На запад от Октября

      Гримаса ужаса до неузнаваемости обезобразила её когда-то приветливое лицо — Полина, подстёгиваемая первобытным страхом, бежала через заросли бурьяна, что тянулись выше её головы.       Голыми руками без перчаток она ломала твёрдые закостеневшие стебли, обдирая руки и лицо в кровь, однако бежала, бежала куда глаза глядят, забыв об осторожности и риске напороться на аномалию пострашнее нескольких отражений в ртутном озере.       Охотник замешкался и дал фору Павловой всего в несколько секунд — за это время он успел подхватить два рюкзака (цели их экспедиции) да собственную винтовку и тотчас рванул за успевшей скрыться в чертополохе девчонкой.       Стебли бурьяна сменились стеблями неизвестных Хантеру растений; они были изящнее и тоньше, однако сплошь покрыты маленькими, ядовитыми, застревающими в порах незащищённых участков кожи колючками.       Подрагивающая аномалия — мясорубка, — предупредившая о своем появлении характерным треском, возникла из ниоткуда. Она, перекатываясь, точно живая субстанция, медленно и неотвратимо надвигалась на Полину, а девушка на всех парах неслась прямо в её сердце.       Бригадир успел рассчитать: если беглянка пробежит ещё метров десять, её внутренности будут, словно новогодняя гирлянда, украшать растущую неподалёку кривую раскидистую сосёнку.       Он окрикнул малышку, желая предупредить об опасности.       Бесполезно — его подопечная подчинялась отныне страху, а не ему.       Долго Хантер не думал — скинул куда попало рюкзаки, в три прыжка настиг девушку, и, взвалив её на плечо (Охотник, к удивлению для себя, отметил, что счёл Павлову куда более ценной ношей, чем позвякивающие оружейными деталями вещмешки), двинулся прочь от аномалии — по нехоженой, порядком заросшей и одному ему лишь известной тропе.       Только пройдя несколько сотен метров и убедившись, что плывущая, точь-в-точь как облако, аномалия миновала, мужчина, не церемонясь, сбросил девушку себе под ноги и грозно взглянул на неё — Полина виновато потупила глаза. Сама понимала, что сглупила.       — Но там… Там было… Был… — невнятно пролепетала она весьма сомнительный довод в своё оправдание.       — Ремня на тебя не хватает, — злобно сплюнул Охотник, хмуря густые чёрные брови.       — Нам нужно было бежать… — стояла на своем Полина, виновато поглядывая на бригадира.       Она не ожидала, что их взгляды пересекутся. Не думала, что Хантер всё ещё — почему-то встревоженно — смотрит на неё.       А мужчина был удивлен, что его маленькая подопечная не отвела взгляд. Не пробормотала что-то смущённо, склонив к груди раскрасневшуюся мордашку, и не принялась, по обыкновению, с поддельным интересом разглядывать что-то на носках своих стареньких сапог.       Две пары глаз — грустные янтарные и колкие, словно остриё ножа, антрацитово-чёрные — спустя долгих полтора месяца похода наконец встретились снова.       Охотник осознал внезапно, что за всю свою жизнь никогда не видел таких глаз — да и дело было не в редкой расцветке. Тёмно-оранжевые у края, они уходили прямыми коричневыми, как стрелы, лучиками к зрачкам и глядели из-под ресниц не него одновременно ласково и грустно — так, как никто никогда на него не смотрел.       Полина же почувствовала, как по спине пробежал странный холодок, едва она взглянула бригадиру в глаза.       До того девушка смотрела в них лишь украдкой, и то только после того, как за целый день храбрости набиралась.       А сейчас и о страхе забыла — то ли потому, что не боялась этого человека больше, то ли потому, что с недавних пор доверяла ему саму себя.       Холодок острым противным языком лизнул теперь под рёбрами, и Павлова запоздало сообразила, что её желудок куда-то пропал — вместо него зияла щекотавшая оставшиеся внутренние органы невесомая дыра, образовавшаяся между костями и сплетениями мышц.       Его глаза были настолько тёмными, что, казалось, даже солнечный свет не способен был проникнуть в них. Однако прежней жестокости в них больше не было. На её место пришло что-то другое.       Хотя это «другое» пугало не меньше.       Однако Полине оно однозначно нравилось.

***

      Начался дождь, и выбранная Хантером тропинка, в обход злосчастного озера и прочих аномалий, превратилась в непроходимое грязевое месиво.       Поля дождя никогда не видела — сначала она радостно вскидывала голову в противогазе кверху, наблюдая за тем, как из ниоткуда на них с Охотником льются крупные прозрачные капли, а небо отчего-то становится свинцово-серым — в цвет потолка метро. Однако дождь всё усиливался, крупные холодные капли больно колотили по рукам и спине, и девушке такое развлечение быстро надоело.       Она с надеждой взглянула на бригадира — мужчина кивнул на приютившийся в низине, у небольшой берёзовой рощи, железнодорожный состав с навеки парализованными заржавевшими колесами.       Путники устало побрели через пелену дождя к маячившему красными деревянными стенами с облупившейся краской вагону, не говоря друг другу ни слова.       Хантер, готовый в случае чего отстреливаться, бодро вспрыгнул в тамбур и быстро в нём скрылся, а Полине не оставалось ничего другого, кроме как, от души ругаясь, карабкаться за бригадиром, балансируя на остатках заржавевшей лестницы.       Задев сапогами кучу мусора, валявшегося у входа, и чуть было не загремев в дыру в полу, своим появлением Павлова произвела столько шума, сколько, наверное, производила бы рота солдат, отпущенная разом в увал.       Охотник обернулся, готовый было уже суровым молчаливым взором упрекнуть свою бестолковую подопечную, но, повинуясь противоречивому потоку чувств, что он испытывал к девушке, выматерил её так крепко, как не ругал никогда прежде.       Полегчало обоим. Бригадиру — потому, что сжигающая его изнутри — прости Господи — любовь, до того аморфная и расплывчатая, обрела наконец материальную форму — даром, что форму ругани.       У Полины тоже отлегло от сердца — долгое озлобленное (а не задумчивое, как прежде) молчание Хантера здорово её пугало.       Однако вместо того, чтобы обидеться на Охотника, девушка тихо хихикнула.       Дождь и не думал прекращаться. Он переходил то в град, вызывая попутно порывы ветра такой силы, что сосны гнулись под ними, то почти сходил на нет, покрывая уцелевшие стёкла мелкой моросью, а теперь барабанил по металлической крыше состава мечтательно и грустно, под стать настроению путников.       Хантер не сразу осознал, что что-то не так. Тишина, которую неплохо маскировали шум обрушившегося на тяжёлые еловые лапы окружающего леса ливня и тоскливые завывания ветра, вдруг больно резанула его по ушам в тот самый момент, когда он, казалось, уже почти исправил чертёж.       Вот только рука с остро заточенным карандашом бумаги так и не коснулась, а осенившая его мысль о том, как исправить расчёты, канула в небытие, однако это казалось ему уже неважным — Охотник осознал внезапно, что последние два часа, которые пролетели в компании тусклого света фонаря, чертежей и разобранного «Утёса», он совершенно не слышал голоса девочки.       Ему отчего-то стало не по себе — мерзкий холодок, пробежавший вдоль по переломанному хребту, и предчувствие ужасного заставили бригадира грозно сдвинуть брови и резко обернуться. На его беду, поводы для беспокойства действительно были.       Полина сидела в самом углу, на пустом вещмешке. Её, теперь казавшееся совсем крошечным, тело обмякло: голова уже не держалась самостоятельно, а потому была прислонена к пахнущей сыростью деревянной стенке вагона; рыжие непослушные пряди понуро свесились вперёд, на глаза, а ноги лежали под каким-то неестественным углом.       Его маленькая подопечная до странности похоже напоминала Охотнику брошенную тряпичную куклу. Или скорее… Нет, он не мог этого допустить! Его смелая девочка не могла так просто взять и умереть — хотя бы потому, что он этого ей не приказывал.       Хантер тихо подошёл к девушке и присел рядом. Он знал, знал, чёрт возьми, что так будет. Знал! И всё равно привязался… Забыл данного себе много лет назад обещания — не любить, не чувствовать, не беречь — ради самого себя. Ради того, чтобы хоронить больше никого не пришлось…       Бригадир то ли от злости, то ли от обиды и отчаяния — он сам не разбирал, — крепко закусил губу и, проклиная свою искалеченную от начала до конца жизнь, саданул что было сил по расслоившейся на множество заноз деревянной доске.       Не сберёг.