно — лишь только когда половина стаи, учуяв кровь и страх в катакомбах, давя друг друга и рыча, рванули в подъезд, в погоне за гораздо более лёгкой, чем Хантер, добычей — псы всегда отступали, стоило только дать им должный отпор.       Ещё до того, как Охотник обернулся, он понял, что произошло. А потом, не теряя ни секунды, рванул к кромке леса, руководимый собственным — почти звериным — чутьём.       Здесь он и нашёл её — лежащий неподвижно, вымазанный землёй и кровью небольшой комочек, который трепали пять или шесть псов из своры.       Собак стоило лишь припугнуть ножом — и те, порастеряв в одиночку всю смелость, фырча и повизгивая, поспешили скрыться среди колючих, обросших плющом, хлещущих их по уродливым тупоносым мордам деревьев.       Бригадир опустился на колени и аккуратно перевернул девушку с живота на спину. Она смотрела в серое низкое небо не мигая, а по щеке её текла горячая алая струйка крови.       Он склонился над ней почти вплотную — и облегчённо выдохнул, как только почувствовал тепло её дрожащих губ рядом и едва уловимое, сбивчивое дыхание.       Живая.       А большего Хантеру и не нужно было.       Подхватив Стечкин и водрузив свою трофейную винтовку вместе с двумя рюкзаками на плечо, Охотник сгрёб Полину в охапку, поднял её так легко, будто девушка совсем ничего не весила, и широкими быстрыми шагами зашагал в противоположную от леса сторону, унося свою полумёртвую подопечную далеко в поле.       Он чувствовал, как Павлова, сейчас казавшаяся ему совсем ещё ребёнком, прижималась окровавленным лбом к его шее, время от времени судорожно вздрагивая.       Затылок жгло и щипало — горячие слёзы девочки, вперемешку с щекотавшими грубую кожу бригадира ярко-красными струйками крови, стекали вниз, под химзу, за ворот свитера.       — Тошнит? — хрипло спросил он, не сводя глаз с показавшейся впереди лесопосадки. Только бы дотянуть девчонку до туда живой.       Полина не отвечала. Изредка лишь всхлипывала.       — Терпи, казак, — проговорил Охотник, обращаясь не то к девушке, не то к самому себе. — Атаманом будешь.       — …Бригадиром, — внезапно подала голос Павлова. Тихо так, слабо.       — Что? — переспросил мужчина скорее для того, чтобы немного расшевелить её, чем потому, что его действительно волновало несвязное бормотание девочки.       — Бригадиром, говорю, будешь, — гораздо увереннее, но всё так же тихо прошептала Полина — видимо, сил на свои обычные шутки или громогласные заявления у неё всё ещё не хватало. — Так лучше звучит. И куда более правдоподобно.       — Будь по твоему, — усмехнулся Хантер.       — А кто такие… Каза́ки? — спросила она, поудобнее укладывая голову на плечо мужчины.       У того отлегло от сердца — Павлова потихоньку приходила в себя, впадая в своё обычное разговорчивые настроение.       — Казаки́, — поправил ее Охотник. — Ну, дядьки такие, ряженые… На конях с шашками скачут. Поняла?       — На конях… — задумчиво повторила девочка, не отрывая взгляда от неба. — Тогда поняла…       Бригадир сильно сомневался в том, что его подопечная вообще представляла, кто такие казаки, но пояснять ещё раз не стал — они уже почти пришли.       Высокие, прямые сосны обступали их всё чаще, совсем заслоняя своими ветвистыми кронами небо, оставляя на обозрение запрокинувшей голову Павловой лишь крошечные его кусочки.       — Голубое… — прошептала девушка на ухо Охотнику, и с губ её сорвался едва слышный стон — видимо, хорошо собаки её потрепали.       Хантер поднял глаза — действительно, небо из серого окрасилось в нежно-голубой цвет, а покрытые терпко пахнущей зелёной хвоей ветви просеивали сквозь себя не по-осеннему тёплые солнечные лучи…       Он прижал голову девушки ладонью к собственной широкой груди. Между пальцами бригадира едва ощутимо скользнули мягкие волнистые пряди — это почему-то вызвало приятный холодок, пробежавшей по его затылку. Мужчина тряхнул головой, стараясь не обращать на глупости внимания, и раздражённо просипел:       — Отвернись. Глаза сожжёшь.       Охотник мысленно поблагодарил Черкасова, что тот подсунул ему в подчинённые девчонку — тащить её, раненую, было не тяжелее, чем набитый хабаром рюкзак.       — Соберись, Павлова, бравые солдаты так себя не ведут, — обратился он к Полине, которая, растеряв остаток сил по дороге, уже перестала цепляться за шею Хантера и медленно сползала по его плечу.       — Я не бравый солдат, — едва шевеля обескровленными губами проговорила та. — С чего ты вообще…       — Мне виднее, — сухо перебил её бригадир, и следом за его отрывистой фразой страдальчески заскрипели петли.       Полина не шелохнулась. Она чувствовала, как её положили на что-то мягкое, как затрещали дрова — точь-в-точь, как дома, когда мама Рита перед ужином разжигала костёр, чтобы вскипятить сразу много воды, — как в помещении стало значительно теплее, как щёлкнула бляшка её ремня и, наконец, как сильные крепкие руки с шероховатыми ладонями начали стаскивать с неё химзу, поддели аккуратно свитер и принялись расстёгивать молнию на брюках.       — Нет, — тихо всхлипнула она, чувствуя, как плотная ткань штанов, съезжает по округлым бёдрам и наконец оголяет их. — Не надо…       Сил сопротивляться или кричать у неё не было.       Извиваться в руках Хантера — тоже.       А потому она смирилась, в бреду загнанно повторяя одни и те же слова:       — Пожалуйста… Не трогай меня… Не надо…       — Замолчи, — грозно прорычал мужчина и навис над ней.       Девушка всё больше слабеющими пальцами вцепилась в мохнатое одеяло, лежащее под ней, и сжалась, ожидая боли.       Но боль так и не пришла.       Тогда Полина открыла глаза, но перед ней плыли лишь только размытые, неясные очертания.       Охотник ошарашенно смотрел на неё.       На маленьком, сжавшимся под ним от страха и боли тельце не было ни одной рваной раны: только страшные фиолетовые отметины, напоминающие по форме полукруг — следы собачьих челюстей.       Девушку спасла химза.       — Ты слышишь меня? — прохрипел бригадир, склоняясь над ней всё ниже. — Павлова, мать твою, ответь хоть что-нибудь!       Девушка открыла поблёкшие янтарные глаза и, тупо уставившись в потолок, что-то неразборчиво простонала.       — Где у тебя болит? — упрямо пытался достучаться до неё Хантер. Он осторожно подался вперёд и коснулся ладонью её живота. — Здесь?       Полина недовольна сдвинула брови и коснулась ледяными кончиками пальцев его горячей руки.       — Не… Не надо… — пробормотала она.       — Да что ты заладила одно и то же! — грозно просипел тот. — Где болит, я тебя спрашиваю?       — Не надо… — плакала девушка, не видя ничего перед собой и не слыша слов Охотника. — Я не хочу…       — Да никто тебя не… — договорить мужчина не успел — холодная белая рука, скользнув по его губам, опустилась на страшный, однажды и навсегда парализовавший лицо бригадира шрам.       Он замер.       Эта девочка знала, куда стрелять, чтобы попасть в мягкое.       Чувствовала своей женской чуйкой — даже мучаясь от боли и становившихся все более частыми судорог.       Она не хотела сделать больно своему мнимому обидчику — Полина его гладила. Слабо, едва донося руку до лица Хантера, устало касаясь ладонью уродливых рубцов.       — Не хочу… Не… Не… Не надо… — молила она его заплетающимся языком, ласково прикасаясь к разодранному, да так до конца и не зажившему виску.       Охотник, уловив откуда-то показавшиеся ему знакомыми нежные тёплые прикосновения, затаил дыхание. Он не шевелился, не дышал, даже сердцу приказал перестать биться — и, к ужасу для самого себя, склонился чуть вперёд, подставляя лицо под крошечную ладонь и чувствуя, как по телу его разливается приятное, однако лет двадцать назад как забытое, чувство.       Мужчина должен был признать поражение — он безропотно сдался в плен маленькой кудрявой девочке.       Такого с ним ещё не случалось.

***

      Полина была не в силах поднять веки и выпутаться из тёплого махрового гнезда, в котором непонятно как очутилась, несмотря на то, что уже давно проснулась.       Девушка продолжала лежать с закрытыми глазами — шестое чувство подсказывало ей, что она в безопасности. Павлова слушала треск поленьев, прерываемый изредка коротким звучным лязгом металла и тихой, но крепкой бранью Охотника.       Полина зарылась носом в одеяло, перевернулась на другой бок, и, открыв наконец глаза, резко села на постели.       Девушка тряхнула головой — странная картинка не пропала, а значит увиденное ею спросонья было самой настоящей реальностью.       Бригадир сидел, скрестив ноги, посреди разбросанного как попало на полу грозного вида оружия — здесь была и Трещётка, и СВД, несколько стареньких Макарычей, ножи всех мастей и размеров, и даже то, чему Полина не могла дать названия.       — Мужские игрушки… — проговорила девушка, глядя на Хантера почти что с детским восторгом в глазах.       — Сдаётся мне, ты и сама не прочь в такие поиграть, — отозвался тот, не оборачиваясь.       — Это приглашение? — возбужденно затараторила Полина, спрыгнув с кровати. И, не получив ответа, сочла молчание Охотника за согласие.       Внезапно взгляд девушки упал на аккуратно сложенную у кровати стопку одежды.       Её одежды — химзы, защитного цвета штанов, чёрного свитера в рубчик и новой, тёплой серой кофты с капюшоном, принесённой бригадиром с утра.       Полина ощутила, как щёки и уши её залила краска — она стояла посреди затерянного далеко в полях дома с обветшавшей крышей полуголая, в одних лишь трусах и майке, которую девушка приноровилась носить вместо нательного белья — так было гораздо удобнее и куда теплее.       Сначала ей стало стыдно.       За то, что показалась, пусть и не по своей воле, в таком виде перед мужчиной — приличные девушки, ясное дело, так себя не ведут.       Однако потом стыд сменился другим чувством — лёгкой, едва ощутимой дрожью в животе, которая заставила девушку сделать шаг вперёд, миновав сложенную в углу одежду.       А потом ещё один.       И ещё.       Жажда эксперимента? Или приключений? Полина до конца не осознавала, что толкнуло её на это, но через минуту она уже плюхнулась, пусть и не очень грациозно, на собственный рюкзак прямо напротив Хантера, который, едва взглянув на свою подопечную, чуть было приклад из рук не выронил и тихо — однако девушка всё-таки услышала — заскрежетал от бессилия зубами.       Девочка потянулась, сладко зевнула и, вытянув вперёд правую ногу, а левую подмяв под себя, честно взглянула на напрягшегося и побелевшего разом Охотника: как-никак, у неё имелось оправдание — в доме было натоплено и невыносимо жарко.       «Чертова Павлова, » — подумал бригадир и окинул девушку быстрым голодным взглядом, как бы ни ругал себя за него.       Он вообще не должен был на неё смотреть — по крайней мере, сам так считал. Но Полина — Хантер уже успел мысленно обругать её последними словами — изводила последние его нервы.       То ли строившая из себя невинного ребёнка, то ли на самом деле им являющаяся, девчонка сидела рядом, молчала (что было для неё явлением нечастым) и внимательно наблюдала за четкими, годами отточенными движениями Хантера.       Лямка широкой хлопчатобумажной белой майки съехала вниз, оголяя сильное плечо с фиолетовой отметиной на нем — памятным подарком после встречи с тварью в перегоне. Груди у девушки не было от слова совсем — Охотник лишь удивлённо дёрнул бровью, когда взгляд его не смог по привычке зацепиться об обычные для женщин формы, а ухватил лишь ниспадающую с плеч складками ткань. Однако когда глаза бригадира опустились на красивые округлые бёдра и длинные ноги сидящей перед ним Полины, мужчина почувствовал, как у него сводит зубы.       — За что мне тебя только Черкасов подсунул, — прорычал Хантер голосом гораздо более хриплым и низким, чем обычно.       Руки его заскользили по металлу быстрее и жёстче, ладонь наискось вышибла шомпол Калашникова и сорвала магазин из гнезда.       — Почему… Почему ты злишься на меня?! — обиженно вскрикнула Полина и обхватила руками голые разбитые коленки — не такой, совсем не такой реакции ожидала она от Охотника.       — Потому что женщины, — прохрипел он, отбрасывая Калашников в сторону и смотря на девушку в упор, — невыносимы! А маленькие девочки — ещё хуже.       — Я не маленькая девочка! — процедила Павлова сквозь стиснутые зубы. — Мне…       — Быстро в постель, — сухо отрезал он.       — Что… Что ты сказал?! — неуверенно переспросила девушка, напуганная таким поворотом событий. Нет, она, конечно, предполагала, что её затея выльется в нечто подобное, но всё это было только в шутку… Понарошку! А чтобы так, по-настоящему…       — Нет! — возмущённо крикнула она, дрожащая от страха как осиновый лист. — Это не честно! Я не…       — Да, или я сам туда тебя затолкаю. Это приказ, Павлова, — отстранённо отозвался мужчина.       Девушка вскочила и, скрестив руки на груди, злобно прошипела:       — Да к чёрту твои…       Договорить она не успела — Охотник подхватил её под бедра и, свободной рукой смахнув разбросанные по стоявшему у стены комоду полувыцвевшие карты с запутанными узлами дорог, усадил свою ношу прямо посередине.       Полина всхлипнула и от страха впилась пальцами в шероховатую поверхность дерева так крепко, что костяшки на её руках побелели.       — Ты не в том положении, чтобы сейчас командовать, малышка, — грозно просипел бригадир, склонившись над её ухом. Однако голос его отдавал не сталью. Чем-то иным — то ли напряжением, то ли азартом, которое тело его не могло больше сдерживать.       Девушка успокоилась — его низкий хриплый голос и тёплое дыхание, щекотавшее шею, действовали на неё гипнотически. По крайней мере, убивать её он уж точно не собирался.       — Если что-то с тобой случится здесь, — тихо продолжил мужчина и подался чуть вперёд, почти касаясь губами её виска, — кто поможет тебе, а, Павлова? Мы в поле. Одни. В радиусе ближайших десяти километров уж точно. Теперь понимаешь, почему так делать не надо?.. К чему эти… Твои штучки обычно приводят, ты тоже понимаешь?..       — Ты, — тихо прошептала Полина, не открывая глаз. Она чувствовала приятную тяжесть его тела, которую он мог обрушить на неё в любой момент. Слышала задыхающийся от голодного желания, надтреснутый голос бригадира. И чувствовала, как её тело размягчается, становясь послушным и податливым. Девушка тихо, но уверенно продолжила. — Если со мной что-то случится, ты мне поможешь. Ты всегда помогал.       Хантер отстранился и снисходительно взглянул на неё. Уголок рта, подёрнутый шрамом, перекосился, а правая бровь поднялась значительно выше левой — Полина впервые видела, как Охотник улыбается.       Пусть и улыбкой такую гримасу можно было назвать весьма условно.       — Шуруй в постель, Павлова, — насмешливо и даже как-то по-отечески отозвался Хантер и — Полина готова была поклясться, что ей не почудилось! — осторожно коснулся губами мочки её уха.       Не поцеловал — а именно коснулся, задержался на мгновение и в следующую секунду растворился в сумраке комнаты, у дальнего стола, на котором лежал его выпотрошенный рюкзак.       «Как этот медведь умудряется так бесшумно ходить?» — усмехнулась про себя девушка, спрыгивая с комода.       Шлёпая босыми ногами по полу и ловя на себе тяжёлые взгляды Охотника, Полина подчинилась его приказу и послушно забралась на высокую широкую кровать, стоявшую в самом углу.       — Ну, батька, я твой приказ выполнила, — крикнула девушка в другой конец комнаты. — Теперь ты мой выполняй!       Бригадир внезапно вынырнул из сумрака, вертя вытянутую жестяную банку с выцветшей от времени этикеткой в трёх пальцах. Хантер подбросил её, ловко поймал, и, задумчиво оглядев жестянку, поставил её на скособоченную, полуразвалившуюся тумбочку.       — У тебя совсем крыша поехала, или ты действительно собралась отдавать мне приказы? — его разгоряченный тон всё ещё был насквозь пропитан лукавством вместо ожидаемой желчи.       — Ты должен мне… — задумчиво произнесла Полина, почёсывая живот.       — …Все рыжие сумасшедшие? — ехидно отозвался Охотник.       — Отдать свою котлету! — копируя его сухой приказной тон произнесла девушка. И, неожиданно серьёзно взглянув на него, продолжила. — Это приказ, Хантер.       Она несколько секунд смотрела ему в глаза, изо всех сил сохраняя серьёзность и усмиряя норовившие соскользнуть вверх уголки губ, но, не сдержавшись, расхохоталась прямо ему в лицо.       Бровь мужчины изогнулась в изумлении — во-первых, девочка впервые назвала его по имени, а во-вторых…       — Откуда ты взяла котлеты?! — прохрипел бригадир, недоверчиво косясь на раскладывающую прямо на постели снедь девушку.       — Украла с кухни, — беззаботно отозвалась та, сдувая тонкую волнистую прядку со лба. — Куриные сегодня давали.       Лицо Хантера озлобленно перекосилось, и Полина почувствовала, как воздух между ними наэлектризовался, впитывая в себя гнев бригадира.       — Эй, эй, не надо, я же пошутила! — поспешила оправдаться испуганная подопечная и, хитро блеснув янтарными глазами, быстро сунула в рот мужчины печёную картофелину. — Тебя надо срочно покормить, а то ты когда голодный — становишься невыносимым!       Охотник поблагодарил всех богов за то, что девочка успела сунуть ему в рот картошку — иначе поток крепких бранных слов, которых женщинам слышать не положено, непременно обрушился бы на неё.       — Хорошо, что ты так и не женился — не представляю, как бы твоя суженая выносила такого старого ворчливого сухаря, — промурлыкала Полина, вновь впавшая в состояние крайней болтливости, которое бригадир ненавидел всей душой — стоило Павловой только разговориться, как она уже не затыкалась ни на минуту. — А тебя ж ещё и прокормить нужно! Бедная женщина — ей пришлось бы готовить сразу на семерых и не отходить от кастрюль! И, не приведи Господи, если ещё и дети…       Хантер, уже расправившийся с несчастной маленькой картофельной, попытался было рявкнуть на неё, однако обнаружил ловко отрезанный девушкой толстый с розовыми прожилками ломоть сала, поднесённый прямо на ноже крошечной рукой к его обветренным сухим губам.       — Только осторожнее, — заботливо напомнила Павлова. — Не порежься!       Мужчина решил оставить разбирательства на потом — лязгнув о металл зубами, Охотник подцепил кусок сала и, впервые за день расслабившись, принялся умиротворённо его жевать.       Девушка тепло, словно на родного, взглянула на него и хихикнула, смешно тряхнув рыжими кудряшками.       Бригадир, опёршись на локоть, чуть откинулся назад, на свёрнутое комком одеяло, и устало прикрыл глаза — он недоумевал, почему так по-домашнему уютно чувствует себя в компании этой маленькой девочки.       — …А вообще я считаю, что брак в наше время переоценён! — тараторила что-то невразумительное Полина, однако Охотник её даже не слушал — он, ужасаясь и удивляясь одновременно, пытался понять, что пять минут назад произошло между ними, а точнее, чего не произошло.       А самое главное, почему — ведь он привык брать женщин сразу, без особых раздумий и угрызений совести на этот счёт.       Да дел всего-то и было — раздвинуть коленом длинные ноги этой вертлявой неугомонной малышки и отыметь её, как трактирную девку.       Однако к Полине эта тактика почему-то оказалась неприменима.       «Она ведь, наверное, ещё девочка…» — пронеслось в голове мужчины, и он тут же одёрнул себя.       Какого чёрта он вообще думает о связи с ребёнком?!       «Лолита хренова…» — мысленно выругался Хантер.       Он снова открыл глаза и внимательно оглядел свою подопечную, деловито нарезающую хлеб к ужину — на голове девочки вместо волос было воронье гнездо, верхняя губа была ободрана и кровь чёрной корочкой запеклась на ней, а мягкие щёки раскраснелись от жара. Полина все ещё щеголяла в одних майке и трусах — на последних, к слову, красовался пришитый поверх белой ткани полосатый котёнок с розовым бантиком на шее.       Хантер едва подавил усмешку — за всю свою долгую и богатую на события карьеру любовника он никогда не встречал женщин, носящих бельё с котятами. Хотя, ослеплённый похотью и мягкой полутьмой палаток, он с тем же успехом мог этого и не замечать.       — …Женщины оказываются в рабстве у мужчин — и ты считаешь, это правильно? Готовь ему, стирай, убирай — а он ходит по дому в трусах в горошек, командует! Ноги волосатые, пузо торчит — зато важности, как у Черкасова! И сло́ва ему не говори — молчи, будто ты рыба, на цыпочках вокруг него пляши, в одной руке — поварёшка, в другой — тряпка! — горячо возмущалась Павлова, раскладывая котлеты — их оказалось пять — по кусочкам серого китайгородского батона.       — Я думал, все девочки хотят выйти замуж, — пожал плечами Охотник, принимая из рук девушки импровизированный бутерброд.       Полина яростно вскинула голову и набрала в грудь побольше воздуха — бригадир измученно закатил глаза, ожидая по меньшей мере трёхчасовой тирады.       — Да замужество сгубило больше женщин, чем ядерная война! — почти вскрикнула она, но, опомнившись во время прикрыла рот ладонью, однако мужчина даже не взглянул на неё по обыкновению строго — пусть лучше здесь проорётся, чем будет в подземке ему плешь проедать. — А вообще… Все девочки хотят любви… Наверное даже те, что замуж повскакивали — ещё больше, чем незамужние…       Девушка грустно улыбнулась и отхлебнула чай из термоса.       — Да взгляни на этих бедолаг: муж — алкаш и пропойца, трое детей, четвёртого еле носит, а этот хрен лысый, — ляпнула Полина первое, что пришло в голову (для неё почему-то образ сорокалетнего дядечки с пивным бурдюком в вытянутых трико идеально дополняла лысина) и опасливо покосилась на бригадира — не примет ли в обиду? Однако Хантер был гораздо больше увлечён котлетой, чем Полининым неудачным сравнением. Девушка поспешила продолжить. — А хер этот, значит, всё недоволен — плохая жена, дочерей рожает! Сына ему подавай, наследника! Можно подумать, он фараон какой-то, или царь… А ведь жена, создание это несчастное, ни при чём — пол ребёнка мужиком определяется! Так нет, у вас вечно баба во всём виновата! Вот я — по глупости своей и по молодости чуть замуж было не вышла, но…       Бригадир подавился хлебной крошкой и с неестественным для него интересом взглянул на свою малышку-подопечную.       — Что ты сказала? — тихо, но отчего то страшно проговорил он.       — Что пол ребёнка определяется отцом, — повторила Павлова, принимаясь за вторую котлету. — Учти это, когда соберёшься детей рожать — если что, сам виноват!       — А дальше ты… Что? — угрожающе просипел Охотник, недоверчиво косясь на неё — какое может быть замужество?! Она же ещё совсем ребёнок!       — А дальше я замуж чуть было не вышла, — засмеялась девушка, не переставая жевать, и рассыпчатые кусочки печёной картошки едва не вывалились из её рта.       — Байки свои будешь мужикам у костра травить, — безапелляционно отрезал мужчина, уверенный в своей правоте. Он и сам не знал, почему так резко отреагировал, однако одно было ясно как божий день — упоминание о Полинином, пусть и не состоявшемся, замужестве ужасно злило его. — Какой идиот тебя замуж возьмёт? Не доросла ещё.       Полина удивлённо взглянула на него и, жуя солдатскую сухую галету, задумчиво откинулась на подушки.       — Мне двадцать два, — пожала плечами девушка. — Ну, во всяком случае по паспорту. Или ты считаешь, что это всё равно слишком рано для замужества?       Павлова взглянула на бригадира — на лице его отразилась эмоция полного непонимания и, наверное, даже тень облегчения.       — Что значит «по паспорту»? — недовольно прорычал Хантер — эта девчонка без зазрения совести водила его за нос!       — То, что у меня есть паспорт и в нём написано, что мне двадцать два года, — ехидным тоном, копируя разговор матери, обращённый к несмышлёному малышу, принялась объяснять девушка. — А по-настоящему… Я не знаю, сколько мне лет. Не помню. Меня когда Маргарита нашла — дала навскидку два года. Вот с тех пор и…       — То есть ты… — мужчина как-то странно посмотрел — и глаза его впервые не выражали злобу, — Михаилу, получается, не дочка?       — Нет конечно! — рассмеялась девушка. — Не видишь, что ли — мы же с ним совсем не похожи! Отчим он мой… А Маргарита, получается, мачеха… Но я не люблю эти слова — они мои самые настоящие родители, кто бы что ни говорил! Они меня воспитали… Они играли со мной… — Девушка замолчала и прикусила губу. А потом, охрипшим внезапно голосом, продолжила:       — И любили.       Она положила недоеденную галету в мешочек с хлебом и обиженно уткнулась носом в чашку с чаем так, чтобы Хантер не видел её лицо.       Девочка, вверенная Охотнику, больше напоминала побитую собаку — она сидела, съёжившись и понурив плечи, и лишь один чёрт знал, о чём она сейчас думает — то ли тоскует по людям, которые её вырастили, по убитому отцу и оставленной далеко на Алексеевской матери, то ли злится на него, а может — на саму себя.       — Вообще-то вы с Михаилом похожи, — задумчиво отозвался бригадир, пытаясь мысленно сопоставить русоволосого мужчину с огромными карими глазами и кудрявую рыжую девчушку. — По крайней мере, отваги у вас у обоих не отнимать.       Он мельком взглянул на девушку — она заулыбалась, однако глаз на него так и не подняла — продолжала разглядывать собственное отражение в чашке тёмного как смоль чая.       А потом вскинула голову и взволнованно взглянула на него.       Её глаза, казавшиеся в полутьме комнаты карими, нежно мерцали, оглядывая его лицо, то и дело лихорадочно вспыхивая, словно угли.       Хантер слишком хорошо знал этот взгляд — после такого требовалась всего одна искра для того, чтобы разгореться неконтролируемому пожару.       А в случае с Полиной высекать эту искру было опасно — если девушка считала, что может дразнить взрослого мужчину слишком долго, то бригадир каждой клеточкой своего тела ощущал, что вот-вот готов разуверить её в обратном.       Только вот пугать девчонку — и уж тем более заставлять её мучиться от завязавшейся тугим узлом внизу живота боли, ёрзгая под ним — ему совершенно не хотелось.       Она не говорила ни слова — лишь смотрела на него из темноты, не отрывая взгляда от чёрных злых глаз мужчины, в которых вдруг что-то изменилось, пришло в движение, вспыхнуло на секунду…       Будто сама тьма, из которой были сделаны глаза Охотника, бурлила в нём, переливалась, шипела, готовая вот-вот вырваться диким, поглощающим всё на своём пути потоком, схоронив в своей влажной непроглядной черноте и её, Полину, и эту старую полуразвалившуюся избушку, и всё живое, что встретит на своем пути.       Хантер измученно прикрыл веки и почувствовал, как губы его становятся сухими, а внизу живота разливается жар.       «Дьявольская игрушка…» — подумал он, вспоминая мягкие, насквозь пропитанные табаком кудряшки и белые плечи, которые, как ему казалось, пахли корицей и мёдом.       Такая маленькая и нежная, совсем ещё девчонка, хохотушка Павлова тянула его к себе своей несерьёзностью и удивительной способностью радоваться погребённому в тоннелях подобию жизни — такой, какая она есть.       Всеобщая любимица, верящая сказкам о любви, которые она вычитывала в своих глупых книжках, искренне надеющаяся на чудо.       Поля…       Девочка моя…       Однако эти слова так и не сорвались непрошеной нежностью с его губ.       — Перестань, — вместо этого захрипел бригадир, стараясь не смотреть на неё. Не слышать. Не трогать. Пусть убирается отсюда к чёрту. Или покорно стелится под него и закрывает рот — это уже ей решать.       Полина грустно посмотрела на Охотника и едва заметно — нет, эта девчонка действительно держала его за идиота! — придвинулась ближе.       — Я не знаю, что может случится, если ты продолжишь на меня так смотреть, — осипшим от возбуждения голосом проговорил мужчина, склоняясь над её ухом. — Неужели ты не понимаешь, что ты делаешь?       Хантер бегло взглянул на её бледное уставшее лицо и ниспадающие на лоб медные прядки. Он усмехнулся — в волосах девочки застряла сухая ветка. Охотник потянулся было, чтобы её убрать, однако Полина, неправильно истолковавшая его порыв, вдруг нагнулась и ласково потёрлась щекой о его руку.       В душе что-то кипело и клокотало. Нет, с него довольно — ещё одно неосторожное движение этой глупой девицы, и он перестанет себе отдавать отчёт в том, что делает.       Хантер больно схватил её за загривок, как нашкодившего котёнка, и, не обращая внимания на отчаянные вопли своей подопечной, притянул к себе.       Над Полиной нависло перекошенное от ярости лицо Охотника.       Девушке казалось, что бригадир — дьявол в образе человеческом.       — Чего ты хочешь от меня?! — прорычал мужчина, захлёбываясь в злости и навязчивом, упирающимся в кожаный край ремня, желании.       Девушка молчала, потупив глаза. Сердце её, казалось, готово было выскочить из груди.       — Этого?! — рявкнул тот и, схватив девушку за плечи, словно податливую бесхребетную куклу, швырнул спиной в одеяла.       Полина закрыла глаза и сжала его свободную руку. Как бы теперь её опыты с мужским терпением не аукнулись ей слишком больно: рассчитывать на нежность Хантера было бесполезно и раньше, а теперь, когда мужчина был в ярости — тем более.       — Ты сама не понимаешь, чего просишь! — для того, чтобы пугать до смерти, Хантеру не приходилось даже повышать голоса. — Ты маленькая девочка, а не шлюха!       Он тряхнул её за плечи так сильно, что Полина со всего размаху ударилась затылком о металлическую решетку кровати и что было сил закусила ещё до того разбитую губу, чтобы не стонать от боли — во рту мгновенно стало жарко и появился металлический привкус от стекающих тонкими струйками крови.       «Он не изверг, — повторяла она себе как мантру. — Он хороший. Просто… Ему больно. И он… Не хочет причинять боль другим. Он не изверг… Нет.»       Лицо Охотника переменилось.       Долбануть свою подопечную — даром что случайно — головой о кровать было явно не самой лучшей идеей для того, чтобы отрезвить их обоих.       Мужчина подхватил её за плечи и аккуратно притянул к себе — кажется, всё в порядке. Его хватка на затылке девушки расслабилась, а кулак превратился в крепко поддерживающую ладонь.       Полина молча прижимала голову к его груди. С неё тоже было довольно — слишком богат на события оказался день.       — Что я делаю не так?.. — тихо прошептала она Охотнику.       Животом Полина чувствовала, до чего довели мужчину её идиотские выходки — жар его возбуждения нестерпимо жёг нежную кожу девушки даже сквозь плотную материю камуфляжных штанов.       — Существуешь, — раздражённо рявкнул тот и сгинул за маленькой — Полина почему-то сразу её не разглядела — боковой дверкой, ведущей, скорее всего, в ещё одну комнату.

***

      Он что было сил хлопнул дверью и, прижавшись к ней спиной, медленно съехал вниз. Черкасов дал ему девочку в подчинённые, а он чуть было не изнасиловал её — хорош бригадир, нечего сказать.       «Он надёжный человек. Ему можно верить!» — убеждал Борисович настороженно смотрящую на него полную женщину с каштановыми волосами — кажется, Полинину мать — перед походом.       Куда уж надёжнее — ещё немного, и он отымел бы её как трактирную девку со всеми вытекающими последствиями — криками, слезами, мольбами и ужасными гематомами по всему телу.       Охотник рывком поднялся и принялся метаться из стороны в сторону по крошечной — бывшей когда-то ванной — комнате, пытаясь унять дрожь в теле.       Только не так.       Её — не так.       Поля, его Поля, такого не заслуживает.       Хантера воротило от одной только мысли, что кто-то может причинить малышке боль — он убил бы любого, кто попробовал её хоть пальцем тронуть.       Бригадир упёрся ладонями в покрытую пылью, небольшую деревянную полочку под зеркалом и опустил голову. Он прерывисто дышал, как после долгого бега, а сердце его, пропустив несколько ударов, когда он увидел эту маленькую девчушку в одной только майке и трусах, с тех пор колотилось как бешеное.       Черти, у неё было бельё с котёнком.       Да она совсем ещё ребёнок!       Охотник поднял голову, взглянул на своё отражение в зеркале и зарычал, как зверь.       Она его обманывала.       Она всё время лгала ему.       Не может симпатичная молодая девушка полюбить урода.       И всё то представление, которое она ему сейчас устроила — не влюблённость, не желание, а лишь жалкая попытка отточить маленькие острые коготки на том, кто первым попадётся под руку.       Практика женского арсенала — томных взглядов, вздохов, взмахов ресниц. Не больше.       Не любовь.       Хантер затравленно смотрел на самого себя из зеркала — ужасное, стянутое шрамами, парализованное лицо, горящие злобой и похотью глаза, тонкие морщины, залёгшие на высоком лбу, и сухие обветренные губы.       Красавец, нечего сказать.       Он окинул взглядом багряные рубцы, будто впервые их видел — они, точно издеваясь над мужчиной, были изогнутые, витиеватые, словно узоры; от чёрного тёмно-фиолетовый оттенок в самом центре плавно переходил к багряному, тот — к алому, который, в свою очередь, ближе к самому краю шрама становился нежно-розовым.       Лицо казалось расколотым на части.       Страх. Вот что отразилось в её глазах в первую их встречу.       Не любовь.       Страх.       — Сука, — прошипел сквозь зубы мужчина и что было сил саданул кулаком по зеркалу.       Удар пришелся точно в центр.       Стекло звякнуло, узкие трещины поползли, словно поросль, от центра к краям, образуя замысловатые хитросплетения, крошащие отражение Охотника на сотни частей.       Потом все на мгновение замерло.       Но лишь для того, чтобы в следующую секунду стеклянным дождём обрушиться на бригадира, который так и стоял, опустив голову.       Из костяшек и пальцев правой руки сочилась яркая красная кровь.       Она стекала на деревянную полочку, усыпанную мириадами осколков, оставляя на их поверхности мутные расплывающиеся дорожки.       Только не её.       Её — не так.       Бригадир сел на ледяной край поросшей внутри не то мхом, не то плесенью, грязно-жёлтой старенькой ванны.       Было ещё одно дело.       Нехитрое.       Щёлкнула металлическая бляшка ремня и, отброшенная прочь, звякнула о чугун.       Липкая и горячая от крови рука охватила член.       Чёртова Павлова.

***

      Полина лежала на спине — так, как оставил её Охотник — и содрогалась от беззвучных рыданий.       Больше всего на свете ей хотелось сейчас обратно, в метро.       Посидеть рядом с Фарратовичем и послушать его байки. Или посмеяться с Семёном. Или заплести в косу рассыпавшиеся по плечам серебристые от седины волосы Степана.       А лучше — на Алексеевскую.       Домой.       К маме Рите.       Полина села на кровати и обхватила голову руками.       Непрошеные слёзы обжигали лицо.       Почему он ушёл? Она же ничего плохого не сделала!       А может, стоило подыграть ему? Поддаться? Быть ласковее? Или, наоборот, сдержаннее?..       — Я опять все испортила, — тихо прошептала Полина, мучая пальцами нагретую теплом её тела жёсткую колючую простынь.       Тихие всхлипы переросли в громкие судорожные рыдания, и девушка съехала на пол, обняв колени руками.       Она плакала, глотая постыдные слёзы и медленно раскачиваясь из стороны в сторону, молясь только о том, чтобы Хантер за стеной не слышал её жалобного скулежа.       Он, как и отчим, ненавидел слёзы.       Тем более женские.       Полина уже успела в этом убедиться.       Почему он ушёл?..

***

      Картинки перед его глазами быстро сменялись одна за одной.       Он представлял, будто бы девочка сама тянулась к нему.       Обвивала руками сильные плечи, ласкала спину, гладила маленькими холодными руками живот.       Будто бы совершенно не боялась.       Ладонь сжала крепче горячую чувствительную плоть и чуть сменила темп — за несколькими короткими быстрыми рывками теперь следовала пара плавных медленных.       Он убьёт Павлову, если только она хоть ещё раз вздумает полезть к нему с нежностями — в этом Хантер больше не сомневался.       Картинка перед глазами вновь сменилась — теперь девушка в его мыслях ловко расстегнула широкий кожаный ремень и, потянув мужчину на простыни, принялась делать ужасные — по крайней мере, так утверждал голос Хантера-праведника — вещи: ласкать чувствительную внутреннюю сторону бедра и, покорно разводя ноги, садиться на него с заправской опытностью, какой обладала не каждая шлюха на Цветном бульваре.       А вот Хантеру-дьяволу однозначно нравился такой поворот событий: он находил азартную любовь девушки верной и правильной — в конце концов, это она первая начала его дразнить, а значит должна получить от него то, что хочет.       Охотник закусил губу, а сердце его колотилось как ненормальное, того и гляди готовое выскочить из груди.       Мужчина поудобнее перехватил руку.       Девушка в грёзах Охотника приглушённо стонала и вздрагивала, оставляя на его спине бордовые полосы от своих маленьких острых, как у птички, коготков.       Он чувствовал себя последним идиотом.       Никто так изощрённо ещё над ним не издевался.       До сегодняшнего дня.

***

      Голова раскалывалась от слёз, а перед глазами всё плыло.       Полине только с пятой попытки удалось утереть слёзы ладонью и немного успокоиться.       Девушка потянулась к стопке вещей — она дрожала от холода и страха, а потому даже в жаркой комнате её бил озноб. Она скользнула в свой родной уютный свитер с широким горлом, а на бёдра натянула порвавшиеся на коленке штаны.       — Ещё бы им после такого не порваться, — усмехнулась Полина, вспоминая свой утренний — крайне неудачный — побег от разъярённой стаи диких псов.       Вдруг её внимание привлекла затерявшаяся в самом углу комнаты книжная полка.       Девушка подошла и, вытянув наугад за рассыпающийся прямо у неё в руках корешок книгу, раскрыла её.       Неудача — страницы склеились от влаги, шрифт поблёк и расплылся настолько, что различить хоть что-нибудь было попросту невозможно.       Девушка поставила книгу на место.       Завороженно оглядывая полки с расставленными по ним в строгом порядке томами и мечтая о том, что будь её воля, она бы осталась жить в этом доме только ради того, чтобы прочесть каждую из книг, Полина глянула на маленькую коричневую лошадку, стоящую на нижней полке.       Павлова улыбнулась и, присев на корточки, ловко выудила игрушку из книжного плена.       Аккуратно вертя её в пальцах, девушка заметила, что у лошадки стёрта мордочка, на боках следы детских зубов, грива выкрашена чёрной краской, а половины пластмассового хвоста и вовсе не было — кажется, когда-то это была любимая игрушка жившего здесь ребёнка.       Полина тихо засмеялась.       Ей лошадка тоже нравилась.

***

      Мысли о Полиной страсти сменились мыслями о нежности девочки — к великому своему ужасу мужчина признавал, что последнее возбуждает гораздо больше.       На смену хаотичным резким движениям пришли приятные чувственные поглаживания, лёгкие у основания и гораздо более сильные ближе к незащищённой нежной плоти.       Знала бы только Полина, на какие жертвы он пошел ради неё — девичья честь стоит дорого, а запятнать репутацию молодой девочки было раз плюнуть.       Движения сначала были слабые и долгие, однако длинные широкие пальцы с каждой минутой все требовательнее сжимали член.       Так продолжалось до тех пор, пока по телу двухсот вольтовым разрядом не пробежала сладкая тягучая судорога, а залившая и рукава свитера, и края ванны, и пол, алая кровь не смешалась со спермой в какую-то странную липкую субстанцию.       Он чувствовал себя идиотом.       Сорокалетним взрослым мужиком, которого обвела вокруг пальца маленькая глупая девица.       Охотник съехал вниз, опёрся спиной о гладкую холодную стенку ванны и измученно прикрыл глаза.       В конце концов, ничего ужасного не произошло — Павлова целая и невредимая (если только немножко напуганная), её никто не насиловал, и — почему-то в голове бригадира эта мысль появилась только сейчас, — самое главное, не беременная.       Их сегодняшняя ночь могла аукнуться Полине нескончаемым позором до конца дней — принести в подоле из похода… Ниже падать девушке было просто некуда.       Даже если бы это случилось, если бы Поля носила под сердцем его ребенка… Да ни одна собака не то что издеваться — взглянуть бы косо на неё не посмела!       Эта мысль привела Хантера чуть ли не в большую ярость, чем он ощущал до.       Мужчина резко встал и вылетел из комнаты как одержимый.       Едва завидев его, Павлова выскочила из своего тёмного угла как чёрт из табакерки и в несколько прыжков достигла бригадира.       — Прости меня… — виновато промямлила она, однако Охотник даже ухом не повёл.       — Пожалуйста! Я не хотела тебя обидеть… — вскричала девушка борясь с желанием расплакаться как ребёнок. — Я не…       — Сгинь, — сухо прохрипел Хантер и широкими шагами пересёк комнату.       — Нет! — взмолилась Павлова и схватила мужчину за локоть. Он взглянул на неё с нечеловеческой злостью — в глазах его плясал голодный огонь — и что было сил тряхнул рукой.       — Видеть тебя не хочу, — просипел тот ей через плечо и вышел на крыльцо, теряясь с каждым шагом все больше сквозь окутанных непроглядной темнотой сосен.       — Пожалуйста! — девушка выскочила за ним, однако увидела лишь удаляющуюся широкую спину. Подбородок её задрожал, а плечи в исступлении опустились.       — Пожалуйста… Не уходи…       Она присела на сгнившие кое-где ступени. Ночной холодный ветер трепал и без того спутанные рыжие кудри, а босые ноги кололи, словно иголками, стелющиеся по покрытой мёртвой коричневой травой земле первые заморозки.       Девушка обхватила руками живот, а головой облокотилась на резные деревянные перила.       До Хантера донёсся тихий судорожный плач, и он ускорил шаг.

***

      Вернулся он глубоко за полночь.       Уставший, голодный и обессиленный.       Хантер тихо приоткрыл дверь и с ловкостью кошки бесшумно вошёл внутрь.       От сердца его отлегло: Полина, закутавшаяся до носа в его плащ, дремала полусидя на кровати, подпирая лбом косяк — так, словно изо всех сил пыталась не заснуть до тех пор, пока бригадир не вернётся.       Охотник окинул её взглядом — тёплая, сонная, маленькая Поля… Его глупая подопечная…       Он боролся с ужасным желанием заключить тихо дышащую во сне девочку в объятия и уткнуться носом в горячую ото сна мягкую щёку.       Хантер ломался внутри — он слышал, как хрустели кости, бурным потоком вскипела кровь, однако поделать с собой ничего не мог.       Мужчина осторожно приподнял малышку на руки, стараясь не тревожить её, и мягко опустил лохматую огненно-рыжую голову на единственную в этом доме подушку.       Полина заворочалась во сне и откинула сжатую в кулачок руку на свободную сторону кровати.       В ладони было что-то зажато.       Охотник тихо раздвинул аккуратные тоненькие пальцы девочки и выудил из них игрушечную коричневую лошадку, нагретую теплом её тела — старая игрушка; кажется, у него самого была точно такая же в детстве.       Бригадир поднял уголок рта в своей манере полуулыбки и усмехнулся.       Он зачем-то закутал Полину ещё и в одеяло, мягко подоткнув его под бок девочки, а лошадку поставил рядом, на деревянную тумбочку.       Пусть дожидается свою новую хозяйку до утра.