На запад от Октября

      Непроглядная темнота ноябрьского раннего утра на удивление была тёплой — воздух за ночь, благодаря натопленной с вечера печке, не успел окончательно остыть к утру, а колючий клетчатый плед, непонятно как на нём оказавшийся, грел так уютно, что Хантер — он был в этом уверен — не шелохнулся, даже если бы в дом заполз чёрный.       Поля была где-то рядом — он чувствовал горячую тяжесть её тела на нём, а исполосованные новыми фиолетовыми и старыми уже зарубцевавшимися шрамами пальцы властно покрывали её рыжую кудрявую голову.       Он, к удивлению для самого себя, даже не разозлился, несмотря на то, что Павлова в отличие от винтовки — в обнимку с которой он спал в течении последних десяти лет — за ночь умудрилась раз пятнадцать изменить положение, сначала пристроившись ему под бок, потом положив голову на грудь, но только для того, чтобы потом сползти ниже, на живот, поворочаться ещё немного и, в конце концов, уютно устроиться, раскидав медные кудри по сильному торсу мужчины.       Полина обнимала его за широкую талию так, словно пыталась уберечь от всех опасностей, которые он охотно на свою голову подыскивал, а Хантер…       Любовь в принципе была для него самым настоящим кошмаром.       Любовь к своей подопечной — личной преисподней.       Особым котлом в аду, в котором он варился по собственной глупости.       Трясиной, в которую его затянуло, кажется, уже по шею, и с каждой минутой продолжало засасывать все глубже. Но что будет, когда она с отвратительным чавканьем сомкнётся над его головой?       Свободной рукой Охотник подхватил девочку под бёдра и сильнее прижал к себе.       Она спала так крепко, что даже бровью не дёрнула.       Ему нравилось тепло Полины.       Особенно сейчас. В холодную, промозглую ночь, в старом доме посреди полей, на поверхности, когда лес, наполненный воющими дикими псами и ещё чем пострашнее, окутывает первый лёгкий и крупный белый снег, а они лежат рядом — два измождённых, уставших и очень одиноких человека, спящих на одном одеяле и бесконечно доверяющих друг другу.       Он осторожно — настолько, насколько только мог — провёл ладонью по бедру девушки, поднимаясь выше, к животу.       Её тело.       Сильное и неожиданно податливое.       Мужчина прекрасно знал, насколько девчонка крепка и вынослива, однако вместо ожидаемых им сухих мышц под его ладонью оказалась приятная мягкость, которую он почему-то раньше — до вчерашнего дня, — словно слепой, не замечал.       Удивительно: он раньше думал, что Алексеевская — бедная и полуголодная станция, но Поля со своими забавными, как у ребёнка, щёчками была похожа если не на девушку с Ганзы, так с радиальной станции — точно.       Объяснение нашлось быстро.       Павлова — бригадирская дочка. Любимица Черкасова. Ясное дело, что девочка и знать не знала, что такое голод или нужда, в отличие от остальных вечно голодных детишек со станции, родители которых душу бы продали за то, чтобы у их малышей были горячие завтрак, обед и ужин.       Но это сыграло ей только на пользу.       Во-первых, потому что выросла девчонка здоровая, сытая и до крайности неугомонная, а не чахлая и апатичная, будто тепличное растение — подавляющее большинство девушек с Алексеевской именно такие и были. А во-вторых, потому что научилась сопереживать и делиться — Хантер не раз видел, как она, в ущерб себе, разумеется, подкладывала лишний кусок то Семёну, то Фарратовичу, то ему самому.       Не сказать, что он это одобрял, однако кое-какие выводы о Павловой сделал. На этот раз — положительные.       Полина тихо вздохнула и вздрогнула под его рукой — приснилось, наверное, что-то. Её маленькая ладошка крепко сжала толстую вязку его свитера.       Надо будет предложить ей сотрудничество.       Работать на него, а если быть точнее — с ним. Павлова прошла проверку Печатниками, первыми убитыми ей мутантом и человеком. На её глазах заживо сожгли девушку, а он — Господи, ведь хватило ума только, так девку пугать! — отрезал голову пареньку-дозорному.       Она была без сомнения храброй девочкой.       А ещё умной, молодой и шустрой.       Лучший партнёр для любого преступления.       Он платил бы ей более чем достаточно за каждую ходку.       Столько, что она сможет содержать себя и мать чуть ли не в роскоши.       Если надо — даже перевезёт их на Ганзу.       Но было ещё кое-что — что-то, в чём Охотник не признался бы даже себе самому. Какая-то болезненная привязанность к Полине и чувство собственничества над ней сыграли с бригадиром злую шутку.       Это была его Павлова, и больше никто не имел на эту малышку никакого права.       Его.       Чёртова.       Павлова.

***

      Голубоватое пламя, тихо потрескивающее среди поленьев, освещало комнату мягким оранжевым светом.       Полина сидела прямо у печки, подогнув ноги под себя, и изобретала нехитрый завтрак — поджаривала на сале вчерашнюю картошку, щедро сдобрив её найденной в доме тушёнкой и консервированной фасолью в ярко-красном из-за специй и помидор соусе, мурлыкая себе под нос старую песенку про лесника.       Бригадир же, сидевший рядом на полу, чертил по деревянной поломанной линейке что-то в своих бесконечных картах и то и дело с голодным блеском в глазах заглядывал ей за плечо — пахло так вкусно, что у путников сводило зубы.       — Сырое бы съел? — рассмеялась Полина, перехватив измученный взгляд мужчины.       Она хотела есть не меньше Охотника.       Тот оторвался от карт, коротко кивнул и — девушка даже завопила, хлопнув Хантера по широкой сильной руке, правда толку от этого не было совершенно никакого — ловко ухватил со сковородки картофелину.       — Дети — и те так не делают! — возмутилась девушка.       — Воспитанные — не делают, — пожал плечами Охотник и снова погрузился в запутанные, полувыцвевшие схемы на бумаге.       — У тебя тут еды — ядерную зиму пережить можно, — ни с того ни с сего заключила девушка. И, немного смутившись, продолжила. — Ты… Ты уйти сюда хотел? Насовсем?       Хантер вскинул голову, сурово и грозно взглянув на неё.       Догадалась, чертяка.       Лицо его перекосилось от злости — уголок рта, развороченный шрамом, невротически подёргивался, а распоротое веко само собой опустилось, превратив левый глаз в шёлку.       Он совсем не хотел, чтобы Полина знала об этом. Понадеялся на глупость и невнимательность девочки — мурлыкая свои глупые песенки, она надолго задумывалась о чём-то своем и вполне могла бы не придавать значения припасённому, на полгода точно, провианту.       Павлова смотрела на него честно. Без тени усмешки во взгляде. Словно девушке, как и ему самому, нравилась эта идиотская, заранее обречённая на провал затея.       — Нет, — сухо отрезал он. Но, взглянув на Полину, почему-то решил сознаться. — То есть да. Хотел.       — А почему не ушёл? — осторожно поинтересовалась девочка.       Мужчина смерил её оценивающим взглядом. Спроси его об этом кто другой — даже разговаривать бы не стал. Но Полина…       Девушка молча глядела на него, ожидая ответа, а глаза возбуждённо поблёскивали в полутьме.       — Долг старый Черкасову хотел отдать, — наконец сквозь зубы процедил он.       — Долг Черкасову? — она тряхнула рыжими кудрями и подвинулась ближе. — Какой ещё у тебя может быть…       — Не твоя забота, — внезапно очень сердито рявкнул бригадир — так, что Полина чуть не подпрыгнула.       Нечего ей о таком знать.       Надумает ещё чего ни попадя — и будет всем трепать. Фролову, по крайней мере, точно.       — А потом? — тихо спросила девочка, помешивая кривой алюминиевой ложкой аппетитно бурлящую подливку.       — Что «потом», Павлова? — раздражённо не то от голода, не то от её непрошибаемой глупости переспросил Хантер.       — Уйдёшь ты сюда потом, или нет. Как со своими… М-м-м… Делами закончишь, — терпеливо продолжила Полина. Она и не думала злиться на него — бригадир не виноват, что судьба так издевательски обошлась с ним.       Сначала загнала со света и тепла в тёмные душные тоннели метрополитена, потом покалечила, выжгла всю душу, изуродовала, да так, что ему, вероятно, приходилось доплачивать женщинам, чтобы только те не отводили брезгливо глаз от его лица.       Полине было жаль его.       Но чем больше она жалела его, тем больше, кажется, любила.       — Не знаю, — всё так же сухо отозвался мужчина. И, вытянув из кармана рюкзака маленькую пузатую флягу, щедро глотнул что-то насколько крепкое, что у Полины, сидевшей от него на некотором расстоянии, стало щипать нос.       — Если доживу, — вдруг снова подал голос Хантер. Девушке показалось, будто бы он прозвучал неестественно глухо, — уйду.       — Один? — поинтересовалась та и, неловко обжёгшись о чугунную ручку, грохнула сковородой, полной горячей дымящейся еды, о перевёрнутую цинку, служившую им обеденным столом.       — Нет, тебя, балалайку, с собой возьму, — передразнил Охотник её весёлый беспечный тон. — Чтоб не одичать одному. Песенки будешь мне свои петь… Про мёртвых анархистов. Ну или что ты там бормочешь обычно?       Павлова подняла на него блестящие удивлённые глаза — петь-то она пела, но, скорее, для поднятия настроения себе самой.       Забавы ради. Чтоб готовить было не скучно.       Ей даже в голову не приходило, что Охотник может вслушиваться в её незатейливое пение — он и слова-то её не всегда слушал, а тут…       Девушка замерла в нерешительности.       — Я не глухой, — прохрипел мужчина и глотнул из фляги ещё.       Полина протянула Хантеру ложку — тот разом расслабился, а из глаз его пропало загнанное выражение.       Какое-то время они не замечали ничего, кроме сковороды, стоящей перед ними на цинке и с одинаковой силой их притягивающей.       Оба ели как в последний раз и, кажется, даже забыли о существовании друг друга: тушёнка оказалась на удивление вкусной, а картошка успела подрумяниться и покрыться сухой хрустящей корочкой — тут уж не до разговоров.       Когда на дне сковородки осталась последняя картофелина и горстка фасолин в красном соусе, Охотник, видя голодный взгляд девочки, которая мужественно позволила ему съесть большую часть, подвинул сковороду к ней и внимательно — так, что Полина чуть было не поперхнулась — принялся её оглядывать.       Нужно завести этот разговор. Прямо сейчас.       — Что? — невнятно пробормотала с набитым ртом девушка и, увидев, что взгляд бригадира опустился на её перепачканные подливкой губы, смущённо утёрла лицо рукавом.       Какой, должно быть, идиоткой она выглядела в его глазах!       — Хочешь работать со мной? — вопрос Охотника прозвучал как приказ.       Он держался спокойно и строго, не сводя злых чёрных глаз с в конец растерявшейся девушки.       Она удивлённо вытаращилась на него, склонив голову набок, отчего бронзовые кудри коснулись нежной, ещё теплой от сна шеи, а в янтарных глазах вспыхнули искры удивления и недоверия.       — Ты в своём уме? — наконец выпалила она.       Мужчина ожидал какой угодно реакции.       Но как бы то ни было, со стороны Полины интересоваться, в своём ли он уме, было верхом наглости.       Хантер почувствовал, как внутри разгорается острая, обжигающая желудок и лёгкие злость.       — …Я ж тебе все испорчу! — тем временем продолжала девушка, жуя ещё горячую картофелину. — Все твои… Дела накроются медным тазом! С моим-то везением! Если ты вдруг до сих пор не заметил, то я…       — Что «ты»? — грозно прорычал тот, налегая на последнее слово.       — …То я, между прочим, самый неуклюжий и неловкий человек в мире, — отчеканила Павлова и, помолчав немного, расстроенно заключила. — Всё полетит в тартарары… Ты будешь проклинать меня всю оставшуюся жизнь за то, что Полина испортила тебе ходку. Вылазку. И лучшие годы твоей жизни!       Плечи её сникли, а щёки покрылись удушливым румянцем — она сидела и рисовала что-то вилкой в пустой сковороде.       Хантер взглянул на её руку — она чертила треугольники и ромбики.       — Нет? — наконец сухо произнёс он, имея ввиду ответ Павловой. Надо же. А он почему-то думал, что она согласится…       Рука её застыла и отложила вилку.       Сначала девушка сидела неподвижно как статуя — Охотнику казалось, что она даже не дышала, а смотрела лишь задумчиво на его покрытые витиеватой сеткой фиолетовых и чёрных шрамов руки.       Соображала, видимо, чего ей это будет стоить.       А потом резко вскинула голову и серьёзно посмотрела ему в глаза — ведь может, когда захочет, иногда не быть инфантильной дурой!       И чёрт знает, что она в них разглядела, но хриплый девичий голос почти сразу уверенно — без тени стеснения или сомнения — проговорил:       — Да.       Бригадир довольно прищурился и, поднявшись на ноги, кивнул на дверь.       — Пора, — усмехнулся он.

***

      Дорога, сначала асфальтированная, с рытвинами и ямами, прогретая откуда-то вдруг появившимся солнцем, петляла между полем с жёлтым шуршащим, выше человеческого роста, пыреем и сосновой лесопосадкой.       Хантер спиной чувствовал немой девичий восторг — Полина шла, подпрыгивая как пружина, а любопытство её достигло, кажется, предела, при виде хрустящего под ногами первого снега, уходящего на несколько километров вперёд переливающегося золотом моря иссохшего чертополоха, голубого высокого неба и сосен, окрашенных послеполуденным солнцем в тёплый оранжевый цвет.       Шли они уже второй час, а Павлова, к его удивлению, так и не спросила, куда — доверяла? Или боялась?       Наконец из-за сосен показалось небольшое поселение — хлипкие маленькие домики с квадратными крышами, выбитыми окнами и заросшими кривыми яблонями да бурьяном садами.       — Это деревня? — просипел любопытный голос сквозь фильтры противогаза.       — Дачный посёлок, — поправил её мужчина и свернул к первому попавшемуся дому.       — Три… Четыре… Семь… — бригадир что-то невнятно бормотал, и Полина, едва поспевая за широкими шагами мужчины, никак не могла разобрать, что значат эти цифры.       Он ускорил шаг.       — Три.       Девушка почти бежала.       — Четыре.       Полина поскользнулась на покрывшей лужу полурастаявшей тонкой корочке льда и, не удержав равновесие, хлопнулась на спину. Боль пронзила девушку от копчика до шеи, однако Павлова, стиснув зубы так, что они скрипнули, даже не вскрикнула.       — Семь.       Охотник не оборачивался.       Поля вскочила и, чтобы не потерять мужчину из виду, рванула за ним.       Внезапно голос, приглушённый фильтрами противогаза ещё больше, скомандовал:       — Стой.       Павлова повиновалась.       Она чувствовала себя послушной тенью за спиной сильного и смелого мужчины.       Однако на всякий случай опустила палец на спусковой крючок родного «Стечкина» — Хантер был расчётлив и опытен, однако это не означало, что можно было расслабиться и не прикрывать его спину.       Охотник прислушался. А потом тихо кивнул Полине и, медленно крадучись, не выпуская винтовки из рук, взошёл на крыльцо.       Девушка знак поняла — тихо юркнула за веранду, откуда открывался вид и на сад, и, сквозь резные перила, на замеревшего, словно дикий зверь перед прыжком, бригадира.       Полина невольно им залюбовалась — высокий широкоплечий боец, хладнокровный и бесстрашный, однако при своих габаритах ловкий как кошка… Чудеса.       Металлическая дверь, натужно скрипнув не смазанными петлями, распахнулась с грохотом, и бригадир влетел внутрь.       Какое-то время все было тихо.       Девушка замерла у крыльца, готовая в любую минуту выстрелить или — если Хантер прикажет — спасаться бегством.       Сам-то он никогда трусливо не бросался наутёк, особенно если его противником был человек, а не мутант — Полина уже успела выучить повадки мужчины, — а вот её шкуру он однозначно попытался бы спасти, приказав девочке, петляя между яблонь, с позором удирать и дожидаться его в гораздо более безопасном месте.       Например, в том доме на противоположной стороне улицы, с красной от ржавчины крышей и полуразвалившейся кирпичной кладкой.       — За мной, — рявкнул хорошо знакомый надломленный голос.       Полина, ступая тихой петляющей поступью — так, чтобы ни одна половица не скрипнула, — вошла в дом.       Комната тонула в мягком полусумраке, запах пыли и какой-то химозы вышибал слёзы даже сквозь фильтры противогаза.       Дышать становилась невмоготу.       Внезапно взгляд её опустился на стоявший в полусумраке под деревянной винтовой лестницей диван.       «Саван» — первое слово, пришедшее на ум девушке, когда глазам её вернулась способность различать предметы.       На диване лежала совсем не груда тряпья. И точно не мешок с мукой, или, чем чёрт не шутит, сахаром.       Не сумка с хабаром.       На стареньком зелёном, в крупную красную клетку покрывале — Полина знала такие, они были тяжёлые и ужасно колючие на ощупь — лежал мёртвый, покрытый самым настоящим саваном человек.       Павлова почувствовала, как под ней подкосились ноги.       Опустила взгляд на пол.       Ещё один саван, схоронивший под собой крупное — по всей видимости, принадлежащее мужчине — тело.       И ещё.       Всего их было десять.       И только когда смысл происходящего, такого странного и абсурдного, наконец дошёл до неё, Полина, готовящаяся заорать, почувствовала, как неистовая животная сила резко оторвала её от пола, а грубые цепкие руки больно — даже через химзу — перехватили тело под грудью, сорвали противогаз и крепко зажали ей рот ладонью.       — Вздумаешь орать — прирежу, — горячим шёпотом, разлившимся над её виском, пообещал хриплый бригадирский голос.       Девочка от страха вцепилась в руку Охотника, зажимающую ей рот.       Сердце колотилось как бешеное, заглушая все существующие звуки, а кровь ударила в голову таким тяжёлым напором, что в ушах Полины раздался визг, напоминающий звон сломанной аппаратуры.       Звериный страх смерти приказывал ей бежать, бежать из этого дома не оглядываясь и оставить бригадира одного разбираться со своими проблемами — в конце концов, это он её сюда завел, сам и виноват.       Но чувство любви и привязанности к нему, к этому озлобленному нелюдимому сухарю говорило остаться.       В конце концов, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.       Так было написано в её книжке.       В красивой сказке о любви.       А значит и она — маленькая бестолковая девочка с дальней станции — должна разделять судьбу любимого человека. Какой бы горькой она ни была.       Полина тряхнула головой и попыталась высвободиться из кольца рук мужчины — как-никак, если уж она добровольно согласилась на эту самую участь, то надлежало сносить её мужественно.       И не орать, если так угодно Охотнику.       Хантер ещё сильнее прижал к груди извивающуюся как уж на сковородке девчонку, рванёт ещё чего доброго наверх, гремя сапогами по ступеням — тогда голову ей уж точно прострелят, и поминай Павлову добрым словом да пшённой кашей.       Она поворочалась ещё немного в крепких мужских руках, а потом отчего-то замерла.       Вслушивалась.       Но не в вязкую тишину наполненного трупами дачного дома и не в приглушённые голоса на втором этаже.       В стук сердца Охотника.       Пульс его был ровным, чётким и на удивление спокойным.       Полине даже показалась, что слишком редким — сердце словно замирало, чтобы перевести дух между ударами.       — Тихо. За мной. Наверх, — медленно проговорил бригадир.       Она посмотрела на него встревоженно.       Её губы слишком близко к его лицу — так, что горячее дыхание щекочет щёку, а время, кажется, замирает.       Жаль, что Поля не родилась парнем.       Так хотя бы можно было не отвлекаться от дела, а тут — девочка…       Полина улучила нужную секунду — мужчина прикрыл тяжёлые веки и собирался было перевести дыхание, когда почувствовал, как влажные мягкие губы, словно воруя, едва ощутимо касаются поросшей жёсткой щетиной перекошенной чудовищным фиолетовым рубцом щеки.       Хантер не торопился открывать глаз.       Охотник всё ещё думал, что это было — игра расшалившихся нервов? Порыв мягкого тепла ветра? Однако несмотря на все стены, которые он педантично возводил с того самого момента, как познакомился с девушкой, мужчина с ужасом понимал — это ему было нужно.       Это её прикосновение, пусть больше похожее на призрак, на тень от поцелуя, было таким трепетным, болезненно-приятным и, без сомнения, настоящим и искренним, что внутри у грозного головореза с угрюмым разбойничьим лицом вполне ощутимо задрожал, описал дугу вдоль всей требухи и, наконец, колко сжавшись в комок, перевернулся кверху дном какой-то жизненно важный орган.       Сердце, наверное.       Или печень — поди тут разберёшь.       Мужчина поднял тяжёлые веки и устало, затравленно, подобно дикому зверю, взглянул на неё.       Два янтарных, со светло-карим ободком, лучившимся вдоль зрачков, гла́за смотрели на него так, словно сквозь низкие свинцовые тучи, накрывшие холодным стёганым одеялом небо над дачным посёлком, наконец пробилось грустное осеннее солнышко — так, будто Хантер вовсе не был чем-то средним между дьяволом и диким зверем.       Так, как будто и он был достоин заботы и понимания.       Любила она его.       И жалела — внезапное осознание простой и естественной, на первый взгляд, вещи разразилось громом среди ясного неба над головой бригадира.       И любила не так, как писали об этом в её глупых книжках, не так, как внушали не одному поколению женщин потрёпанные старенькие романы в мягких обложках: мол, любить полагается за розовую плюшевую романтику — исключительно за завтраки в постель (даже если весь завтрак в их с Павловой реалиях обычно состоял из банки тушёнки и миски перловки), за помятые на утро белые шёлковые простыни (такие он только на Ганзе встречал, да и то не у всех), за стёртую после бутылки старого полусладкого вина дорогую красную помаду (интересно, эта обезьянка вообще пользуется косметикой?), за светящиеся искромётным весельем голубые (или, в крайнем случае, серые) глаза, за французские поцелуи прямо с порога и бесконечную череду игрушечных мишек, зайчиков, котиков, за обещания доставить с неба Луну и все звёзды, не забыв ни одной…       Павлова любила его как-то иначе — по-особому тепло и бережно; также бережно, как хранят напоминающие о счастливом детстве старые новогодние игрушки, боясь повесить не так и расколоть хотя бы одну из них на мириады крошечных сверкающих осколков.       Любила просто, нетребовательно, безоговорочно и по-детски трепетно, замирая в сладком предчувствии чего-то большего от затянувшегося чуть дольше положенного разговора или взгляда.       Она действительно умела любить — свой отряд, свою опасную, совсем не женскую работу, Черкасова, Маргариту, серую со сводчатыми мраморными потолками Алексеевкую и… Его.       Его— по-особому.       Одной девичьей влюблённостью здесь не обошлось: Павлова полюбила его как что-то само само собой разумеющееся — так, будто ей Охотника обещали, будто девушка наперёд знала, кто ей предначертан — и молилась за старого сталкера ещё задолго до их первой встречи.       Человеку нужно-то всего ничего — лишь был бы тот, кто ждёт тебя. И верит.       Верит всецело, не задумываясь над каждым «если».       Долгое время Охотник гнал от себя эти мысли: по молодости он прекрасно обходился один — так чего теперь менять старые привычки? К чему рушить годами отлаженный быт?       Но сейчас те головешки, что остались от его — когда-то — души, и из которых его подопечная всеми силами пыталась высечь искру, яростно требовали тепла и бензина. Для того, чтобы если не разгореться бушующим пламенем, так хотя бы превратиться в маленький, согревающий мягким жаром костерок.       Полина от смущения опустила глаза, ожидая выговора за свою несдержанность.       Может быть даже оплеухи.       Но ни того, ни другого не последовало — лишь только сухие жёсткие губы Охотника на мгновение коснулись её холодного лба.       Девушка вздрогнула так, будто бы бригадир стеганул её плетью, а не приласкал, и, почуяв, чего он хочет, отстранилась первой.       Хантер удовлетворённо кивнул.       Он любил Павлову ещё за то, что ей и говорить ничего не надо было — девочка понимала его по одному лишь выражению глаз.       Удивительная чувствительность.       Она смотрела на него строго и серьёзно, так, словно между ними не проскочило обоюдоострой искры несколько секунд назад.       Будто она сейчас — сама невинность — не полоснула своей лаской Хантера по сердцу. Не сломала маленькими тёплыми ладошками что-то крепкое в его груди, что-то, что было вылито из стали и чугуна.       Внезапно тяжёлая, даже без химзащитной перчатки, рука опустилась на её плечо, и Полина, прогнувшись под ней, пошатнулась.       Бригадир смотрел девушке в глаза.       Теперь уже своим обычным взглядом — бесстрастным и отчуждённым.       — Будь смелой, Павлова, — прохрипел он свой приказ, схватил с плеча винтовку и осторожно принялся взбираться по проржавевшей крутой лестнице.       Надо сказать, приказ Охотника Полина выполнила: даже не вскрикнула, когда в её затылок влетел приклад, зато выстрелить успела — правда, промахнулась, кажется, и пуля, задорно лязгнув своей рубашкой о металлический бак, отрикошетила совсем в другую сторону, разбив дребезжащее даже от лёгкого порыва ветра стекло.       Послышалась крепкая брань, а над девушкой склонилось сразу несколько голов — однако через стёкла противогаза, который она, весьма предусмотрительно, надела заранее, ничего не было видно.       — Что за цирк вы внизу устроили? — сипел будто издалека голос Хантера.       — А ты чего удумал, чёрт старый? — лаял кто-то ему в ответ, приправляя каждое слово ворохом отборной мужицкой брани.       — На кой вам понадобилось морг внизу устраивать? — сипел бригадир, не слушая поступающих ему вопросов, и, кажется, вот-вот был готов выйти из себя от злости.       — Чтобы кто попало не совался! — рявкнул кто-то совсем недалеко от растянувшейся вальтом на полу девушки.       — А это кто? — просипел кто-то угрюмо, уже издали.       — Я думал, мы договорились, Охотник! — перекрикивал вопрошающего какой-то другой, незнакомый, скрипучий, надрывный и куда более молодой голос. — Последышей за собой не водить! Сейчас как пристрелим его к чёртовой…       Один из бойцов, рослый, крепкий и молчаливостью своей напоминающий бригадира, присел рядом с постыдно — так, по крайней мере, казалось самой Полине — развалившейся, точно мешок картошки, девушкой.       Рука, не менее жёсткая и тяжёлая, чем у Хантера, резко сорвала с лохматой рыжей головы противогаз, и боец, исследующий своим единственным глазом почти с детским любопытством вновь прибывшего, поперхнулся табачным дымом тлеющей в его пальцах самокрутки и чертыхнулся:       — Это что за нахрен…       Мужчины — теперь Павлова разглядела: не считая их с бригадиром, под тонким изогнутым листом металла, образующим самодельную крышу второго этажа, собралось ещё шестеро бойцов — все были как на подбор: высокие, крепко сложенные, широкоплечие, с суровыми и удивительно холодными чертами лица, обветренными губами и подаренными разбавленной напополам со спиртом нелёгкой сталкерской жизнью шрамами.       Все они как один обернулись на неё.       В звенящей тишине шесть пар глаз спартанцев внаглую разглядывали Полину, словно боясь поверить в то, что она — девочка.       Слишком уж неправдоподобным казалось им её пребывание в сталкерском гнезде, да ещё здесь, за много километров от человеческого жилья и безопасных сводов тоннелей, в которых и положено было находиться женщине.       Тем более такой молодой, совсем ещё девчонке.       — Так это ж баба, — крякнул удивлённо стоящий позади неё коренастый боец с завязанной узлом на затылке банданой и широким вертикальным рубцом во всю левую половину лица.       — Да что ты говоришь! — расхохотался сидевший на корточках рядом с Полиной спартанец — у него были коротко стриженые угольные волосы, опалённые костром редкие брови, а один глаз и вовсе закрывала чёрная — с серпом и молотом — повязка. Он не переставал язвить. — Нет, Сапог, это мужик! Говорю тебе, это мужик! Иди сам проверь, пока лежит!       — Я тебе сейчас проверю! — Павлова рявкнула резко и так грозно, что испугалась даже сама себя — вот, что значит мамино любимое «с кем поведёшься»: кажется, воспитание бригадира для неё даром не прошло.       Однако на мужчин должным образом окрик не подействовал — они лишь снисходительно заулыбались, щуря глаза в оранжевых отблесках костра, уютно потрескивающего в старой ржавой бочке прямо посреди чердака, а отбрасываемые им тёмные тени сплелись на лицах спартанцев хитрыми витиеватыми узорами.       — Зубастый у тебя паренёк, Хантер, — захохотал сидевший на матрасе в обнимку с винтовкой блондин средних лет. Он был раздет до пояса — так жарко грели поленья — и демонстрировал окружающими сильные мускулистые плечи и огромный, едва заживший алый рубец поперёк живота, шириной в ладонь.       — Сунься только — руку по локоть отхватит, — сипло отозвался бригадир, соглашаясь с мужчиной, разделённым будто пополам глубоким фиолетовыми рубцом.       — Замечательная отмычка, Охотник, — закашлялся от смеха тот, оглядывая блестящими тёмно-карими глазами перепуганную девочку. А потом совершенно серьёзно, по крайней мере, слова мужчины не прозвучали в адрес Полины злой шуткой, добавил, — нежная роза!       Сравнение Полины с розой показалось Хантеру странным — он окинул растрёпанную, точно воронье гнездо, рыжую голову, да запачканную копотью и пылью бледную мордашку вверенной ему Павловой.       Роза?!       Охотник задумался: сам он скорее сравнил бы свою подопечную с дикорастущим пыреем, а ещё лучше — с колючим плющом или борщевиком, и то, если бы собирался польстить девочке.       А тут — роза… Ужас какой.       Полина стиснула что было сил зубы, чтобы не заплакать, и обернулась, ища в бригадире поддержки, однако даже тот усмехался, вздёрнув непарализованный лиловыми шрамами уголок рта вверх — это было единственное живое место на перепаханном шрамами лице… Вот же предатель!       Девушка понурила голову, испуганно озираясь по сторонам, и гадая, куда ей спрятаться от стыда и навернувшихся на глаза слёз.       Ухмылка сошла с лица Хантера — не хватало ещё, чтоб Павлова от обиды, как она это обычно делает, разрыдалась здесь — такой расклад не был бы выгоден ни ему, ни Павловой.       Он крепко схватил девчонку за шкирку, как нашкодившего котёнка, и резко вздёрнул вверх — так, что ноги Полины на несколько секунд оторвались от пола.       Девушка яростно глядела на Охотника — она сжала губы, с которых вот-вот была готова сорваться крепкая брань, сдвинула пушистые тёмные брови, а её глаза заблестели гневом и разочарованием.       Правда, сказать Хантеру, что они так не договаривались, у Полины не хватило духа — она снова чувствовала себя последней в мире идиоткой, простушкой, которая поверила первому встречному.       И где сейчас она?       В сталкерском гнезде, в компании семерых здоровенных мужиков, которые неизвестно зачем здесь собрались.       А она здесь на кой чёрт? Жертва для ритуального костра? Очередная, как в прошлый раз, приманка? Соучастница оргии? Отмычка для опасной ходки? Или её по окончанию дела тоже сложат на первый этаж, под клетчатое одеяло, к остальным трупам?       Внезапно Павлова почувствовала лёгкое прикосновение на своей руке и от испуга чуть не подскочила, полагая, что сейчас и свершится то, зачем заманил её сюда Охотник, однако это была всего лишь ладонь бригадира, которая на ощупь протягивала ей самокрутку — сам мужчина спокойно и строго смотрел вперёд и, недоверчиво сдвинув брови, вслушивался в рассказ (Полине, правда, он на самом деле казался похожим больше на рапорт) бритого наголо мужчины с пронзительными, как небо, большими голубыми глазами, одетого в камуфляжные штаны и старенькую заштопанную тельняшку.       Как выяснилось позже, мужчину звали Шим.       — Ты обезумел, Хантер, — голос Шима сипло срывался на каждом слове. — Мы ничего о них не знаем! А может, они заразные какие, или ещё хуже…       — Некогда, — задумчиво отозвался Охотник, стуча пальцем по кончику самокрутки, а белый пепел, взгромоздившийся на её конце, крупными хлопьями опадал в ржавую консервную банку, служившую, по всей видимости, пепельницей. — Они всю фиолетовую ветку вырежут, пока мы над ними эксперименты ставить будем.       — А и чёрт бы с ней, она нежилая всё равно, — весело отозвался тот, что на глазу носил повязку с серпом и молотом.       Хантер взглянул на него одним из своих фирменных, способным, кажется, прибить к полу, взглядом, однако мужчина, буравящий Охотника в ответ единственным серо-зеленым глазом, даже не шелохнулся.       Полина напряглась. Общаться с бригадиром на равных — а уж тем более спорить — было себе дороже. А у спартанца и без того был всего один глаз…       — Пока они доберутся до кольца, пока поразнюхают всё… — упрямо, однако на удивление спокойно, продолжал гнуть свою линию тот, что носил повязку — Полина услышала, что мужчину звали Гром.       — Расплодятся как кролики, — парировал Хантер тоном, не терпящим возражений.       Собеседник взъерошил чёрный, как смоль, ёжик волос и твёрдо продолжил:       — Сто лет пройдёт. Тем более они твари аккуратные — без разведки не сунутся.       — А я бы прибил их всех к чёртовой матери, и дело с концом, — пробасил кто-то позади Полины таким страшным, низким и одновременно сломленным голосом, что девушка чуть было не подскочила, однако бригадир машинально схватил её за рукав и удержал на месте.       Павлова обернулась и вовремя стиснула зубы — вопль ужаса, точь-в-точь такой, как в день знакомства с Хантером чуть было не вырвался у неё из груди.       Из тёмного угла чердака со своего матраса медленно поднимался мужчина, похожий скорее на медведя, чем на человека. Был он высокого роста, широкоплеч и крепок, с всклокоченными, словно воронье гнездо, тёмно-каштановыми, посеребрёнными частой проседью волосами до плеч и такой же нечёсаной густой бородой, однако в его облике это было скорее приятным, чем отталкивающим.       Испугало Полину другое — вместо правой ноги у мужчины была прилажена странная металлическая конструкция, на удивление лёгкая и эластичная, сгибающаяся в импровизированном колене так же хорошо, как навороченный ганзейский бионический протез.       Хотя, скорее всего, конструкция им и являлась.       И он, приближаясь к усаженной Хантером на цинку девушке, угрожающе цокал железякой по полу.       Полина вжалась в плечо сидевшего рядом Хантера, едва сдерживаясь, чтобы не заорать и не скользнуть от страха в объятия бригадира.       Хотя он бы такую выходку точно не оценил.       — Прав Охотник, — глухо прогудел медведеподобный сталкер. — Нет времени у нас рассусоливать… Где они, Хантер, говоришь? В Тушино? Пока ждём, черти эти до девятьсот пятого года доползут… А у тебя, между прочим, Шим, на Краснопресненской жена и дочка. А у тебя, Гром…       — Знаю, — резко и невесело отмахнулся мужчина с повязкой на глазу — так, словно не хотел, чтобы больную рану лишний раз тревожили.       — Поэтому стоит дать Хантеру то, зачем он пришёл, — заключил мужчина и, грохнув протезом об пол, сел рядом с Полиной, заодно по-джентельменски протянув ей металлическую квадратную зажигалку с выгравированной на ней карикатурной губастой русалкой — чтоб прикурила.       Девушка осторожно потянулась к ней дрожащими пальцами, не отстраняясь, на всякий случай, от Охотника, однако мужчина с металлической ногой не хотел над ней посмеяться — он лишь, задорно щёлкнув колёсиком, высек длинный широкий язычок пламени, конец которого ласково лизнул туго завёрнутый в папиросную бумагу табак, и самокрутка наконец затлела.       Табачный дым успокоил её — Павлова сидела, удобно пристроившись под боком у бригадира, и слушала треск костра да громкую крепкую брань мужиков, которые никак не могли договориться, однако лишней себя здесь почему-то не ощущала.       Наоборот, в сталкерском гнезде ей отчего-то стало вдруг уютно и спокойно — на чердаке было по-особому атмосферно и жарко натоплено, пусть особого порядка от шестерых мужиков ожидать и не приходилось: в центре помещения располагалась «печка» — старая обуглившаяся бочка, по всей видимости, из-под топлива, в которой весело трещал оранжевый маленький костерок; прямо на полу — цинки с мисками, ложками и эмалированными кружками, полуопустошённые фляги, разостланные прямо на дощатом полу бушлаты, на которых лежали разобранные винтовки всех мыслимых и немыслимых мастей и размеров.       Полина не сразу заметила, как мужики перестали собачиться, а Охотник удовлетворённо усмехнулся, откинулся на стоящий позади него верстак и принялся что-то попивать из своей фляги — видимо, добился бригадир своего, а разговор плавно перетёк в другое русло.       На этот раз — о Печатниках.       Полина вздрогнула и, нахохлившись, точно воробей на холоде, принялась слушать.       Несмотря на то, что спартанцы жили в затерянном в полях доме, слухи, имеющие удивительную способность распространяться с головокружительной скоростью, добрались и до них.       Правда, никто не знал ситуацию до конца, а Шим то и дело порывался украсить историю новыми садистскими подробностями, которых и в помине не было.       — Мне только сказали, что начстанции как в мясорубке побывал, все дозорные перебиты, а главное — никто диверсанта не видел, так я сразу понял, чей это почерк, — медленно, будто смакуя каждое слово, говорил и одобрительно качал головой блондин.       — А ещё говорят, кто-то мужиков на блокпостах отравил, — вспомнил Гром. — Мышьяк при вскрытии нашли, говорят.       — Значит, всё-таки померли? — внезапно подала расстроенный голос Полина, до того молча прятавшаяся за спиной бригадира.       Мужики на цинках, уже забывшие о её существовании, как один поперхнулись дымом и оглянулись на Павлову — та вдруг пожалела, что не смогла удержать язык за зубами, и виновато подняла взгляд на Охотника.       Его спокойные чёрные глаза уже ждали её. Они не осуждали, вопреки ожиданиям девушки — напротив, в них блеснуло что-то, совершенно для бригадира нехарактерное — неужели гордость?       Гордость, или…       Широкая тяжёлая ладонь Хантера внезапно легко провела по затылку девушки, задорно взъерошив и без того торчащие во все стороны волосы.       Гордость.       Гордость за свою маленькую помощницу.

***

      — Чего ты там понабрал! — бурчала Полина, волоча за собой по мокрой от растаявшего снега земле тяжёлый брезентовый рюкзак, доверху набитый лязгающими металлическими деталями, из которых Охотник собирался смастерить нечто, по конструкции напоминающее Абзац, взяв за основу Сайгу и что-нибудь ещё, чему девушка наверняка даже названия не знала. — Чего удумал! Купил бы Ублюдка на Кузнецком мосту, и делов!       — Из Ублюдка даже по уткам стрелять не годится, — раздражённо отрезал Хантер, сбрасывающий под дерево вверенный ему спартанцами вещмешок, внутренности которого также звонко позвякивали, как и рюкзак Павловой. — Сними ты в конце-концов противогаз и не бубни, не фонит здесь.       Подопечная последовала примеру мужчины и, с грохотом свалив рюкзак под то же дерево, одним рывком стянула с себя наэлектризовавший её и без того пушистые волосы противогаз.       Хантер взглянул не Полину и чуть было не рассмеялся — больно чудной у этой девочки был сейчас вид: на усталом бледном лице залегли чёрные тени, тоненькая морщинка пролегла посреди лба, однако глаза у девушки горели гордостью и удовлетворением — как же, бригадиру помогла.       Даром, что прикладом по затылку съездили.       Он присел на поваленное несколько лет назад бревно у самой кромки простиравшегося перед ними лесного озера с прозрачной, но почти ледяной из-за впадающих в него родников водой.       Павлова сделала то же самое.       Охотник потёр тыльной стороной ладони лоб и устало поднял глаза к небу — уже темнело, и выглянувшее под вечер солнышко последними своими лучами окрашивало макушки беспорядочно растущих вокруг озера и дома сосен, По́лины кудри и его лицо в тёплые оранжево-красные тона.       Павлова пристроилась к нему под бок и закурила, уронив голову Хантеру на плечо.       Она не тараторила по своему обыкновению — лишь сидела рядом и слушала, как оставшиеся листья растущего над водой старого клёна с лёгким шорохом отрываются от толстых кривых ветвей и, покрутившись немного в странном беспорядочном танце, ложатся на зеркальную водную гладь.       Полина повертела самокрутку меж пропахших табаком мягких подушечек длинных аккуратных пальцев — сизый дым, улетая вслед за уходящим на запад алым диском, струился мягким потоком, а белый пепел лёгкими хлопьями падал к ногам девушки, на песок.       Бригадир не гнал её от себя.       Наоборот, маленькая Павлова казалось неотъемлемой деталью этого вечера.       Он отдал бы многое, чтоб она с ним ещё когда-нибудь вот так посидела — здесь, у лесного озера, в которое он как ни нырял, ни разу не находил дна: дух исследователя тогда победил перед страхом какого-нибудь водоплавающего мутанта.       Внезапно он ощутил, как что-то лёгкое касается его груди и плеч — и тотчас же, резким звериным движением схватил это нечто: нечто, угрожающее и ползущее, будто змея.       Вот только уж очень странный вопль змея издала — точь-в-точь как у Павловой.       Охотник обернулся на неё.       Она смотрела на него со страхом и что-то испуганно невнятно бормотала, виновато опустив глаза.       Он не сразу понял, что сжал своей железной хваткой её запястье. И что тихий шёпот Полины — повторённое несколько раз кряду слово «прости».