На запад от Октября

      Солнце давно уже опустилось за сосны, а дом и небольшой каменистый пляж со старым клёном постепенно тонули в мягких и на удивление тёплых ноябрьских сумерках.       Поля сидела на камнях, прямо перед Охотником, и, заправляя за уши то и дело падающие на глаза непослушные прядки, возилась с камушками с интересом пятилетнего ребёнка.       Девушка длинными исцарапанными недавними приключениями пальцами брала каждый из камней, подносила к самым глазам, рассматривала и сортировала по цвету и форме.       — Смотри, а этот дырявый! — засмеялась Павлова и протянула бригадиру маленький тёмно-серый камушек с дыркой посередине.       — Куриный Бог, — пожал плечами тот, принимая камень из ладошки своей подопечной.       Хантеру было даже немного жаль её: всё, что видела Полина в своей жизни — нескончаемые бетонные стены и своды, рельсы, провода… А этого было крайне недостаточно для неуёмной натуры девушки, рассматривающей камни на берегу.       — Кто? — недоверчиво взглянула на него Павлова. — Бог? Здесь? В камушке?       Бригадир поднял на неё глаза, и — Полина была уверена — озорная искра, непривычная для его сухого и холодного, словно острие клинка, взгляда, промелькнула на секунду под веером густых лохматых ресниц так, будто бы мужчина вспомнил что-то очень важное.       — Да, — хрипло отозвался Охотник. — Бог. Куриный. Талисман такой. Желания исполняет.       Он поднял глаза на Павлову, однако та, едва заслышав про талисман, стала рыться в глубоких карманах кожаной отцовской куртки, выгребая оттуда всевозможные пузырьки, кусочки проволоки, мешочек табака, раскладной нож и даже маленькую отвёртку.       — О! — наконец изрекла она и выудила из своего, казавшегося Хантеру бездонным, кармана моток бечёвки.       Мужчина удивлённо посмотрел на неё и по-доброму усмехнулся — с таким карманным складом уж точно не пропадёшь.       Он осторожно принял из рук Полины шероховатую коричневую верёвку и одним ловким движением протянул её сквозь небольшое отверстие в ещё тёплом от рук девушки камне.       — Он будет приносить удачу тому, кто его нашёл, — задумчиво произнёс бригадир, опустив талисман в маленькую красную от холодного ветра ладошку.       — А желания он исполняет? — после недолгого молчания вдруг подала голос Павлова и робко опустила глаза.       — А как же, — глухо отозвался собеседник.       — Тогда я знаю, что загадать, — хитрым, не предвещающим ничего хорошего тоном вдруг отозвалась девушка и, тихо хихикнув, накинула висящий на бечёвке Куриный Бог на шею.       А потом улыбнулась старому Охотнику так тепло и беззаботно, что невысказанная Хантером ругань относительно того, чтоб Павлова ерунды не загадывала, растворилась и улетела вместе с пеплом и последними закатными лучами куда-то далеко в поля за сосны…       Бригадир устало прикрыл глаза, а когда снова открыл их, то девочка уже убежала к самой кромке воды и, встав на носочки и сощурившись, смотрела через отверстие в камушке на алую подёрнутую дымкой полосу на горизонте.

***

      Алексеевская.       Тонкие буквы с замысловатыми завитками в воспалённых покрасневших глазах Черкасова сливались в сложные соцветия гипнотических узоров на желтоватой бумаге с неровным левым краем — кажется, его пару недель назад сожрала какая-то хвостатая зараза, и Андрею Борисовичу пришлось обрезать его; косо, но как уж смог.       Непрерывная сидячая, зачастую — ночная работа сделали начальника станции сутуловатым и близоруким, а аккуратный прямой лоб раньше времени избороздили глубокие морщины. Тем не менее, Черкасов, несмотря на безбожно быстро приближающийся полтинник, все ещё оставался довольно завидным любовником.       Об этом говорило и женское внимание, так досаждавшее его жене, и в том числе висевшее напротив стола круглое зеркало в тяжёлой оправе из гипсовых цветов и завитушек — оно отражало лохматого (даром, что угольно-чёрный чуб уже порядком поредел и поседел) стройного мужчину со смуглой кожей и серыми, как грозовое небо, глазами, которые последние шестнадцать часов неустанно сновали где бегло, а где — дотошно и педантично по чернильным строчкам станционных документов.       И в этих строчках вновь что-то не сходилось — пара цифр, непонятно откуда взявшихся, приковали начстанции к креслу на долгую утомительную ночь.       Когда дверь осторожно, с тихим скрипом, открыли снаружи — Андрей Борисович и ухом не повёл. И так все шаги Алексеевцев знал наизусть.       — Я тебе в сотый раз говорю, Артур, либо ты проваливаешь отсюда к херам собачьим, либо я тебя сам туда пенделем отправлю, — процедил сквозь зубы Борисович, не поднимая взгляда от разбросанных ворохом на столе бумаг. — Полетишь за милую душу.       Посетитель сначала задумчиво замолчал, а потом рассмеялся — неожиданно тепло и нежно:       — Ну, ну, раскудахтался, — проворковал совсем рядом женский голос — единственный, который во всём этом сыром и тёмном подземелье вообще хотел слышать Черкасов.       Он явно переработал сегодня — перепутать шаги коренастого, крайне неловкого Артура, ужасно напоминающего телёнка, с лёгкими шагами Маргариты… Для этого нужно было иметь особый талант!       Она стояла, облокотившись плечом о дверной косяк, и тихо посмеивалась — со дня гибели Михаила её хохот больше не был громким и заразительным, как прежде.       Однако улыбка и промелькнувший в глазах женщины задор были самыми что ни на есть искренними — несмотря на гнетущую её душевную боль.       — Наши не звонили? — негромко поинтересовалась она, прикрывая за собой дверь. И, взглянув тревожно на Черкасова, добавила. — А ты, Андрей, если будешь так много работать — свалишься скоро. От недосыпа. И недоедания. Посмотри на себя!       — Не звонили, — смущённо буркнул начстанции в ответ, собирая разбросанные по столу бумаги в кучу. Кого угодно он был готов сейчас послать самой дальней дорогой — кроме, разве что, Маргариты. Для неё Черкасов всегда почему-то находил время.       Однако почувствовав даже на расстоянии испуганный взгляд и дрожь полураскрытых губ женщины, Борисович поспешил заверить:       — Всё с ними в порядке. С Китай-города позвонить должны будут. А туда, сама знаешь, чтоб дойти… Крайний срок оговорённый — послезавтра. Так что у них ещё целых три дня в запасе.       Маргарита кивнула и, вытащив из сумки-сеточки свёрток, наклонилась над столом, разворачивая фольгу, а густой поток её тёмных блестящих волос разлился по мягким круглым плечам.       Черкасов, будто бы проклятый редкой красотой женщины, не смог отвести от ласкающих друг друга тяжёлых прядей взгляда и смотрел на гостью так, словно Маргарита была частью красивого, лёгкого, но, к сожалению, нереального сна.       — …Вот почему вы, мужики, как дети малые! Не накормишь вас, не приготовишь, ложку в руки не дашь — так вы с голоду помрёте! — звонко отчитывала его, начальника станции, незваная, но так мучительно им ожидаемая гостья.       В отсутствие Михаила или Полины Маргарита, окончив смену на швейной фабрике, часто захаживала к нему: то чай попить, то бумаги помочь разобрать — даром, что совершенно в них не разбиралась… А вот теперь и кормить повадилась.       Она по-хозяйски отодвинула аккуратную стопку серо-коричневых картонных папок, перевязанных бечёвками, в сторону, а на самую середину стола, туда, где под оргстеклом лежала разрисованная восклицательными знаками, крестиками, кружочками и треугольниками вручную отчерченная карта метро, Маргарита принялась проворно раскладывать металлические судочки, ещё тёплые после завтрака.       Черкасов внимательно смотрел за движениями полных маленьких рук женщины — и руки эти быстрыми, привычными, однако наполненными какой-то особой трепетной любовью движениям расстилали белые кружевные салфетки, доставали соль, открывали крышки. Так, меньше чем за пять минут, перед начальником станции оказался накрытый стол с полными мисками серых (из-за низкого сорта муки с огромным количеством примесей) макарон, щедро сдобренных маслом и белым густым соусом с сушёным укропом, несколькими стручками жареной вместе с яйцом спаржи и увесистым куском тушёной свинины.       Мужчина, оторвавшись, наконец, от созерцания мягкой женственной красоты Маргариты, вдруг вспомнил, что пропустил не только завтрак, но и вчерашний ужин.       Желудок неприятно свело — дурманящие голову запахи мяса и специй, разлетевшиеся по всему кабинету, доносились, наверное, даже до блокпоста.       Черкасов ловко подцепил двумя пальцами вилку и, после секунды раздумий о том, с чего ему лучше начать трапезу, вцепился зубами в пропитавшийся собственным соком толстый шмат свинины, бормоча слова благодарности посмеивающейся над ним Маргарите.       — Я вот о чём подумал, — быстро проговорил Борисович, жуя мясо. — Я знаю, как оставить Полину на станции. Мы её замуж выдадим. И не благодари!       Женщина снисходительно взглянула на начстанции, словно на ребёнка, наивно верящего в существование злого барабашки, и, скрестив руки на груди, возвела глаза к потолку.       — Не надо делать такое лицо! — ответил на гримасу собеседницы Черкасов.       — У тебя не получится, — безапелляционно парировала Маргарита. — Забыл, как она со свадьбы собственной убежала?.. Ромку чуть не зарезала?.. То-то и оно!       Начстанции замахал на женщину руками.       — Ты, Рита, тоже хороша! Нашла кого ей сватать — Ромку! Да он без мамки по нужде сходить не может, а ты его, — Борисович поморщился, — Полине! А про свадьбу — вспомнишь тоже! Это когда было-то? Пять лет назад, она девчонка тогда ещё совсем была… Вот и перепугались до смерти. А сейчас ей двадцать два! Пора уже…       Женщина сжала в сухой усмешке губы и отрицательно покачала головой.       — Да долго она у тебя будет в девках-то ходить?! — не унимался Черкасов. — До пенсии?       — Отстань от моей дочери, — спокойно, однако строго проговорила женщина.       — Нет, ты послушай! — Борисович встал из-за стола и, наспех утерев перепачканные маслом губы салфеткой, подошёл к Маргарите и присел напротив неё. — Он ведь с Ганзы приехал… Боец! Богатый, смелый — не одним дозором проверенный! Мы их, значит, сведём…       — Ты плохо знаешь мою дочь, — грустно рассмеялась женщина.       — …Ну, они, конечно, полюбят друг друга, а я им свадьбу устрою. И всё! Будут жить, как все нормальные люди, а Поля…       — Помрёт с тоски, — отрезала Маргарита и невесело взглянула на Черкасова.       Она не заметила, как рука его — тёплая и шероховатая — коснулась её собственной — округлой и почти бархатной на ощупь. Со дня смерти Михаила она вообще много чего перестала замечать.       — Рита, — почти шёпотом проговорил начстанции и вплотную наклонился к её лицу. На Черкасова с нечеловеческой, мёртвой тоской смотрели два больших, синих, как безоблачное небо, глаза. Смотрели и — мужчина прекрасно это понимал — видели совсем не его.       — Рита, — тихо повторил Борисович и откинул тяжёлую каштановую прядь с её прямого белого лба. — Всё будет хорошо! Всё наладится… Мы… Мы всё сможем, и Полю пристроим, и она всегда будет рядом с тобой, и…       Его рука — тяжёлая мужская ладонь, привыкшая не только к кабинетной писанине, но и к неблагодарной работе дозорного — ласково коснулась её щеки.       — И я буду рядом, — тихим хриплый голосом прошептал он.       Маргарита сидела перед ним бледная и поникшая, совсем как мёртвая. И только глаза — синие и пронзительные — с надеждой вглядывались в его, тёмно-серые и острые, будто присыпанные пеплом тысячи разгорающихся в ночи костров.       — Обещай мне сначала, что они вернутся, — потребовала от него женщина не своим голосом. — Все до единого.       — Я… — голос начстанции сорвался. Он бы и рад был ей обещать — но как можно было предсказывать подобное?       — Я надеюсь, — наконец уверенно сказал он. — Да они же только до кольца, не дальше. Что с ними станется, а, Рита? Сколько раз ходили, и…       — Михаила убило у проспекта Мира, — отчеканила она железным голосом, не смотря начстанции в глаза.       — Да и Хантер… — продолжал Черкасов, будто бы не слыша ее утверждения.       — Что Хантер?! — Маргарита резко вскинула голову, освобождаясь от руки мужчины, и, словно выйдя из оцепенения, вскрикнула. — Что он сделает? Грудью их всех своей закроет? Умрёт вместо? Что?       — Лучше, — немного нервно усмехнулся Борисович и приобнял женщину за плечи. — Он их не поведёт туда, где опасно, он… Места знает. Где у какой твари гнездо. Где нацисты, ну, и красные, само собой.       — Так что ж ты раньше своего Охотника не позвал, — отозвалась Маргарита обиженно.       — Да кто ж знает, где его черти носили, — рассмеялся Борисович и быстро взглянул на полуоткрытую дверь.       В темноте коридора, освещённого кое-как оранжевым светом одинокой лампочки Ильича, стояла маленькая и худенькая, незаметная и почти прозрачная, точно приведение, жена Черкасова.       Её белые редкие волосы, через которые легко просачивался свет, едва доставали до плеч крошечной женщины, а костлявые длинные руки были заломлены в неестественной позе.       Черкасов, одной рукой обнимая расстроенную Маргариту, а другой выуживая из кармана брюк самокрутку, неотрывно наблюдал за женой, застывшей как статуя в дверном проёме.       — Сука, — одними губами произнесла женщина и, взмахнув серым подолом, скрылась в темноте длинного узкого коридора.

***

      Холодный блеск металла разнокалиберного оружия заставил его забыть и о собирающей камушки Павловой — так недальновидно оставленной им на берегу, — и о своих собственных демонах, скребущих его изнутри в бессильном ожидании тепла.       Огнестрел, конечно, тепла мало давал — скорее порядочно забирал — однако успокаивал, пусть и ненадолго, свору обезумевших, совсем потерявших совесть бесов внутри его груди.       Трещётка — скорострельное оружие для ближнего боя. Неплохая вещица. Только на кой чёрт она ему сдалась на Тушинской? Разве что по крысам стрелять. Или на Абзац разобрать — не много с неё толка.       Приклад глухо грохнул о стол, а взгляд Охотника снова устремился внутрь рюкзака. Несколько разобранных самодельных винтовок, перепаянных сталкерами во что-то гораздо более внушительное, по всей видимости, из СВД, два Взломщика… Интересно, как Полина только допёрла всё то, что он ей вверил, и даже ни разу не пожаловалась?       Настоящий солдат: всё-таки, чувствовалась в ней заточка отца-бригадира — так и забыть грешным делом недолго, что девчонка.       Но настоящее сокровище схоронилось всё-таки в его собственном вещмешке — крупнокалиберный и зубастый «Утёс», который, скорее всего, избавит его от надобности врываться в самое сердце Тушинского гнезда…       Тяжеловатая игрушка… Но без него и соваться к чертям было нечего думать.       Хотя и с «Утёсом» — на свой страх и риск…       — Смотри! — вдруг донёсся вопль из приоткрытой двери, однако звучал он гораздо дальше, чем если бы кто-то кричал с крыльца. — Смотри, где я!       Вслед за криком до Охотника долетел и заливистый звонкий смех девочки.       Ему было совершенно неинтересно, что эта очумелая девица снова удумала — он был занят. И занят серьёзными — в отличие от её чудачеств — вещами. По крайней мере, теперь вопрос, расползётся ли эта лохматая зараза с копытцами по всему метро или нет, был на его совести. И если он — не приведи Господи — упустит момент, то…       — Ну ты где? — голос Поли прозвучал снова. В этот раз — тоскливо и неуверенно. Так, словно девушка расстроилась бы, если бригадир не придет.       Хантер мотнул головой, будто пытаясь отмахнуться от надоедливого зова Павловой, и, почесав ногтями заросшую густой и колючей щетиной щёку, задумался.       Для той конструкции, что он должен смастерить, ему потребовался бы лёгкий небольшой приклад — всё остальное у него было.       Приклад от СВД? Не подойдёт — слишком тяжёлым и громоздким вышел бы результат. От Соболя? Тоже не годилось…       Охотник схватил со столешницы остро заточенный карандаш и принялся что-то наспех перечерчивать.       Теперь ему не хватало то одной детали, то другой, а расчёт его в который раз оказывался неверен.       Бригадир выругался так крепко, как только позволял его обширный словарный запас, и машинально обернулся — он всё никак не мог привыкнуть, что теперь за ним по пятам таскалась маленькая девочка, которой такие слова слышать не положено.       Однако вместо Полины была тишина.       Тишина, мёртвая и почти такая же, в братском союзе с которой он прожил четверть века до появления в его жизни этой обезьянки-Павловой, неприятно резанула его по ушам.       «Ну ты где? — звучал в голове Охотника грустный голос девочки. — Где ты?»       Хантер упёрся руками в чертежи, разбросанные по столу, и опустил голову — ему девочки почему-то действительно не хватало.       Он медленно, так, будто бы боролся с самим собой, повернул голову по направлению к распахнутой двери, откуда просачивался последний лучик солнца, в столбце которого вихрами парила поднятая с половиц тяжёлыми хромовыми сапогами мужчины мельчайшая пыль.       Павлова больше не звала его.       Поэтому он сам пошёл к ней.

***

      Она хихикала зловеще и заговорщицки, а потом ляпнула первое, что пришло в голову:       — Лезь ко мне!       Хантер стоял под старым сухим клёном, роняющим на чёрную водную гладь озера ярко-красные листья, и смотрел на свою подопечную снизу вверх, удивлённо приподняв одну бровь и скрестив руки на груди.       Полина сидела на толстой корявой ветке и беспечно болтала ногами в воздухе.       Кудри её взлохматились и разметались по плечам, отцовская куртка была завязана на поясе, а штанина — та, что была порвана на коленке — задралась над сапогом так высоко, что открывала на обозрение всем желающим двое вязаных надетых друг поверх друга носок: один короткий салатовый, а другой длинный розовый, в ярко-жёлтую полоску.       — Это для тепла, — уточнила на всякий случай девушка, поймав удивлённый взгляд бригадира. — Ноги в одних носках мёрзнут, понимаешь ли.       Охотник склонил задумчиво голову, и Павлова, словно зеркало, машинально повторила его движение.       — Ну, лезь уже, не бойся! — весело подначивала его Павлова. — Отсюда вид такой красивый!       Девочка держала его за идиота — иначе Хантер приглашения забраться к ней на ветку истолковать не мог.       В конце концов, он — её непосредственное начальство, бригадир, старый опытный сталкер, бывшая правая рука Ордена…       Однако мужчина так и не смог понять, зачем он в мгновение ока вспрыгнул на ближайший сук, шаркнул сапогами об отслаивающуюся жёсткую кору дерева, подтянулся на руках и оказался на одной с Павловой ветке.       Девочка просияла и заболтала ногами ещё быстрее.       — Смотри… — одними губами прошептала она и кивнула головой в неопределенную сторону. — Я знала, тебе понравится…       Хантер отвёл глаза с расцарапанной в ходке щеки Полины и, повернув голову чуть правее, замер, точно неживой.       При виде багряной, словно кровоточащая рана, закатной полосы, которая простиралась под чернеющими, с только-только показавшимися первыми звёздами небом, Охотник готов был простить Павловой даже своё идиотское положение, в котором он по её милости находился.       Он уже забыл, что сидел на ветке напротив заманившей его туда девочки точь-в-точь как мальчишка-хулиган — бригадиру было не до того. Он смотрел на горящее алым вытянутое узкое пятно на горизонте, которое, по народным приметам, обещало ветер ночью, а вместе ним — перемены.       Пятно было точно живым, оно бурлило и перетекало, желая зажечь мохнатые сосновые лапы, извивалось на чёрной спокойной воде бордовой струйкой крови, пыталось достать старого Охотника и девушку, спрятавшихся здесь, посреди полей, на самой толстой и изогнутой ветке клёна.       На секунду всё замерло.       Но только для того, чтобы в следующее мгновение кровавое зарево дрогнуло на прощание и погасло, так, словно его никогда и не было.       Сосны, лесное озеро, старенькую бревенчатую избушку и двух людей, сидящих в двух метрах над водой, поглотили сумерки.       — Я боялась, что ты не успеешь, — спокойно сказала Полина, не отрывая взгляда от догоревшего в глубине леса кострища. — Здесь такая красота, а ты… Там. Один. Я сначала подумала, что это костёр или взрыв какой — так испугалась! Но потом — гарью, думаю, не пахнет…       Она вдруг замолчала, нежно поглаживая ладошкой ребристую кору дерева — её пальцы сначала повторяли узор из трещин на поверхности клёна, а потом, добравшись до мха, принялись гладить его, едва касаясь.       — Как кошка! — тихо рассмеялась девочка, имея ввиду мох. — Только холодный… А кошка тёплая. Я знаю, видела! Вот только у нас на Алексеевской они, жалко, не живут — Черкасов не даёт. Грязи, говорит, от них много. А у тебя была кошка?       Слова Павловой прозвучали для Хантера будто издалека — для него, раздумывавшего над своей отдающей порохом и спиртом судьбой, они были словно заволочены пеленой тумана.       Перед глазами Охотника бесконечной очередью проносились старые, испещрённые морщинами и совсем ещё молодые лица офицеров, начальников разного калибра, юнцов-дозорных… Всех, кому Хантер хладнокровно перерезал гортани и вспарывал животы, душил и убивал — а ведь и сотая доля тех убийств, что он совершил, нельзя было оправдать самообороной.       Но темнота, липким неприятным холодом окутав Охотника снаружи, пробиралась и внутрь — в голову и сердце, медленно, но неотвратимо — до тех пор, пока глаза мужчины не заволокло антрацитовой чернотой.       В ушах сначала зашумело, а потом послышался тихий, но с каждой секундой нарастающий заунывный могильный вой.       И звон, словно от колоколов.       Звук всё нарастал и нарастал, пока из головы бригадира не исчезли все до одной мысли — и стало тихо.       Так, словно он умер.       «Ну же, Хантер, — от этого голоса мужчине стало тошно, а сердце сжалось и… больше не стучало. — Не пришло ещё твоё время. Но скоро… Скоро придёт. Если себе самого себя не вернёшь… Придёт, Хантер… Придёт.»       Неужели он снова умер? В который раз уже?       «Придёт» — слово, такое короткое, но тяжёлое, будто свинец, с треском распирало его черепную коробку изнутри. Бригадир чувствовал, как хрустят кости и с шипением рвётся кожа, а жилы вздуваются и разрывают виски…       — Прости, я не хотела! — набор звуков, произносимый тембром на порядок выше, не сразу выстроился для Охотника в логичную фразу. — Ты… Так сильно любил её?       — Кого?! — разъярённо прохрипел Хантер и понял вдруг, что темнота в его глазах рассеялась, сердце снова — пусть рвано и неровно — забилось, а самое ужасное заключалось в том, Охотник сидел, как идиот, на ветке старого и без того опасно накренившегося к воде дерева.       — … Кошку, — после недолгого молчания испуганно отозвалась Полина. — Я спросила, была ли у тебя кошка. Ты промычал что-то, я подумала что это «угу», а потом побледнел весь и затрясся… Да не грусти, хочешь, я найду тебе кошку? Правда найду, я на Проспекте Мира видела, котят таких хорошеньких продают! И у тебя будет новый пушистый друг! Ты какого хочешь: чёрного, белого или рыжего?       Видение рассеялось также внезапно, как и пришло — теперь на смену голосам, казалось бы, давно сгинувших тварей, пришли совсем погрузившаяся в тёмные ноябрьские сумерки покрытая иссохшими скелетами опавших листьев поляна, бескрайнее звёздное небо над головой и ласковая кудрявая подопечная, расположившаяся в метре от Охотника.       — Мне?.. — отстранённо отозвался бригадир.       Надо же — Павлова предлагает ему котёнка. Одуреть можно.       Однако после недолгого молчания Охотник всё-таки приподнял уголок рта, сощурил в беззлобной усмешке глаза так, что распоротое правое веко совсем опустилось вниз, и хрипло, наконец, произнес:       — Рыжего.       Даже сумерки не смогли скрыть того, каким ярким удушливым румянцем загорелись щёки Павловой — она коротко хохотнула, смущённо потупила взгляд и нервно принялась заправлять непослушные, коротко стриженные прядки за уши.       А потом резко вскинула голову и встревоженно посмотрела на мужчину.       — Ты заболел, — вынесла безоговорочный вердикт девушка, на удивление — очень серьёзно и строго. — Тебе нужно в постель. Глаза у тебя, бригадир, нездорово блестят, и температура кажется поднимается… Вон щёки какие красные! Дай-ка лоб потрогаю…       Полина, держась за сук, привстала, балансируя на ветке словно канатоходец.       Девушка ступала осторожно, пробуя предварительно сапогом ветку под ногами — не прогнётся ли?       Когда до Хантера ей оставалось дойти всего-то пару шагов, ветка громко треснула аккурат под толстой подошвой её солдатских берцев, и древесина, страдальчески скрипнув, со свистом ухнула в чёрную холодную воду, увлекая за собой несчастную, истошно вопящую Павлову.

***

      Охотник не знал, смеяться ему или ругать свою бестолковую подопечную, а потому молча согрел для Полины воду на огне, стараясь не расстраивать из последних сил сдерживаемым хохотом и без того чуть было не рыдавшую от страха, холода и обиды девочку.       — Я не смотрю, — благородно объявил бригадир неуверенно топтавшейся у металлического таза с горячей водой девушке, которая тихо сквозь сжатые зубы материлась такими выражениями, которых, кажется, не слышал даже Хантер.       Мужчина, не оборачиваясь в сторону подопечной, стягивающей с себя мокрую одежду, нащупал на тумбочке карту местности, начерченную им самим, и скучающим взором уставился в неё — иногда Охотнику казалось, что он знает её наизусть.       Красными треугольниками, здесь, посреди поля, чуть правее тропинки, и значительно дальше, за заброшенным заводом, бригадир обозначил зияющие гнойными ранами в почве постоянные аномалии. Вдоль тропы — мясорубку, дробящую плоть, кости и сухожилия в кашу так, что отмычкам и неудачливым сталкерам приходилось отпиливать угодившую в неё ногу сразу же, в поле, а за заводом… Чёрт его знает, что там было — ни один сталкер ещё оттуда ни живым, ни мёртвым не возвращался, а тревожить товарищей с того света, чтоб рассказали, что конкретно нехорошее там завелось, Хантеру почему-то не хотелось.       Машинально взгляд его скользнул на окно — в стекле отражались огонёк, весело разгоревшийся в голландке, и Полина, которая прыгала на одной ноге посреди комнаты, как цапля, тщетно пытаясь снять прилипшие к ляжкам холодные, отяжелевшие от воды штаны.       Она морщилась от ледяных капель, что падали прямиком за шиворот с мокрых, казавшихся теперь почему-то каштановыми, прядей, и беспрерывно ругалась — на озеро, на ветку, на жизнь, собственную неуклюжесть и слишком тяжёлые сапоги.       Охотник оглядел её отражение, которое корчилось, стягивая с себя отвратительно холодный от впитавшейся в него озёрной воды чёрный свитер в рубчик, а потом с раздражением бросило его на пол — туда же, где комком лежали штаны.       Несмотря на то что Павлова была очень даже высокой девушкой, бригадиру она казалась совсем маленькой — узкие плечи тряслись, будто в лихорадке, худые кисти с длинными пальцами стыдливо прикрывали, кажется, только приличия ради, полное отсутствие груди, а живот, как считал мужчина, и вовсе прилип к позвоночнику — даром, что сложился внизу в мягкую округлую складочку: всё равно до пышных форм ганзейских красавиц его подопечной было далеко.       И вся она была какая-то длинная, несуразная, напоминавшая Хантеру не то нахохлившегося у трубы воробья, не то угловатого подростка. Мужчина мог бы даже признать её некрасивой — среди цветущих двадцатилетних девушек, её ровесниц, Полина действительно казалась лягушонком.       Но язык Охотника почему-то сказать такое не поворачивался.       Он снова взглянул украдкой на отражавшее всё, что происходило в комнате, стекло — Павлова уже сидела на обитой пёстрой клеенкой скамеечке, засунув ноги в таз с горячей водой и обтираясь его собственным махровым полотенцем — другого в доме попросту не было.       Девочка быстро промакивала им волосы, смешно мотая при этом головой из стороны в сторону, растирала покрасневшую кожу на руках и плечах, забавно фыркала. Хантер усмехнулся и снова опустил глаза в карты — обещал ведь Полинке не подсматривать. Однако образ девушки — по-детски наивный, с её мягкими щеками, торчащими во все стороны кудрями и разноцветными носками, такой простой и солнечный — всё ещё стоял перед глазами мужчины.       Бригадир уже не видел перед собой никаких карт — вместо них была девочка, напуганная и растрёпанная, маленькая, которая и стреляла-то по-бабски неловко, и пугалась любого шороха в тоннелях, и…       Внезапно он понял, почему Черкасов так упрашивал взять Павлову с собой в поход. Почему Фарратович прощал девушке все её выходки. Почему Фролов разглядел в ней лучшую соучастницу любого преступления. Почему Степан позволял ей заплетать в косички свои длинные, наполовину седые волосы. И почему сам он допустил, чтобы Полина полюбила его.       Всё было просто.       Проще, чем он сам себе всё это время воображал.       Павлова обладала странным талантом, являющимся одновременно и её проклятьем, и благословением — девушка умела влюблять в себя людей. Крепко влюблять. На всю жизнь.       И заурядные внешние данные девушки здесь были совершенно не при чём.       Внезапно маленькая холодная ладошка робко коснулась его плеча и как ошпаренная отдёрнулась.       Охотник обернулся — его заботливая подопечная смущённо протягивала ему целую кружку ароматно пахнущего корицей и ганзейскими травами лечебного чая.       Это была её кружка, которую девушка всегда носила привязанной к рюкзаку — кружка с улыбающимся солнышком.       — Только осторожно, — тихо произнесла девочка. — Она горячая.       Бригадир принял до краёв полную терпко пахнущей жидкости кружку и зачем-то дольше положенного поглядел на Полину.       Сейчас она действительно могла влюбить в себя кого угодно — раскрасневшаяся от горячей воды, порядком растерянная, оставившая в озере всю свою самоуверенность Полина смотрела на него добрыми цвета янтаря глазами и куталась в пёстрый полосатый свитер, спускавшийся ей до самых колен.       Охотник вдруг вспомнил, почему однажды затолкал это колючее вязаное уродище на самую дальнюю полку шкафа — от цветных узких полос, чередующихся с широкими тёмно-синими, ужасно рябило в глазах.       — У тебя, наверное, давление подскочило. Там, на озере, — огорчённо отозвалась девушка, неуклюже залезая на кровать. — Всё-таки это поверхность… А часто с тобой такое бывает? Может, ты гипертоник?       Хантер страдальчески взглянул на Полину — и без того было понятно, что он в глазах двадцатилетней девочки выглядит старым дедом, но чтобы настолько старым…       — Да я ничего плохого не хотела сказать! — промурлыкала Павлова в ответ. — Многие сталкеры таким страдают, и ты сам — не машина, а живой человек! Хотя иногда…       Она тихонько рассмеялась и хитро взглянула на бригадира.       — Что «иногда»? — небрежно бросил мужчина в ответ.       — Иногда кажется, что ты из железа, — просто ответила она.

***

      Глаза уже давным-давно привыкли к темноте, и Хантер лежал, устремив взгляд в потолок, попутно разглядывая витиеватые узоры, которые жуки-короеды, хорошо постаравшись, оставили здесь на память.       Один из следов был прямой с расходящимися в стороны лучами и напоминал чем-то еловую ветку, другой, изогнутый и плавный — гребень волны, а третий — улыбающуюся рожицу. Интересно, в который раз он их рассматривает? В десятый? Сотый?       Рядом с ним беспокойно ворочалась Павлова, видимо, сон к ней тоже никак не шёл — девочка уже не раз переворачивала подушку холодной стороной к голове, заворачивалась в одеяло, как в кокон, потом отбрасывала его прочь, упираясь коленями в стену…       Сейчас она лежала спиной к нему: маленькая и слабая подопечная, для которой — по крайней мере, так казалось Охотнику — каждая новая вылазка была сродни самоубийству.       Совсем ещё малышка.       Павлова…       Смелая девочка — такая, что у бригадира за недолгих пару месяцев знакомства накопилось порядочно причин для того, чтобы гордиться ею.       Хантеру зачем-то вдруг захотелось посмотреть на неё, причем так срочно, будто бы Поля могла исчезнуть в темноте.       Мужчина опустил глаза с деревянного потолка на лежащую подле него девочку — не спит.       Отвернулась спиной к нему, перебирая пальцами простынь.       О чём-то думает?       Или призывает сон?       Поля вздрогнула, когда с севера подул ночной холодный ветер. Он нёс с собой острые крупицы льда — вместо снега, — царапал стёкла и выл в печной трубе: всё-таки слишком резко на поверхности менялась погода.       Девочка снова заворочалась, натягивая одеяло до самого носа и, тихо вздохнув, затихла наконец.       Охотник продолжал оглядывать её.       Нежные белые, пусть местами и тронутые фиолетовыми рубцами, плечи, от которых пахло мылом и горячей водой, были укутаны в пёстрый тёплый свитер, собирающийся на её небольшом мягком теле во множество складок.       Кудри цвета меди рассыпались по тёплой шее и щекам, а ресницы дрожали от каждого вздоха.       Почему-то красивой она сейчас ему казалась — не чета той Павловой, что пряталась за его спиной в кабинете Черкасова со спутанными в колтуны волосы, загнанным взглядом и опухшим от слёз лицом.       Она играла с ним нечестно, имея по три козыря в каждом рукаве, да две шестёрки, бригадиру на погоны.       Так что же мешает ему, Охотнику, играть с девчонкой по тем же правилам, что она сама и установила?       Играть бессовестно, нагло, но всё же — открыто?       Взгляд мужчины блуждал по худенькой скрытой плотной пёстрой вязкой спине девушки — всё-таки странная она была, а теперь казалась ещё страннее в этом дурацком свитере, на ворот которого ниспадали крупные, витиеватые всполохи кудрей.       Внезапно в груди бригадира кольнуло — некто всевышний, тот, кто был сильнее его самого и всех чертей вместе взятых, сжал своей противной холодной рукой что-то глубоко внутри, продираясь сквозь сплетения мышц и внутренних органов… Сжал сердце, наверное? Вытащил шестерёнку из безупречно работающего механизма, замкнул пару проводов?..       То ли мертвенная тоска по чему-то далёкому, дымчатому и давно забытому, то ли грусть по несбывшемуся окутывала, словно грозовое облако, Охотника с головой.       Теперь ему казалось, что во всем мире существовала только Павлова, закутанная в двое носок и свитер.       Девочка, заслонившая ему солнце — даром, что и солнце-то он это чёртово видел пару раз в год, а то и реже.       Неугомонная подопечная, свалившаяся в озеро.       Смелая девочка Поля. С ним рядом.       По ту же сторону баррикад, что и он, убийца, бандит, головорез.       Она одна рядом.       Хантер почувствовал тяжёлую, как свинец, холодную боль, которая, начав клубиться где-то в области сердца, заполняла постепенно его целиком, так, что от неё некуда было деваться.       Никто никогда не пытался быть ласковым с ним, так нахально нарушать его границы и так безбожно ломать стены.       Никто до неё в здравом уме не пытался подступиться к угрюмому озлобленному вояке, всем было плевать, когда он вернётся из похода — главное, чтоб убивал, пускай, что сам подохнет.       Так больше продолжаться не могло.       Охотник почувствовал, как снова груди что-то переворачивается и, не отдавая себе отчёта в том, что делает, мягко притянул к себе Полину, зарывшись сухими, отчего-то дрожащими в лихорадке губами в её пропахшие костром и мылом волосы.       Он ничего не видел и не слышал — была только Поля, тёплая и родная, которая льнула к нему не меньше, чем он, опьянённый мужеством девочки существовать рядом с ним, её длинными пушистыми ресницами и выступающими немного из-под бархатной, цвета молока, кожи тоненькими ключицами, к которым он прикасался осторожно, боясь, что хрупкий скелет под тонкой оболочкой рассыплется в прах и улетит от него, словно пепел, гонимый ветром.       Его колючие плутоватые губы, которые дарили ласку сначала скупо, а после — всё требовательнее и нахальнее, свободно блуждали по её шее, путались в лохматых, точно воронье гнездо, волосах, а длинные грубые пальцы неосторожно отбрасывали липнувшие к щекам пряди прочь.       Бригадир слышал тихий голос девушки, но словно откуда-то издалека. Он был хриплый и путаный — Павлова едва слышно произносила какую-то бессвязицу и тяжело дышала, согласными губами целуя его лицо в ответ, проводя ласково ладошкой по перепахавшим его лицо рубцам — по каждому из них, а главное — она его не боялась.       Их взаимная привязанность и ласка, даруемая влажными кончиками пальцев, кружившихся на раскалившейся словно уголь, коже, была нестерпимо болезненна.       Бригадиру казалось, будто бы с него содрали кожу — такими мучительными казались жаркие прикосновения Полины.       Дрожащая ладошка девушки тихо скользнула на широкую бычью шею мужчины, на которой разветвлялись толстые голубоватые вены, а за ней потянулись забывшие о стыде и смущении мягкие губы которые, повинуясь духу хитрого заговорщика, теснившегося в сердце Полины, слепо исследовали каждый миллиметр израненной обожжённой кожи любимого человека.       Её губы — тяжёлые и влажные, шептавшие ему на ухо что-то о свободных птицах и пушистых облаках, медленно и безжалостно целовали его шею, оставляя на ней алые отметины с размытыми краями — памятный подарок о ночи, проведенной в объятиях друг друга.       К шёпоту Павловой, который отныне заменял Охотнику молитвы, добавился ещё один звук — странный, тихий, похожий на скрежет давно заржавевшего металла… Бригадир не сразу понял, что это — его собственный довольный хрип, непроизвольно вырвавшийся из груди, пока ласка его маленькой подопечной разливалась по телу паралитическим ядом.       Он дышал часто и прерывисто, прижимая Полю к себе, а она, путаясь в широких рукавах свитера, всё продолжала затягивать порядком разболтавшуюся петлю на шее Хантера, ухватив ручонками колючие небритые скулы и, поймав ритм его дыхания, целовала похожие на наждачную бумагу сухие обветренные губы бригадира воинственно и бесстыже, совсем забыв об осторожности — так, словно это был её личный маленький мятеж.       Её поцелуи то затихали, становясь трепетными и едва ощутимыми, будто извиняющимся, то нарастали с новой силой, превращая девочку в разгоревшийся от одной искры неистовый лесной пожар, а мужчина, вопреки всем ожиданиям, чувствовал себя как в камере пыток — каждый раз, когда их губы соприкасались, ему было так же больно, точно Павлова загоняла бы ему иглы под ногти.       Хантеру вдруг захотелось цапнуть лежащую в его сомкнутых мёртвой хваткой руках девушку за губу… Однако сдержаться сил не хватило — солоноватая теплая струйка стекла на его язык прежде, чем Охотник успел опомниться, но в ту же секунду с ней смешалась ещё одна — гораздо более вязкая и горячая… Его собственная кровь — Поля, словно забыв в конец саму себя, ловко выбралась из объятий мужчины, вспрыгнула на широкую сильную грудь и, под страдальческий скрип стареньких пружин матраса, острыми белыми зубами сжала нижнюю губу бригадира что было сил…       — Ты невыносима! — Хантер не узнал свой голос: так громко он прозвучал в тишине пустого дома, но девочку, как ни странно, не испугал.       — Ты тоже! — рявкнула она в ответ и, сверкнув глазами, мягко опустилась в его объятия. А потом, помолчав немного, ласково промурлыкала. — А ещё — ты старый ворчливый медведь, абсолютно несговорчивый, самый упрямый человек в мире! А ещё…       — Отправлю на гауптвахту, — шутливо отрезал бригадир и, подхватив со склонённой на его грудь головы мягкую волнистую прядь, принялся задумчиво накручивать её на средний палец.       — Не-а-а… — лениво заверила его Павлова и зевнула так сладко, что у Охотника свело челюсть. — Рука не поднимется.       Натягивая Полине тёплое клетчатое одеяло до самого носа, мужчина невольно приподнял единственный живой уголок рта и мысленно с ней согласился — действительно, она ж не мужик — разревётся ещё, на гауптвахте-то…       — А ты там бывал? — сонно проговорила девочка, потирая маленькими кулачками глаза.       Охотник сухо кивнул, поворачиваясь к девочке спиной — однако даже в таком положении они лежали друг к другу гораздо ближе, чем было положено командиру и подчинённому.       — А за что? — из полудрёмы пробормотала Павлова.       — За самоволочку, — хрипло усмехнулся тот.