На запад от Октября

Осторожно ступая и стараясь не греметь, по обыкновению, своими тяжёлыми армейскими сапогами, Полина — клятвенно обещавшая себе дожидаться Охотника в комнатке под платформой- не выдержала и сдалась собственному любопытству. Любопытству посмотреть, какая она — Лубянка? Горящая разноцветными огоньками, горластая и весёлая, пахнущая специями и блудом, как Китай город? Или вышколенная, ходящая по струнке — точно проспект Мира? Или станция-крепость? Или… Полина зевала, пошатывалась после долгого сна, куталась от тоннельных сквозняков в тёплую отцовскую куртку и кое-как волочила по полу длинные ноги — ходка на поверхность не прошла для неё бесследно. Как и последние несколько месяцев её маленькой бестолковой жизни. По темному коридору, освещенному единственной аварийной лампочкой, мигающей красным светом, девушка вышла наверх, на платформу. Обогнула маленький, расположившийся между колоннами базар — в столь поздний час представлявший собой несколько тентов, торгующих табаком да самагонкой; невинно хлопая ресницами, стрельнула самокрутку у растерявшегося от её внимания молодого сталкера и, пристроившись чуть поодаль, на мраморном балкончике, впервые за несколько дней блаженно закурила. Лубянка оказалась не похожей ни проспект Мира, ни на — Боже упаси — Китай город. Она была серая, отделанная камнем и растрескавшейся штукатуркой; лампы — без причудливо кованых подставок, стены — без украшательств. Всё было строго и сухо, настолько, что начищенный ледяной мрамор, тоннельные сквозняки и станционные часы, показывающие без четверти два ночи, казались Полине единственными живыми существами на станции. Павлова упёрлась локтями в шероховатые, деревянные перила балкончика, с вырезанными на них инициалами, значками, цензурными и нецензурными выражениями, которые руководство станции, по всей видимости, изо всех сил пыталось затереть наждачкой. Дрожащими холодными пальцами девушка машинально поправила лохматую кудрявую челку — непослушные волосы топорщились и торчали во всё стороны. Закурила. Огонёк самокрутки мелькал в темноте, тускло освещая заострившиеся черты её лица, а белый невесомый пепел, падая вниз, кружился точно в замысловатом танце. На душе было тепло и спокойно. Ей предстояло всего лишь дождаться бригадира. *** Рассечённые горла дозорных, резня на подходах к станции, запах пороха и крови — фирменный почерк Охотника. Ступая тяжёлыми сапогами по ещё горячим, пузырящимся, омывающим белый мрамор пола, кровавым потокам Хантер удивлялся, насколько был глуп Соколов, и насколько невнимателен — он сам. Начстанции Соколов — мужик умный, думал Охотник. Получив заветный, свёрнутый треугольником документ — договор с Красной веткой, материальное, чёрным по-белому написанное подтверждение смертным грехам Черкасова, — он не станет рьяно и нетерпеливо, в надежде наконец оправдать себя, вскрывать его. Он сначала рассудительно проверит конверт на водяные знаки. Посмотрит на просвет. Светит печати, дабы удостовериться, что всё это — не диверсия. И лишь потом аккуратно вскроет конверт лезвием. Однако всё произошло с точностью до наоборот — Соколов схватился за бумагу, как за спасительную соломинку; как за нечто, способное уберечь его от участи быть задушенным своими же подчинёнными. Однако избежав виселицы, начстанции избрал себе другую смерть — незаметно вставленная бригадиром в сгиб конверта отравленная игла легко скользнув, вошла в пухлые смуглые пальцы Соколова как раскалённый нож в масло — бедняга даже понять ничего не успел — пара сердечных судорог в несколько минут прикончила его. Хантер стоял за спиной начстанции и с хищной улыбкой удовлетворённо наблюдал плоды выдумки Германа. Ловко все-таки тот придумал, с иглой-то. Ловко и бесшумно. На обратном пути высокий плечистый боец не был замечен ни курящими сонными дозорными Лубянки, ни подползающей из последних сил к станции дрезиной — так умело сливался бригадир с тяжёлой темнотой тоннеля, словно и был её частью. Мужчина шел быстро, прислушиваясь к каждому едва различимому шороху и нюхая рваными ноздрями влажный воздух, точно дикий зверь. Фонарь и вовсе был не нужен ему — Хантер чувствовал себя как дома в неиспользуемых жителями станции полуразрушенных катакомбах кольца — толку от затопленных наполовину коллекторов все равно не было. Здесь мужчина надеялся скорее на мышечную память и привычку, чем на зрение — он помнил, что через пару десятков шагов, там, за поворотом, полагалось быть осторожнее: слишком уж велик шанс загреметь в двухметровую дыру в полу, переломать ноги и быть сожранным вечноголодными ганзейскими крысами. А чуть поодаль надо было красться тихо, на цыпочках, не издавая ни звука: того и гляди потолок обвалится и похоронит тебя под слоем бетона и металла. Однако такой расклад событий был совершенно неприемлем — Охотнику нужно было как-то добраться обратно, до Лубянки. И прихватить с собой Павлову. А то знал он эту девицу, не будь его — так и сгинет где-нибудь в тоннелях, бестолковая.