На запад от Октября

      По́лина юность была заразна.       Иначе Хантер не мог себе объяснить, почему он прижимал к себе притихшую испуганную девчонку, словно родную дочь.       А она, чертяка маленькая, вцепилась от страха тёплой ладошкой в его руку и не отпускает.       Сжалась на его коленях в комочек и молчит, прислушивается, выгадывает момент — будто не она пару минут назад с лаской к нему тянулась.       Наконец, Павлова робко подняла на бригадира глаза цвета янтаря, обрамлённые пышным веером тёмных ресниц, и захихикала так задорно, будто дворовая хулиганка.       — Ты — хороший, — вдруг брякнула она, несмотря на кривившееся от любого доброго слова лицо Хантера, и — Охотник не успел даже от неё отмахнуться — обняла тонкими цепкими ручонками за шею так, как это обычно делают непослушные дети в порыве любви и нежности.       Прогнать её. Прогнать к чёртовой матери — в конце концов, что эта девица себе позволяет?!       Но тёплая приятная дрожь, разливающаяся по его телу от одного лишь её прикосновения, заставила мужчину смириться со всей щекотливостью ситуации — в конце концов, его маленькая подопечная, скорее всего, разглядела в нем отца, чьего тепла ей так не хватало.       Только что он — старый сталкер, закалённый не одной вылазкой и не одной смертью — мог дать ей?       Вдруг Полина заёрзгала и поудобней устроилась на его коленях — удивительной наглостью всё-таки обладала эта девочка, обращавшаяся с ним так, как она сама того хотела.       Её руки — удивительно ласковые и тёплые — медленно скользнули с его затылка, огладили плечи и спустились на грудь, оставляя после себя жар невидимых на коже ожогов.       — Я люблю тебя, — просто и совершенно нетребовательно произнесла Павлова.       Сказала так, будто кинжал в живот воткнула.       Хантер сурово взглянул на неё, хотел было одёрнуть сначала, напомнить, в конце концов, где она, и где — он…       Но едва увидев её беззаботную мордашку с ниспадающими на лоб кудрями, тёмными полными губами, мягкими щёчками и озорными блестящими из-под свалявшейся в колтуны чёлки глазами, Охотник, вопреки всем ожиданиям, почувствовал себя свободно.       Она не требовала чего-то от него.       Ей ничего не было нужно.       Ни глупостей, таких как верность или вечная-вечная взаимная любовь, ни уж тем более — покровительства.       Ей было не до этого — Полю вообще, казалось, ничто мирское не волновало.       Она шла по жизни легко, пускай обжигаясь, спотыкаясь и падая, но пронося по пути в своей собственной душе пусть не большой, но огонёк, согревающий всех пристроившихся у него путников.       Бригадир продолжал в упор смотреть на неё. А потом медленно, так, чтобы она могла его оттолкнуть, чтобы у девушки всё-таки был выбор, опустил тяжёлую широкую ладонь ей на плечо, а другой, той, на которой красовался совсем свежий бордовый рубец, подхватил упавшую на розовую тёплую щёку огненно-рыжую прядку.       Он и сам любил её.       Наверное, как дочь, которой у него никогда не было.       Павлова, кажется, даже дышать перестала.       Слова можно было подделать.       Поступки — сыграть.       А вот прикоснёшься к человеку — и сразу понимаешь, твоё это, или нет.       Хантер понимал. Его.       Мужчина нехотя заправил волнистый локон девочки за ухо и, чему-то усмехнувшись, вдруг провёл переломанными шероховатыми пальцами по мягким пропахшим табаком и ветром волосам, с которыми играло садящееся за сосны вечернее оранжевое солнце.       Всё, что было у Павловой сейчас — это смелость в пустых карманах. Смелость отправиться в долгий переход по поверхности, спать с ним, убийцей, в затерянном среди золотого моря иссохшей травы доме, есть с ним из одной миски, пить из одной фляги и полюбить его, даром что вместо погибшего в походе отца.       Однако Хантеру этого было достаточно для того, чтобы в груди его захохотали костры и мужчина принял страшное — для себя самого — решение: он будет делить с Павловой подушку до тех пор, пока одного из них не станет.