На запад от Октября

      «А мне и не надо, чтоб ты со мной нянчился!» — это было, конечно, чрезмерно самоуверенное её заявление.       Особенно в сложившейся ситуации.       А Хантер — признаться честно, — возиться с ней и не собирался. Наоборот, думал, с первой же дрезиной отправить обратно Черкасову. Но отчего-то совсем по-другому вышло…       Охотник за ночь весь издёргался: несколько раз ему казалось, что Полина не дышит; несколько раз за ночь у девочки подскакивала температура и начинался жар, однако это бригадира скорее радовало, чем расстраивало — её тело, вместо того, чтоб с непривычки покорно сдаться, боролось с подхваченной на поверхности заразой.       Несколько раз он натирал её лицо, руки и шею спиртом, менял прокипячённые в ганзейских травах компрессы, для пущего тепла укутывал её, пылающую, словно печка, во всё, что попадалось под руку, однако делал это так грубо, что Полина вздрагивала от каждого его неаккуратного прикосновения и, измученная и ослабленная, стонала что-то непонятно-возмущённое.       К утру ей стало немного лучше — щёки больше не горели, и девочка, наконец, перестав мычать и дёргаться, перед самым рассветом крепко заснула.       Хантер с завистью и облегчением смотрел на неё — надо же, спит как младенец; конечно, не надо ей никого охранять, обстановку за бортом оценивать не надо…       Мужчина оглядел её лицо. На нём читалось выражение абсолютного спокойствия и облегчения: ни одна его чёрточка не скривилась от боли, а бледно-жёлтые утренние лучи, просвечивающие сквозь заколоченные окна в состав, освещали чуть вздёрнутый, с небольшой горбинкой нос девушки и раскиданные по щекам оранжевые веснушки Павловой.       Он и сам устал от этой ходки — слишком уж напряжённой и богатой на события она выдалась. Охотник, сонно хлопая глазами, задумчиво почесал густо заросшую щетиной щёку — им пора возвращаться домой.       А ему, бригадиру, наверное, можно отдохнуть. Не спать уж совсем — а так, подремать, слушая вполуха, какие черти в сосёнках бегают.       Хантер устало опустился рядом со своей подопечной. Только не на плащ — на холодные доски. Крепко сжал пальцами правой руки приклад винтовки. И, поворочавшись немного, приложил голову к По́линому плечу. Чтобы спалось обоим спокойнее.

***

      — Ты выглядишь, как чёрт из табакерки, — отрезал Хантер, взглянув на отражение девочки в большом зеркале. Не удержался — съязвил.       Вообще, дотащить полуживую Павлову — к её великому возмущению, — до Лубянки (не заваливаться же им в таком виде на Китай-город, к отряду!) было делом, конечно, благородным, но непростым. Малышка скулила, хныкала, путалась в ногах и еле-еле плелась, однако Охотник мужественно сносил капризное поведение ужасно кашляющей, уставшей до чертей девчонки — воображал, как тяжело ей приходилось. А потому прощал своему маленькому солдату такое непотребное поведение.       Правда, никому в жизни, кроме неё, такого бы не позволил.       Сняв маленькую квадратную комнатушку под платформой, наполненную тёплым рассеянным светом лампы над столом и приятным полумраком в остальных углах, бригадир, однако, не дал Полине повалиться на железную солдатскую кровать без сил — мужчина в прямом смысле слова отволок за шкирку свою подопечную в баню: отмывать запах копоти из волос да вымазанное мазутом напополам с грязью лицо.       Девушка его приказ выполнила — пришла чистая, пахнущая мылом и горячей водой, однако одежду постирать так и не удосужилась: матерясь и косо поглядывая на Хантера, Павлова, совершенно бесстыдно шествовавшая вдоль Лубянки в одном полотенце да отцовской куртке, бросила ворох перепачканной глиной, землёй и кровью одежды в самый тёмный угол комнаты и, блаженно застонав, под скрип старых пружин наконец рухнула на кровать, затем зарывшись в толстое стёганое одеяло.       — Подойди ко мне! Пожалуйста… — скомандовала девушка, вытягивая из-под пледа руки.       Охотник повиновался. Странно было вообще ей подчиняться, однако — чем бы дитё ни тешилось, лишь бы не плакало… А расстраивать своё дитё (тем более — больное) ему в последнее время очень не хотелось.       — Посиди со мной… — попросила Полина, уже куда мягче. И тотчас взглянула на него, будто извиняясь — знала, что Охотнику такое обращение не по нраву.       Мужчина и правда сурово взглянул на девушку, нахмурив брови. Молчал, оглядывая её бледное заморённое лицо — Павлова после ходки напоминала ему узника Освенцима.       Она ощутимо похудела: лицо вытянулось, лоб пересекла тоненькая морщинка, а глаза, с залёгшими под ними фиолетовыми кругами, и вовсе превратились в блюдца на фоне совсем бледных, почти прозрачных, веснушек. Не такой он забирал её у Черкасова… Совсем не такой.       — Откармливать тебя надо, — прохрипел бригадир, осторожно присаживаясь на край кровати — пружины под ним скрипнули так, что, казалось, они были готовы в ту же секунду рассыпаться в прах.       — И тебя, — хихикнула Павлова, нащупав поверх одеяла руку мужчины — большую и шероховатую.       Девушка медленно сжала ладонь вокруг его безымянного пальца — так, будто бы спрашивала разрешения: позволишь ли?       Охотник, непривычный к ласке, дёрнулся и недовольно сморщился — Полина тотчас же убрала руку, для надёжности спрятав её под одеяло.       Он ей чем-то напоминал огромного рыжего бандита-кота, что жил в тоннелях между Алексеевской и Рижской: питался тем, что дозорные ему подкинут, дрался с мутировавшими крысами и ещё черт знает какой нечистью, но в руки не давался — шипел, прижимая к голове рваные уши, царапался, недовольно урчал, бил обрубком хвоста по полу… Таким, по мнению Полины, был и Хантер.       Который сейчас и вовсе отвернулся от неё, сосредоточив всё своё существо в недрах вещмешка.       — Что ты там ищешь? — спросила девочка и, вспрыгнув из-под одеяла, забралась на колени мужчины, пытаясь отвлечь внимание от своей неловкой выходки другой, ещё более неловкой.       Охотник продолжал молча перебирать внутренности мешка до тех пор, пока в его руке что-то не звякнуло…       — О-ох… — только и смогла выдохнуть Полина. — Да за такое все дети Алексеевской тебе душу продадут… Со всеми потрохами!       Хантер усмехнулся и хриплым шёпотом, от которого по спине и затылку девочки прокатилась жаркая волна мурашек, произнёс прямо над её ухом:       — И ты тоже?       Глаза его блестели заговорщицки… Интересно, как долго она сможет его вот так дразнить, прежде чем ей аукнется такое наглое обращение со взрослым мужчиной?       Однако нервы у Охотника, кажется, были железобетонные: он тут же одёрнул себя, тряхнув головой, и сменил свой загадочный — с приятной хрипотцой — тон на самый обыкновенный — холодный и безразличный.       — Мы съедим это сейчас, — скомандовал бригадир и, не прогоняя Полину с колен, всадил лезвие ножа глубоко в крышку жестяной банки в синей этикетке со стёртой надписью «молоко сгущённое с сахаром».       Где-то над их головами, на платформе, шумела, пела, горланила на разные голоса Лубянка; гремели сапогами дозорные, доносились чьи-то команды и распоряжения, бабский визг и гомон базара; слышались запахи жареного, масляного; падали на пол патроны, а за стенкой, в соседней комнатушке, задумчиво бренчали на гитаре; однако ничего из вышеперечисленного ни Полину, ни уж тем более Хантера совершенно не интересовало — перед ними была полная банка густой, тянувшейся за ложкой тонкими белыми струями приторно-сладкой сгущёнки.       — Я не знала, что ты сладкоежка! — засмеялась девочка, глядя на то, с какой скоростью и жадностью сухие колючие губы Охотника облизывают изогнутую алюминиевую ложку.       Мужчина неопределённо пожал плечами, не соглашаясь, но и не отрицая, и зачерпнул по-новой сгущёнки: на этот раз для Полины. У девочки загорелись глаза — такое за двадцать два года жизни она пробовала всего дважды: впервые, когда отчим в далёком-далёком детстве принес с Ганзы целую баночку им с Маргаритой на Новый год, и второй раз — когда Черкасов припас для неё сгущёнки на донышке блюдечка после встречи делегации с кольца.       А сейчас у них на двоих была — даже представить страшно! — целая банка. И ещё было тепло… Тепло от примостившейся в углу печки-буржуйки, от толстого одеяла, банного пара и, в конце-концов, тепло от тела Охотника, казавшееся в начале похода таким недостижимым и далёким.       Когда сгущёнки оставалось только на стенках жестяной банки, а освещение в коридоре переключили на ночное, Хантер заметил, что его стойкий оловянный солдатик, державшийся браво почти всю ходку, начал клевать носом.       — Детям пора спать, — заявила Полина, сладко зевнула и, прикрыв глаза, продолжила, — поэтому ты должен раздеться и тотчас же отправляться в постель. А я могу тебе сказку на ночь рассказать. Про жука-носорога…       — Неужели ты знаешь эту сказку? — недоверчиво фыркнул Охотник, перемещая подопечную с собственных колен на подушку.       — Ага… — девочка не удержалась и снова зевнула. — И если ты останешься, то я расскажу…       — В другой раз, рыжик, — усмехнулся бригадир и зачем-то поплотнее закутал Полину в одеяло.       — А почему не сейчас? — приоткрыв один глаз поинтересовалась та.       — Сейчас мне нужно идти, — сухо и уклончиво отозвался мужчина.       — А куда? А почему ты не останешься? А я… — Полина, уже дремавшая, едва могла что-то членораздельно произнести, однако продолжала бомбардировать мужчину вопросами.       Хантер не мог понять, почему полуспящее создание производило так много шума, а потому прервал девушку на полуслове:       — Тебя здесь никто не тронет. Спи спокойно.       Павлова сонно взглянула на него, по-детски наивно и глупо хлопая ресницами.       — А ты вернёшься? — наконец грустно спросила она, обнимая подушку.       — Утром, — пообещал мужчина и, так толком не разобравшись, что конкретно он чувствует к Полине, быстро чмокнул девочку в лохматую макушку — та расплылась в довольной улыбке и смущённо зарылась носом в подушку.       — Утром, — едва слышно она повторила слова бригадира.       — Да, маленькая, утром, — произнёс Охотник, подходя к письменному столу, над которым всё ещё горела старенькая, производящая тусклый свет лампа.       Он запер дверь на ключ и осторожно, стараясь не помять, выудил из нагрудного кармана сложенное треугольником письмо Черкасова — то самое, ценой которому стала голова туповатого мальчишки-дозорного.       — Наворотил же ты дел, Борисович… — тихо прохрипел Хантер и окинул взглядом столешницу.       Где-то здесь… Где-то здесь Герман оставил то, что ему сейчас так было нужно. Но где?       Длинные пальцы бригадира тщательно обыскивали шероховатую, чуть пористую текстуру дерева — ничего… Совсем…       Внезапно подушечки пальцев мужчины нащупали металлический уголок стола и, не задумываясь, машинально сдвинули его… Металл поддался на удивление легко и быстро — Хантер даже заулыбался, отчего лицо его превратилось в ужасную гримасу.       Выточенное напильником небольшое углубление в теле столешницы — узкое ровно настолько, чтобы вместить в себя крошечный бутылёк из непрозрачного стекла без этикетки и завёрнутую в папиросную бумагу тонкую швейную иглу.       — Заварил кашу ты, а нам — расхлёбывай… — замогильным голосом прошептал мужчина и — медленно, будто бы наслаждаясь моментом, — смочил иглу в бесцветном прозрачном содержимом пузырька, чтобы ловко вогнать её внутрь жёлтой толстой бумаги.       Охотник повертел письмо, приложил к свету, осторожно согнул — прекрасная работа: иголки будто там и не бывало.       Теперь была пора собираться в путь — нож уже заскучал в ножнах на запястье, а Полькин начищенный «Стечкин» так заманчиво поблёскивал на столе…       Хантер довольно почесал затылок, взглянул в крайний раз за вечер на свою — теперь уже спящую — подопечную, накинул тяжёлый кожаный плащ и быстро схватил со столешницы письмо с отравленной иглой внутри.       Он уже почти было ушёл, как вдруг что-то остановило его прямо в дверях.       Охотник обернулся через плечо: Павлова уже крепко спала, откинув руку на подушку и приоткрыв рот, а грудь её тихо вздымалась под тяжестью стёганого одеяла. И почему-то вид её — такой умиротворённый и беззащитный, — придал мужчине смелости и азарта… Ведь кому-то же надо Полинку вместе с её Алексеевской защищать?       Он, напрочь забыв, куда шёл, повиновался сиюминутному необдуманному желанию — мужчина жадно коснулся полураскрытых губ спящей девочки и, зашуршав складками плаща, тихо, словно кошка, погасил свет и скрылся за дверью.       Хантер запер дверь на все замки, несколько раз проверил, взбежал по лестнице, и через несколько секунд его поглотила непроглядная чернота влажного широкого тоннеля.