Москва любит

      В Северном Чертаново мало кто бывал, кроме местных, зато все видели его в кино. Лёша перебрался сюда практически сразу после разрыва с Нурланом. Тогда ему казалось, что уехать в другой район будет правильным решением. Раз уж у него нет других вариантов, кроме Москвы, он будет хотя бы дальше от центра, где всё напоминает о прежней жизни. Нурлан первое время писал ему сообщения и отправлял и-мейл, слал обычные письма от руки, искал любой повод для разговора, старался всяческим образом завязать разговор, но потом Щербаков сменил адрес, и всё прекратилось. Лёше казалось, так нужно, ведь теперь Нурлан не будет оторван от семьи и любимой работы, а сам он останется лишь тёплым воспоминанием из юности своего хорошего товарища, в которого имел неосторожность влюбиться. Всё это было в его жизни и больше никогда не повторится, ведь Нурлан давно уже вырос. часто слышал, что подростковая влюблённость не длится вечно. Может, в этом есть доля правды: люди вырастают из неё, как из старой одежды, прячут её в коробки, запирают где-нибудь на чердаке и идут дальше, взрослые и окрепшие, навстречу настоящей, серьёзной любви. Пришла пора убрать игрушки в дальний ящик и начать жить в реальном мире, где не приемлют любовь к своим близким друзьям, особенно если у них есть дети.       Диана видела, как её муж потихоньку стал тем, кем был после рождения дочери. Казалось, что он был счастлив. Нурлан гораздо чаще начал обращать внимание на жену, делал комплименты, иногда подшучивал над её повседневными делами, а всю свою нерастраченную любовь и нежность решил направить на воспитание дочки, которая вот-вот должна была пойти в садик. В памяти Нурлана невольно всплывали картины, где он ещё малышом сидел за окном старой пошарпаной рамы, упираясь локтями в хрупкий прогнивший подоконник, слегка поскрипывающий под незначительным весом ребёнка, и видел, как чужая мама провожала светловолосую макушку в детсад, а потом, уже ближе к четырём часам, тащила за ручку домой. Тот, вечно что-то рассказывающий, не переставал широко распахивать глаза и что-то показывать своими маленькими ручками. Если попробовать вспомнить, то Лёшины руки до сих пор остались того же размера и идеально подходили для ладоней Нурлана. В груди скребёт дикой кошкой обида, жалость к самому себе и чувство несправедливости, — всё это разом охватило его и не желало отпускать, как бы Сабуров не старался от этого спрятаться. Да и не известно ещё, хотел ли? Работа помогала не так сильно убиваться, разбавляя собой отягощающую близость с некогда желанной Дианой и горьким расставанием с любимым Лёшей.       Казах никогда не рассказывал жене о своих мыслях, что роились у него в голове, как пчёлы, потому что понимал бессмысленность этих действий. Нельзя просто взять и сказать ей, что к нему вернулся лучший друг и напомнить, что это тот самый Щербаков, стебавший её за любовь к человеку, которого она так сильно продолжает обожать и по сей день. Лёша смеялся над Дианой в глубине души, зная, что только он всегда будет с ним. Уверенный в себе настолько, что даже не заметил, как проиграл этой невзрачной девушке с потока их курса. По итогу, это Алексей остался ни с кем и ни с чем. Но сам Щербаков мало задумывался о случившемся. Его мало тяготило то, что случилось бы так или иначе, чего не скажешь о Сабурове. Иногда по грустным детским глазам Мадины комик понимал, что она пыталась его понять и, возможно, утешить, но, в силу своего возраста, не до конца всё понимала. И оттого Нурлан, наверное, и возился с ней, зная, что это был единственный человек, желающий понять родного отца.       Поначалу Щербаков не знал, чем таким он должен заняться, чтобы просто прожить и ни в чем не нуждаться. Образования, как такого, он не получил из-за треклятой армии, пустившей под откос всё его светлое будущее. Позже, когда Лёша устроился на работу в метрополитен, он открыл в себе много нового, например, что умеет исправно обращаться с машинами. Однако из-за небольшого опыта работы, ему могли доверить только грубую работу. Вроде той, где не нужно улыбаться прохожим, предоставляя качественную переправу из одного конца ветки на другой. Приходилось работать и в ремонтной мастерской путевого хозяйства, и иногда бегать в службу энергоснабжения из-за нехватки кадров. Но, несмотря на свои обязанности и то, как далеко находились эти важные отделы метрополитена друг от друга, Лёша всегда видел одних и тех же людей, встречал и провожал их на работу. Только вот на него никто не обращал внимания. Люди в городах настолько нагружены своими проблемами и мыслями, где бы заработать копейку, чтобы ещё один день прожить, как белый человек, что даже не обращают внимания, как кто-то, вроде Щербакова, желает им хорошего дня, оставаясь на платформе. В такие минуты он особо остро чувствах свою никчемность и ненужность. Поэтому ему всё ещё необходимо было напоминать себе о том, что он заслуживает быть любимым, окруженным заботой, о том, что чувство уязвимости может быть не только пугающим, но и безумно правильным, приносящим спокойствие и мир в душу. Он был его с самого детства. Они были друг у друга. Даже сейчас не было ни одного человека, о котором Лёша думал бы больше, чем о нем. Хотя прошло уже два года, и они даже не созванивались. Каждый их прошлый разговор надежно отпечатывался в светловолосой голове, ушах и добром сердце. Все его вздохи и потрескивания в трубке от плохой связи, его паузы, которые Сабуров всегда так умело выдерживал, вводя в состояние изнеможения.       Всё о том времени осталось настолько глубоко внутри Лёши, что он с трудом понимал, как там умещается что-то, кроме этого. Все эти обыденные вещи вроде поцеловаться на ходу, пока застёгиваешь брюки, или нарочно задеть его ногу своей под столом во время ужина. Настолько это успело приесться и впитаться в его сознание, которое и без того стояло на перепутье морали, что присутствие Нурлана в жизни было уже чем-то само собой разумеющимся. После прочтения того письма Лёша замкнулся в себе, обособился. Он понял, что живет с занятым человеком, и не хотел мешать Диане.       «Какая может быть свадьба? Как мог он все это время думать о ком-то кроме меня. Ведь просто так не женятся, правда? Это же нужна длительная подготовка и моральная и материальная?»       Да, бесспорно, Нурлан безответственно отнёсся к последствиям. И, возможно, если бы Лёша действительно быстрее соображал, то Нурлан не завёл бы этот мимолетный роман. Не может всё то, что было между ними, быть лишь юным напевом страсти. По крайней мере, Алексей на это надеялся, и неясным было только одно — почему его страсть забрала полностью, без остатка, когда Нур целёхонький и счастливый трахался со своей будущей женой.       «Стоя, сидя, полулёжа на подоконнике, и вжимая всем своим горячим телом меня в кровать. Как бы я хотел все это повторить» — не унимался Алексей в своих размышлениях, понимая, что чувствовал себя более, чем просто неудовлетворённым.

***

      Щербаков переносил ограждения, когда услышал какой-то шум, который ранее никогда не доводилось слышать. Нечто, похожее на удары камней, ещё раз раздалось, но уже где-то близко.       — Лёха! — последнее, что услышал он прежде, чем его накрыла тяжелая бетонная плита. — Уходи оттуда!       Он ничего не успел предпринять. Неожиданно для всех, восьмисот килограммовая плита задела его бок. Щербаков даже не успел отпрясть. Сначала он ничего не понял, а затем резкая боль пронзила низ живота.       По его левому рассеченному виску большой кляксой ползла кровь, окрашивая заодно и щёку. Ко всему прочему, товарищи не сразу нашли друга.       Все были рады, что обошлось без жертв, но только они не знали, что Щербаков не сможет выйти через сутки на смену, потому что потеряет сознание от прошибающей тело боли.       Поначалу он оправдывался, что получил только царапины и синяки, но потом дома Лёшу стошнило собственной кровью, от чего он сильно испугался. На вторые сутки, Лёша пытался отлежаться дома, но его вызвали разгребать последствия минувшего происшествия, и он не смел отказывать, потому что не хотел терять работу. Оставаться в холодной постели он тоже не мог — его трясло и лихорадило так, как никогда. Позже добавились боли, которые за несколько часов стали настолько мучительными, сковывающими обычные действия, что Лёша мог думать только об этом. У него было бледное лицо и фиолетовая кайма губы, на которые никто не обратил внимания из-за стабильных нагоняев начальства. Последней каплей стала потеря сознания, когда Щербаков, сильно ударившись головой о дефектоскоп, едва не сорвался на рельсы. Кто-то из команды вызвал скорую помощь. Лёша не помнит, как его погрузили на каталку и как позже брали анализы. Помнит только чью-то тёплую руку, крепко держащую в замке, пока вокруг всё мельтешило и пищало. Всё было, как в тумане. А сейчас он лежит в одноместной палате, пялясь в побеленный потолок. Было отчетливо видно ужасное качество отделочного материала. Где-то в уголках проглядывались трещинки, через которые могли бы пробраться мокрицы или чего хуже. Тусклый белый больничный свет полностью залил маленькое помещение. Из старого крана капала вода, разбиваясь о дно умывальника и каждый раз издавая жалкое «кап» напоследок. Монотонность. Она убивала похлеще каких-то болячек, внушала только плохое и не давала никакой надежды.       На утро Алексею рассказывали про результаты компьютерной томографии, которые он слабо помнит, а медицинская сестра по имени Милана, которая не отходила от него с момента его прибытия, постоянно рассказывала, как опасно работать в метро из-за постоянных сквозняков. Потом она же принесла ему снимок на плёнке, где был нарисован какой-то белый овал, якобы служивший изображением его живота. Медсестра мало что могла прочесть в силу своего образования, зато у неё была очень красивая улыбка, и Лёша даже подумал, что из них могла бы выйти неплохая пара. Милана была вполне в его вкусе: стройная светло-русая девушка, веселая и жизнерадостная, никогда не прекращающая болтать. Лёша сам был такой, пока не узнал, что его человек уже ему не принадлежал. Позже подошёл врач, который говорил что-то про кровотечение, а потом Щербаков снова потерял сознание. Через какое-то время боль снова охватила его, когда под носом запахло нашатырным спиртом, а изображения смешались перед глазами и превратились в одно яркое неразборчивое безумие. Лёша считал это безумием, потому что ранее он никогда не видел подобной реакции от своего организма на, как ему казалось, царапину. А как только боль ослабла, изнуренный невыносимой пыткой, парень снова уснул.       На следующий день, когда Щербаков начал более менее соображать, напуганный и безнадежный, он скорей попросил Милану ему помочь.

***

      Сабуров решился подойти к регистратуре не сразу. Медсестра подняла глаза, рассматривая его сквозь очки.       — Я пришёл к Щербакову, — робко начал он. Женщина пролистала журнал с записями.       — Виктор Николаевич? Павел Дмитриевич?       — Алексей Сергеевич, — согласно кивнув, ответил брюнет.       Отыскав пациента в базе данных и сообщив номер палаты, женщина рассказала о часах посещения. Сабуров поблагодарил её и живо направился к лифту. Нажав кнопку третьего этажа, он оглядел свои пустые руки. Со слов какой-то девушки Лёше было очень плохо, поэтому Нур приехал так скоро, как только смог, и даже не подумал о том, чтобы что-то привезти ему. Он не ожидал, что пунктом прибытия окажется больница. Что угодно — старое общежитие на окраине столицы, забегаловка, бар, в котором Лёша мог из-за чего-то серьёзно напиться, хоть Нурлан и знал достаточно, чтобы сказать, что тот никогда ничего не употреблял, но не больница. Хотелось верить, что Лёша просто упал, ударился, но голос в трубке был очень серьёзным для чего-то незначительного. «Ну, может хотя бы простуда или её тяжелая форма?» — продолжал гадать Нурлан, тревожно перебирая пальцы рук между собой, чувствуя, как ступни холодели от каждой новой догадки.       Двери лифта открылись, и Сабуров вышел в длинный белый коридор. Не заметив хоть каких-нибудь табличек и указателей, он направился к посту медсестры и прислонился к стойке. Девушка типичной славянской внешности сидела за столом, читая журнал с красивыми картинками летней обуви, иногда осторожно касаясь своих губ в процессе чтения.       — Простите, — начал мужчина.       Девушка, затаив дыхание, подняла глаза, отложила журнал и улыбнулась. Нурлан разглядел синяки у неё под глазами, с которыми уже не мог справиться даже консиллер, но они не умаляли красоты девушки. Брюнет обратился взглядом к её бейджику, где аккуратными буквами было выведено имя. «Милана».       — Я ищу Алексея Щербакова. Я не могу… я не помню номер его палаты.       Губы девушки непроизвольно дёрнулись.       — Ох, — выдохнула она, — ты пришёл к Лёшке?       — Да, — ответил Нурлан, начиная нервничать. — Мне нужно, — он закашлял, — заполнить какие-нибудь бумаги, где-нибудь расписаться?       От внимания девушки не ушёл этот кашель, и, встретившись с карими глазами, она спросила:       — У Вас был грипп или другая инфекция верхних дыхательных путей в последние несколько недель?       Он отрицательно покачал головой.       — Нет.       Она кивнула и, встав со стула и обойдя стол, ещё раз взглянула на брюнета.       — Мне нужно зарегистрировать Вас в журнале посетителей. Скажите, как вас зовут, чтобы я могла записать. Лучше, конечно, если у Вас бы при себе имелся паспорт.       Мужчина достал бумажник, извлёк из него водительские права и положил на стол. Окинув их взглядом, девушка вернула документ Сабурову.       — Так это Вы, — сказала она, и комик нервно сглотнул.       Что Лёша успел рассказать о нём? Но медсестра, и не собиралась злиться, она выглядела очень даже счастливой. Скинув волнение на обычный фанатизм, Нурлан решил вести себя шаблонно-вежливо.       — Подождите секунду, я сейчас отведу к нему! Я хочу посмотреть на него и сообщить о посетителе, — она замолчала и, расправив складки на подоле белого халата, пошла по коридору, призывая движением кисти последовать за ней.       Нурлан проходил мимо закрытых дверей палат, чувствуя, как сердце в груди стучит всё громче и громче. Самое страшное — увидеть того самого, кого не видел больше двух лет, хотя ему не привыкать. Целых пять лет он не имел возможности прикасаться к любимому телу, лишился его тепла, и даже сейчас, спустя почти два года, Лёша всё равно позвонил не кому попало, а именно ему. Его любимому и родному Нурику.       — Сегодня хороший день, — начала беседу Милана. Парень не понимал, что она хочет этим сказать. — Он не спал прошлой ночью, а сегодня утром много говорил, — медсестра засмеялась. — Он никогда не молчит, верно?       Нурлан исподлобья рассматривал её лицо.       — Что у него? — внезапно спросил Нурлан, Милана замедлила шаг.       Парень посмотрел в её удивлённые глаза.       — Что с ним случилось?       Брови блондинки приподнялись.       — Ты ведь Нурлан, да?       — Ты не ответила на мой вопрос.       Оглядев его с ног до головы, девушка переместилась на шаг ближе к нему.       — Лёша не хотел тебя тревожить.       — Пожалуйста, ответь на вопрос, — уже умолял Нурлан, чувствуя, что оставаться невозмутимым ему становилось всё тяжелее.       Лицо медсестры потемнело.       — Я не думаю, что узнать, чем он болен, как-то поможет тебе, — начала она. Нурлан снова ничего не понял. — Лучше Вам поговорить с его лечащим врачом.       — И где он? — запнулся Нурлан. — У Лёши никогда не было проблем со здоровьем. Он всего лишь на пару дней младше меня.       Губы Миланы образовали прямую линию.       — Это… это всё случилось недавно. Мы делаем всё, что в наших силах.       Нурлан кивнул, понимая, что у неё выпытывать информацию бессмысленно, и они пошли дальше. У одной из дверей девушка резко затормозила, и мужчина чуть не врезался в неё. Она посмотрела за спину тому, поднимаясь на носочки, и сам казах обернулся.       — Это Леонид Георгиевич, лечащий врач Лёши. Спроси его всё, что тебя интересует.       К ним присоединился седовласый мужчина с мелкой растительностью на лице.       — К Алексею посетители?       — Да, его друг, — медсестра заметно присмирела.       Должно быть, врач очень тяжёлый на общение мужчина и строгий начальник. Нурлан предвкушал достаточно неприятный разговор, но не узнать состояние дорогого человека казалось самой большой ошибкой.       — Как он, док?       — Его гематокрит говорит о кровотечении в забрюшинном пространстве. Мы провели обследование и, приняв решение оперировать, выявили, что кровоточит не поджелудочная. У него обнаружено повреждение чревного ствола.       — Что это значит? — Нурлан бегал глазами с врача на медсестру и обратно, полностью потерянный и напуганный убийственным спокойствием медиков.       — Ишемия кишечника. Начальная стадия, но уровень его лактата составляет четыре единицы, — вновь заговорил на непонятном языке Леонид Георгиевич.       — Что это значит? Можете по-русски объяснить?       — Если уровень лактата не снизится, то за этим последует септический шок. Ещё у него все симптомы пневмонии и на фоне ослабленного иммунитета может наступить летальный исход.       — Как скоро будет известен уровень этого ла… — Нурлан закружил рукой, стараясь этим помочь себе вспомнить умное слово.       — Лактата, — закончил за Нурлана лечащий врач. — Мы уже взяли у него анализы. А пока он отдыхает, можете побыть с ним. Алексей говорил, что Вы единственный его близкий человек. Он настаивал, чтобы никого не впускали, кроме Вас, хотя сам долго упрямился звонить своему родственнику.       Сабуров лишь несколько раз подряд кивнул, оборачиваясь к предполагаемой двери Лёшиной палаты. Внутри себя он невольно возмутился их внешней несхожести. В воздухе повис вопрос, как такой умный человек, как Леонид Георгиевич может не замечать столь очевидных вещей, предпочитая мириться с фактом их прямого родства?       — Я зайду к нему сейчас? — произнёс аккуратно Сабуров.       — Конечно. Милана проводит, — мужчина посмотрел на девушку, которая уже приготовилась идти.       — Мне кажется, я должна предупредить тебя, — прошептала она. Нурлан почувствовал, что его ладони вспотели. Медсестра отвела взгляд, не рискуя смотреть ему в глаза. — Он очень болен, и… и это заметно, понимаешь?       — Я хочу увидеть его, — быстро сказал Сабуров. Девушка кивнула.       — Хорошо.       Нурлан, наконец, осознал причину, почему они остановились. Палата за ближайшей дверью принадлежала Щербакову. Через щель приоткрытой двери в коридор пробивалась тёмная полоса от койки. Милана постучалась и, толкнув дверь, вошла в комнату. С её лица исчез оттенок грусти, бывший там ещё секунду назад.       — Как поживает мой храбрый пациент? — спросила она, подходя ближе к постели.       Нурлан остановился в дверях, чувствуя, как нечто стягивает его грудную клетку. Если Лёша что-то да и ответил, он этого всё равно не услышал.       Сердце стучало, как заведённое, только при одной мысли, что Нурлан переступит порог палаты и увидит его в таком состоянии.       — Почему ты там прячешься? — позвала девушка в халате, и Нурлан дёрнулся, оказываясь в палате одним быстрым шагом.       Она обернулась, словно собиралась показать Лёше самый красивый рисунок, умеющий разговаривать и дышать, чтобы хоть как-то взбодрить удручённое лицо пациента.       Нурлан обвёл медсестру глазами, останавливаясь на кровати. Одеяло огибало тощие ноги, образовав два небольших холмика. Тело ничем не отличалось от высохшего скелета, а руки были толщиной со спички. На худой груди находился стерильный операционный халат бирюзового цвета. По хрупкой шее змеились бледно-зелёные прозрачные трубки, которые прикреплялись к маске. Копна непокорных золотистых волос находилась в ещё большем беспорядке, чем обычно, и теперь они отдавали местами платиновым блеском.       — Лёш?       Глаза Нурлана нашли светло-голубые глаза. Яркие, немного застекленевшие, они тонули в тени его лица и выделялись на бледной коже.       Было тихо, лишь только с мягким шумом работали медицинские приборы. Лёша недолго смотрел на него, а затем отвернулся, устремляя расфокусированный взгляд в светлую стену без узора. Нурлан видел, как грудь Щербакова дрожала, и тот, исчерпав свои силы, мелко захныкал. Потом Сабуров услышал, как Лёша шумно вздохнул, а его губы под маской образовали грустную улыбку, и было заметно, как кончик его носа подрагивает от желания справиться с нехваткой воздуха в лёгких.       — Я… не ждал… — медленно сказал он, делая паузы, чтобы вздохнуть, — тебя…       Нурлан повернул голову, взглянув в изумлении на девушку, и Милана ему улыбнулась. Щербаков отвернул голову в сторону аппаратов. Некогда крепкий, буйный и всегда резвый Лёша говорил едва ли не шёпотом и казалось, что если бы голос имел цвет, то можно было сказать наверняка — полупрозрачный.       — Да, он говорил мне, что ты не приедешь. Но я ему не верила и вот, ты здесь. Он долго упрямился, просил не звонить тебе. Говорил, что ты очень занятой и тебя не нужно тревожить по пустякам…       — Лёша, я… Я всегда свободен для тебя… — неуверенно начал казах, — я хочу поговорить с тобой… Посмотри на меня, прошу тебя…       Наволочка зашуршала, когда Щербаков снова повернул голову. На нижних веках, зацепившись за ресницы, блестели слёзы. Они ещё не успели нарисовать солёные дорожки на впалых щеках, но Нурлан уже знал, что у Щербакова от тоски надрываются внутренности. Он рассматривал слабого парня, лежащего на кровати, и не мог… Нурлан не мог поверить в это. Это не Лёша. Он всегда был светлым и ярким парнем, но не настолько. Его кожа всегда была оттенка кофе с молоком и отдалённо напоминала блик солнечного луча, касающегося мимолетно земли.       — Мне нечего тебе говорить, — также полушепотом сказал пациент, словно стараясь сберечь силы.       — Милана, не могли бы Вы нас оставить? — попросил брюнет, на что девушка улыбнулась и поспешила выйти.       Нурлан не понимал, какого сейчас тому. Болит у него что-то или нет, но по лицу Щербакова можно было понять, что если аккуратно сжать его бёдра, то блондин зажмурится. Старый Лёша никогда не прекращал говорить, его руки были тёплыми и сильными, по крайней мере сильнее, чем они выглядели. Да и сам Щербаков, в целом, раньше не выглядел, как умирающий лебедь.       — Иди сюда, — неожиданно попросил Лёша. — Иди сюда…       Нурлан двинулся вперёд, не отрывая от блондина глаза и пытаясь осмыслить происходящее. Нурлан протянул руку, и блондин взял её, не переставая смотреть, — она оказалась такой лёгкой. Кожа на ладони была практически прозрачной, можно было разглядеть голубые вены на запястье. Лёша сжал пальцы, и Нур понял, что рука больше не такая «живая». Сабуров не знал, что должен сказать, поэтому он молчал. Наконец, из голубых глаз скатились две девицы-слезинки, сверкая подолом роскошных платьев.       — Я так рад… — тихо сказал Лёша, его голос был не громче вздоха. — Так рад… так рад, что ты приехал.       Нурлан моргнул, но его собственные слёзы никуда не девались.       — Я должен был приехать раньше, — сказал Нурлан дрожащим голосом.       Он аккуратно приблизился к парню и осторожно прижался к кровати, оказываясь рядом. Лёша снова слабо сжал его пальцы, только сейчас осознавая, как жалко выглядит со стороны. Слёзы неконтролируемо потекли из уголков глаз, а на бледном лице заблестели отчаянные дорожки.       — Не плачь, — прошептал Нурлан. — Я так счастлив… не плачь, — его другая рука потянулась к белой щеке, растирая каплю по коже и так любовно оглаживая большим пальцем возле нижнего века. — Я не хочу, чтобы ты плакал.       Лёша, отпустив руку, захотел дотронуться до его лица. Брюнет успел заметить помятый со всех сторон конвертик на прикроватной тумбочке и маленький лоскуток красной ткани рядом. Алексею хотелось коснуться лица, которое он не видел так долго, но ему пришлось себя удержать.       — Милана, — Нурлан прочистил горло, пытаясь говорить ровно, — Милана сказала, что ты хочешь увидеть меня. Ты хотел мне что-то сказать?       — Кому ты сдался, чтобы тебя видеть? — блондин слабо засмеялся, а потом улыбку резко сменила гримаса, кричащая о том, как ему больно сейчас.       — Всё в порядке?       Лёша кивнул, закрывая глаза. Он слабо усмехнулся и глубоко задышал, так что маска запотела изнутри.       — Ты… счастлив теперь, — он улыбнулся, и Нурлан больше не мог сопротивляться.       Он провёл большой ладонью по светлым волосам. Он стали длиннее и на ощупь были гораздо более жёсткими, но Нура это не волновало. Он коснулся ладонью лба Лёши, стирая с него запутавшиеся волоски и рассматривая его пепельно-серую кожу. Улыбка казаха проявлялась всё чётче и чётче, его глаза открылись снова, и блондин почувствовал его руку на своём запястье.       — Тебе больно? — спросил Нурлан, игнорируя последнюю фразу. Лёша нахмурился и наклонил голову. — Когда ты дышишь?       — Не особо, — ответил он после минутного молчания, слабо махнув рукой, указывая на монитор над кроватью. — Всякие обезболивающие, — пояснил Лёша — так вот почему его глаза были стеклянными — продолжил, — наркотики… это пиздец.       Нурлан рассматривал свои руки, прикусив язык, стараясь отвлечься от тяжелого дыхания Щербакова.       — Знаешь… — нарушил молчание блондин, — знаешь… — он замолчал. Лёша посмотрел вверх, затаив дыхание, чувствуя, как начинает болеть голова. Его руки лежали на одеяле.       — Ты думал, что я не приеду, — закончил Нур за него. Лёша кивнул, прикрыв веки.       — Мне было… если так можно сказать, плевать…       — Я ведь почти не приехал, — пристыженно прошептал Нурлан. Щербаков снова с пониманием кивнул.       — Поэтому, я был уверен, что ты этого не сделаешь, но у меня нет сил больше тебя в чём-то винить.       — Ты должен делать это, — сказал Нурлан. — Ты должен обвинять меня.       — Я обвинял тебя, — начал Лёша, не дав Нуру продолжить. — Я винил тебя.       Нурлан протер глаза, в которых начали собираться слёзы. Лёша медленно стянул с себя маску.       — Посмотри на меня.       — Я не могу, — подавился собственным всхлипом Нурлан. Одной рукой он закрыл свои глаза, другая покоилась на коленях.       — Мне не страшно умирать, Нурлан. Меня растили хорошим мальчиком. И может сейчас, когда я смотрю в пустоту и пытаюсь хоть как-то подстраховаться, вера возвращается, как… Тёплые объятия старого друга, — голубые уставшие глаза медленно поползли от лица к плечу и затем остановились пустым взглядом на противоположной стене.       — Ты должен знать, что я…       — Не надо, Нур. Ты должен идти. Тебя ждёт жена.       — Прости меня. Я должен был сделать это раньше.       — Я знаю, что ты хочешь найти виноватого, найти причину, но причины нет. Меня это тоже бесит. Я мог бы провести с тобой жизнь где-то далеко отсюда.       — Виноват я, и только я, — твердил Нурлан.       — Дай свою руку, — деловито попросил Щербаков.       — Лёша, я…       — Не ври мне хоть сейчас, — голубые глаза с угрозой поднялись на восточное лицо.       — Я не хочу врать. Я всего лишь…       — Я умираю, — перебил Лёша, думая, что предугадал слова Сабурова, — а ты решил поговорить о том, кто прав? — его голос стал немного уверенней. — Снова?       — Я люблю тебя, Лёш, — выплеснул брюнет, ища поддержки в чужих глазах. — Это я пытаюсь сказать тебе.       Из глаз Щербакова полились слёзы. Позже они оказались даже на его сорочке, но были уже чужими.       — И я люблю тебя, — прохрипел блондин. — Я так скучал, — вымучил он признания и зажмурился, желая иметь силы прислониться лбом к его крепкой груди.       — Я никогда не прощу себе то, что не смогу больше целовать тебя по утрам, беситься с тобой, уходить в парк, чтобы покидать камни на воду или кормить бездомных котят, — Сабуров оперся на правую руку, которую расположил с другой стороны от тела блондина.       — К чему ты это? Хочешь, чтобы я тоже чувствовал себя виноватым? А я не буду! Больше… не буду…       — Лёш, прошу тебя. Скажи, что ты всё ещё любишь меня. Я невероятно виноват перед тобой.       Лёша чувствовал, как слёзы текли по щекам, а соль попадала ему в рот.       — Это уже не важно. Ничего не важно. Люблю я или нет. Я в любом случае умру.       — Почему ты так говоришь?       Блондин отвернулся от Нурлана. Он не мог больше смотреть на лицо мужчины. Лёша любил его до боли сильно, до сжимающихся с хрустом кулаков, до крови на губах, до остановки дыхания. Любил, но приходилось ещё и ненавидеть. Так поступают люди, которые оказываются один на один со своими чувствами. Переведя дыхание и слегка поубавив тон, блондин расчесал волосы пальцами и сложил руки на затылке, поднимая лицо к потолку.       — Тебе напомнить, кто за всех всё решил, или не стóит?       Нурлан опустил глаза на сжатую в кулаках Лёши простынь, понимая, что тот всё ещё не смирился.       — Мы поженились, когда она была на седьмой неделе, — пробубнил Сабуров, отводя глаза на оконную раму.       — Так быстро? — глухо раздалось от Лёши.       — Родители настояли, чтобы мы не медлили, иначе люди будут говорить всякое, а их семье это не нужно.       Лёша молча смотрел куда-то мимо, понимая, что пауза затягивается и ему нужно что-то сказать, когда почувствовал, как Нурлан прикасался ладонями к его лицу. Прикрыв глаза, Лёша терялся в этих приятных, давно забытых ощущениях. В какой-то момент Нурлан прижался своими мокрыми от слёз к сухим и потрескавшимся губам Лёши. Щербаков положил ладонь на плечо Нурика, сжимая.       — Прекрати, — потребовал Щербаков, морщась.       — Я не хочу. Я знаю, но не могу.       И тогда Лёша сам притянул брюнета к себе, обнимая за спину и сжимая в руке ткань пиджака. Нурлан оторвался от губ и прошептал, опаляя горячим дыханием опечаленное лицо.       — Можно я полежу с тобой?       Лёша ничего не ответил, только мелко кивнул, слегка двигаясь влево. Сабуров опустил поручень на кровати и лег рядом с парнем, положив его голову на свое плечо. Он гладил худое плечо любимого друга, вниз до локтя и обратно, ощущая своей щекой сухие, ломкие волосы. Пальцы его тряслись, когда прикасались к бледной коже.       — Прочитай это, — Лёша повернул голову влево, Нурлан почувствовал, как волосы начали колоть кожу лица и повернулся следом в направлении головы Щербакова. — Прочти, как соберёшься уходить.       Сабуров понял, что речь идёт о том самом конверте на тумбочке, но обращать на него внимание хотелось меньше всего сейчас.       — Я не уйду, — пообещал Нурлан, крепче обнимая парня.       — Уйдёшь, — пророчески протянул блондин с какой-то издевкой, — ты всегда уходишь.       Нурлан приподнялся, чтобы напомнить врачу про результаты анализов, и его неожиданно схватили за руку.       — Нет, останься, — прохрипел Щербаков, до этого момента не осознавая, насколько сильно его голос сорвался.       — Лёша, — тон его голоса прозвучал как ещё одно предупреждение, — я ненадолго.       Щербаков замер, вздохнул и на мгновение закрыл глаза, позволив себе расслабиться. Он стал податливым и едва ли не бредил от своей одержимости ситуацией. Это было слишком, это было гораздо больше, чем он думал, что сможет выдержать. Он почувствовал, что снова начал плакать, почувствовал, как всё его тело задрожало, сокрушаясь в новой волне обиды. Лёша не мог подавить это. Он знал, что может отключиться в любой момент, потому что уже больше двух лет не спит спокойно, знал, что упустил всё, что только мог в этой жизни из-за тупой никому ненужной армии, упустил любимого друга, брата и мужчину. Но даже при том, что это было слишком, ему и в голову не приходило успокоиться, хотя его нервы горели, он не хотел останавливаться. Он покачал головой, поумерив дыхание, не осознавая, насколько сильно плакал. Он был почти убеждён, что Нурлан сломал его до конца, разрушил его, что он больше не может ни о чём думать, кроме как о нём, скучать и невероятно сильно желать увидеться. А также осознать и принять, что человек уже не его. Он смутно помнил свои обещания никогда больше не видеться с ним, но именно сейчас эти слова ничего не значили.       — Это не так важно, как ты, — сдавленно и умоляюще позвал Лёша.       Он не думал, что, увидев Нурлана снова, сорвётся на нежность и проявление хоть каких-то чувств. Попытка выказать хоть какой-то протест была ликвидирована поцелуем. Наконец-то этот запах, эти глаза, губы, скулы. Лёша хотел, чтобы он жаждал его прикосновений, как самого сладкого в мире, чтобы карие глаза были только на его лице и никуда с него не уходили.       Лёша не верит, что это всё на самом деле происходит, он дышит через раз, стараясь поддерживать связь с реальностью, но разум будто туманится, выбивая все мысли из головы и оставляя лишь звенящую тишину.       — Я не претендую на твою любовь — понял уже всё, не маленький…       Нурлан не понимает, зачем он снова говорит о плохом, но Лёша иначе просто не может. Его сводит с ума мысль, как сильно он скучал по человеку, который ему не принадлежит. Чем больше он понимал, что не может коснуться его, как прежде, тем сильнее хотелось это сделать. В груди что-то с невероятной силой ныло, тянуло, заставляя жалость к себе вырваться наружу.       — Такой ты хороший, Нурик, — Лёша улыбается через силу.       — Ты как себя чувствуешь?       — П-паршиво, Нурик. Дышать нет сил.       — Я позову врача.       — Не надо. Будь со мной.       Какое-то время в палате раздаются звуки только работающей аппаратуры, а потом Лёша, хрипя, говорит.       — Я когда вижу детей, замечаю, как они радуются, как жить хотят. А я не хочу жить, — лба Лёши касается чужая рука.       — Ты что несёшь? — шутливо ругает Нурлан. — Мы ещё то самое кафе напротив Турандота не посетили. Помнишь?       Нурлан, увидев искреннюю горечь в любимых светлых глазах, обнял его. Он не понимал всего того, что бушевало внутри его друга — всей безмерной тоски и горечи от расставания, но именно сейчас, когда оказался рядом с Лёшей, почувствовал себя умиротворенным.       — Хотел, чтобы ты поехал со мной в Калининград, — мечтательно залепетал Нурлан, продолжая гладить Лёшу по волосам. — Поедешь со мной, любовь моя?       — С тобой хоть на край света, — выдохнул Лёша и резко опустился на кровать, уже не чувствуя сил держаться даже на руках Нурлана.       Неожиданно что-то задрожало внутри Щербакова, малейшее узнавание было потеряно. Лёша вздохнул чересчур обречённо. Нурлан почувствовал, как грудина того под ладонью увеличивается от переполняющего её объема кислорода, и тревожно взглянул на дверь, чтобы если потребуется, сразу же позвать врача. Дыхание Щербакова участилось до невозможной степени, Нурлан запаниковал.       — Лёша? Лёш, что с тобой? — он смотрел на него очень внимательно, какой-то клеточкой своего тела надеясь, что ещё не пришло время.       Блондин потряс головой, стараясь смахнуть слезы, но они не останавливались. Был ужасный стонущий звук, доносившийся из грудины. Щербаков постарался вдохнуть ещё воздуха, который отказывался идти в его грудь, шум был сухим и глухим, и когда Лёша начал задыхаться и выдыхать, где-то в районе солнечного сплетения что-то прошипело под ладонью Нурлана, будто солнце погасло в этом веселом мальчишке, словно его собственная кровь залила самый яркий огонь души.       Алексей совсем перестал дышать.       Нурлан лежал рядом, положив правую руку на его левую половину груди, и мог чувствовать один удар его сердца, а затем огромную паузу. Ещё стук. Предметы в палате размылись, вышли за свои границы и смешались с белыми стенами, превращаясь в бледный беспорядок. Щербаков не двигался. Пальцы Нурлана дотронулись до впадин на щеках Лёши, от которых осталось только одно название, большой палец обрисовывал его губы. Писк. Последняя слеза упала на тыльную сторону руки Нурлана, проползла между костяшками и побежала к запястью.       Казах до сих пор сидел как каменный. Он пытался убедить себя в том, что прямая линия на мониторе была выдуманной. Сабуров не мог слышать ничего, кроме писка из монитора, который до сих пор издавался, этот шум проходил сквозь него и был повсюду. Лёша не двигался. Не вздрагивал, не дышал. Он лежал на сильной груди Нурлана с открытыми глазами и распахнутыми губами, которые всё ещё выглядели чертовски маняще. Брюнет просто ждал, ждал каких-то колебаний, дрожи, которая могла бы его поднять, но ничего так и не было.       Он смутно разглядывал тень медсестры, которая вошла в палату вперед врача. Милана подошла к монитору и огласила, смотря на часы, время. Отключила монитор, и комнату наполнила тишина. Нурлан смотрел в ту же точку на стене, а его руки всё ещё обнимали тело Лёши, его щека лежала на его ломких, некогда самых шелковистых и мягких волосах. Девушка подошла к нему и положила свою руку ему на плечо.       — Нурлан?       Он повернул голову на её голос, но взгляд не сдвинулся со стены.       — Нурлан, нам нужно, чтобы ты поднялся.       — Это… это мой мальчик, — он хныкал, наконец отмерев. — Пожалуйста, это мой Лёша! — душа разрывалась, его колени сильней сжали ноги Лёши. — Я люблю его…       Подоспевшие позже санитары силой стащили высокого мужчину с постели и постарались вывести из палаты.

«Уйдёшь… ты всегда уходишь…»

      Над Нуром словно разразился гром, и он стал терять себя с каждой секундой, когда осознавал, что это реальность, а не очередной его сумасшедший сон. Его мозг отказывался принимать эту информацию. Когда виски стали болезненно гудеть, Сабуров широко открыл свои красные глаза, делая глубокий вдох. Во рту всё пересохло, а сам казах хотел, чтобы его убили на той самой войне вместо кого-то ещё, чтобы не видеть и не знать, что его родной и близкий человек мёртв.

С тобой слишком много эмоций. Замолчи, глупый, и целуй. И больше никогда не бросай меня!

      — Нурлан, поднимайтесь, — Милана подошла к нему, сжимая ладонь на его плече, чтобы успокоить. — Вы должны держаться, всё будет хорошо.       — Не будет! — он запрокинул голову, сталкиваясь со стенкой. Нурлан хотел бы сказать, что ему больно, но это ничто по сравнению с тем, что только что-то случилось.

Ты должен знать, что меня тоже… меня тоже тянет. Тянет к тебе…

      Когда врач и санитары ушли, Нурлан поднялся, сделал глоток воздуха, всё было тихо. Оперевшись на косяк, он заглянул в палату. Кровать была пустая. Рядом всё ещё лежал тот самый конвертик и лоскуточек красной ткани. Подойдя к тумбочке и взяв вещицы, парень решил больше не задерживаться в палате.

… с тобой я не чувствую себя раненым и оставленным

      У счастливых историй не бывает счастливого конца. Любой конец печален, особенно у счастливой истории. Часто говорили, что у влюблённых сердца стучат синхронно, но сейчас это было не так.       Лёша умер в субботу. Его сердце остановилось, и время замедлило свой ход вместе с ним. Замерло.       На улице стояла прекрасная солнечная погода. В такие времена Щербаков любил гонять по Москве, скрываясь от палящих солнечных лучшей под кронами дубов в Сокольниках. В моменты, когда Нур вспоминал самые тёплые события их совместной жизни, внутри что-то с распаляющей силой рвалось наружу, готовясь уничтожить каждого. Но только в надежде, что Лёша вновь появился перед ним. Нурлан хотел видеть его счастливым и веселым, как когда-то в далеком детстве.