На запад от Октября

      Его рука крепко сжимала её запястье — тонкое, как сухая яблоневая ветка.       Хантер не мог заставить себя отлучить собственные грубые подушечки пальцев от скрытых под тонкой белой кожей девочки голубых прожилок вен.       Не хотел. Потому что в них бился пульс.       Он вылечит её. Выходит также заботливо, как когда-то Полина возилась с его рваными ранами. Даром, что дать ему таблетки в руки — всё равно, что козе баян.       Что там у неё было в рюкзаке? Какие-то дешёвые ганзейские травки, которые работают только благодаря самовнушению? Бинты? Зелёнка? К чертям, к чертям все это…       Запоздалое сожаление о том, что он так и не научился досконально разбираться в небогатом диапазоне используемых в метро лекарств, оставляло неприятный осадок в закостенелой — но всё-таки душе — бригадира.       Пока Хантер остервенело рылся в аптечке, поднося на просвет к лучу фонаря пузырьки из тёмного коричневого стекла и пластиковые конвалюты таблеток, ему почему-то вспомнились горящие ужасом в страхе за дочь глаза Германа — самого смелого и хладнокровного напарника из тех, что у него только были. Теперь Охотник понимал его. Осознал, наконец, почему тот его так торопил. И даже почему у Германа — на чьей совести была не одна отрубленная голова — в тот день вдруг задрожали руки.       У него была дочь. Уязвимое создание, нуждающееся в храбрости и силе своего отца. В этом-то, наверное, и был весь смысл становиться папой девочки.       Бригадир невесело усмехнулся — ему отчего-то показалось, что он и сам им недавно стал…

***

      Он выбрал из нескольких пузырьков тот, чья этикетка больше была похожа на этикетку от антибиотиков. Хантер прочитал название — идиотское, язык сломать можно. Однако больше всего мужчину злило не уродливое сочетание пяти согласных звуков подряд, а то, что это название ровным счётом ничего ему не говорило.       Охотник наклонился к Полине и ловко выудил из кармана своего плаща небольшую фляжку со спиртом.       Надеялся, что это поможет.       Мужчина отвернул крышку и поднес горлышко к самому лицу девочки — на его счастье, через несколько, показавшимися ему несправедливо долгими, мгновений Павлова сморщилась и сдавленно застонала — потихоньку приходила в себя.       Он опустил её голову себе на колени, выхватил нож из ножен и спешно принялся крошить таблетку на равные четыре части — чтобы глотать было легче.       Два янтарных, заволоченных пеленой бреда глаза уставились куда-то сквозь него, а горячие сухие губы задрожали.       Охотник осторожно приподнял Полину, придерживая её обмякшее тело за спину и шею, до уровня собственного плеча — так чтобы девочка могла опереться на него и не повалиться с грохотом на пол.       Павлова на его манипуляции не реагировала — только ресницами бестолково хлопала, глядя куда-то поверх головы мужчины.       — Ешь давай, — сухо буркнул бригадир и, осторожно раздвинув пальцами ставшие пунцовыми губы девушки, положил раскрошенную таблетку на язык.       Теперь нужно было дать ей покой.

***

      Нестерпимый жар, который заволок, точно туман, её сознание, не отступил. Однако дышать стало значительно легче.       Полина не могла открыть глаза. И сказать что-то она тоже не могла.       Однако почувствовала, как её голову ласково укладывают на колени и как грубые пальцы бригадира задумчиво блуждают в её волосах, запутывая их.       И что-то ещё. Что-то, что жгло похуже жара. Похуже огня в костре.       Невесомый поцелуй накрыл её влажный от пота лоб, а колючие губы Хантера что-то прошептали ей на ухо — однако Полина так и не разобрала, что именно.