Братья по дождю

«When everyone you thought you knew Deserts your fight, I'll go with you…»

Год спустя. Нет ничего длиннее Домовского коридора, ведущего прямиком в Лес. Можно идти по нему бесконечно, слушая шелест листьев и пение сверчков, можно остановиться и сесть, не имеет значения — Лес придёт, если на то будет его воля. Так всегда происходит. Только не сегодня. Лес уже тут, Слепой чувствует, но протянув руку, всё равно достаёт до стены. Пальцы читают написанное предостережение, и Слепой останавливается. Дом не отпускает его. Не сейчас. Такого не было прежде: Лес мог не прийти, мог отодвинуться, его могли спугнуть чужие шаги или голоса. Но чтобы Дом держал Слепого, такого еще не бывало. Это не просто так. Когда Дом говорит, его нужно слушать. Он садится на пороге Леса и замирает, превратившись в слух. И чем больше слушает, тем сильнее дрожит. От чего его бьёт дрожь: от страха, холода или нервного напряжения — не смог бы сказать даже он сам. Скорее всего — от знаний, которыми пичкает его Дом, снимая таким образом с себя эту тяжесть и перекладывая её на маленького слепца. «Это нечестно! — хочется крикнуть Слепому. — Так нельзя, я ничего не могу сделать!» Он начинает качаться и выть, впервые в жизни перекидываясь, не зайдя в Лес. Волчья голова не вмещает ненужных знаний, и ему становится легче. Дом больше не держит, зов Леса силён, как никогда. Прыжок — и волчонок исчезает за деревьями. В конце коридора второго этажа стоит светловолосый мальчик с протезами вместо рук и судорожно вздыхает. Затем, опомнившись, оглядывается по сторонам: есть ли тут кто-то ещё? К счастью, коридор пуст. Никто не видел, как его лучший друг среди бела дня превратился в волка и растворился в воздухе.

* * *

— Случится что-то очень плохое, — глухой голос Слепого звучит еле слышно. — Стены Дома стонали, а пол кровоточил. Повсюду. Это сводит с ума. — Жуть какая, — Призрак разливает напиток и протягивает ему чашку. За последний год их логово разрослось и одомашнилось. Призрак притащила откуда-то кофеварку, кипятильник и чашки. Слепой приволок снизу несколько ящиков и составил их в некое подобие стола. «Круто» — высказалась Призрак. Слепому тоже нравится эта нора — маленький дом в Доме. Он автоматически берёт чашку, но ему не до этого: от воспоминаний всё ещё бьёт дрожь, а в голове стоят чьи-то предсмертные хрипы. — И Лось, — говорит он и начинает раскачиваться. — Лось тоже там будет. — Когда это случится? — она отнимает чашку, размешивает сахар, возвращает обратно и командует: — Пей! Слепой послушно делает глоток, но совершенно не чувствует вкуса. Вроде всё-таки кофе, а не чай. — Скоро. Думаю, это будет выпуск. Уже три дня с тех пор, как Дом погрузил его в этот хаос, Слепой не может перестать думать. Мысли снуют и плавятся под черепной коробкой, без конца мечутся кругами и вот сейчас, вдруг, неожиданно начинают вытекать из никчемных глаз. Он пугается ещё сильнее и не понимает, что происходит. Воздух вырывается из легких с глухим рычанием, и кажется, он сейчас перекинется, но нет, это что-то другое… — Э-э-эй, — Призрак садится рядом и обнимает его, сильно-сильно, как взрослый, защищая ребёнка. — Ну что ты. Не плачь. Что?.. «Не плачь»? Так вот значит каково это. Никогда прежде ему не доводилось испытывать такое на себе. Это гадкое, давящее чувство. Когда всё, что тебя мучает и мучило годами, вдруг собирается где-то под горлом и начинает скручиваться в гигантский клубок, который растёт, растёт и становится таким огромным, что ты начинаешь задыхаться, и ничего не помогает: ори, рычи, бей кулаком по стене, к чёрту всё! Клубок не уходит, а когда ты сросся с ним и думаешь, что он с тобой навеки, появляется кто-то, кто просто обнимет. И словно плотину прорывает. «Неужели все, кто ревёт по любому поводу, каждый раз мучаются так же», — думает Слепой, а слёзы всё льются и льются нескончаемым потоком. Призрак молчит, давая ему избавиться от того, что копилось годами. Только качает его потихоньку, как маленького, и крепко прижимает к себе. Это продолжается долго, слишком долго. Под конец слёзы заканчиваются, но он продолжает судорожно вздыхать до тех пор, пока Призрак не встаёт и не возвращается с чашкой горячего чая, который насильно, по ложке, вливает в него. После этого он понемногу приходит в себя и замирает в оцепении: что за кошмар он здесь устроил? Видел бы кто-нибудь из домовцев… Позорище. Шмыгает носом и утирается рукавом. Говорит, оправдываясь: — Я никогда раньше не плакал. Вообще никогда. Даже не знал, как это. — Ого, — Призрак притихает, потом задумчиво говорит: — Это что ж за детство у тебя было… Они снова молчат, и Слепой начинает бояться, что сейчас закроется её дурацкая дверь и она так и уйдёт, запомнив только его глупые слёзы. Он хочет что-нибудь сказать, но мысли, должно быть, вытекли-таки вместе со слезами, и голова совершенно пустая. Кажется, стукни по ней — и раздастся звон. И ничего не говорится. Но Призрак говорит сама. — Нет ничего стыдного в том, чтобы иногда поплакать, — голос всё тот же, задумчивый и тихий. — Наоборот, даже полезно. Потому что, если всё время держать в себе всю гадость, она однажды разорвёт тебя на части. И ты никогда больше не будешь собой. Слепой молчит, размышляя над такой постановкой вопроса. Может, в ней и есть свой резон: ему и правда стало легче. Странно. — Я вот только думаю, — продолжает Призрак, — зачем Дом показал тебе всё это заранее? Он хотел, чтобы ты повлиял на исход? Чтобы этого не случилось? Ты сможешь? — Нет, — подумав, говорит Слепой. — Нет, не за этим. И не смогу. Но там не стене была надпись… Молчит, проговаривая про себя слова, которые и так уже знает наизусть. — Там было сказано: «С твоими такого не должно произойти». — С твоими? — Призрак переводит дыхание, а он медленно продолжает: — Кажется… Возможно… Я думаю, он хочет, чтобы после выпуска вожаком стал я. — Что?! — возглас Призрака такой удивлённый, что Слепой съеживается и думает, что сморозил глупость. Но она говорит совсем другое: — Ты хочешь сказать, что раньше и не думал об этом? — Э-э-э. Ну. Нет. — Ну разумеется, — она встаёт и начинает расхаживать перед ним, как учитель. — Тогда всё ясно. Конечно, именно за этим он и просветил тебя. Бестолковая твоя голова! Ты мог обойтись и без этого… стресса, если бы как следует пораскинул мозгами. Ведь ты… Ты здесь хозяин, кому же ещё быть вожаком, как не тебе. Он пожимает плечами. — Я хорошо понимаю Дом, да. С людьми всё хуже. — Но у тебя есть Кузнечик! — чуть не кричит она. — Твой друг, и он будет тебе помогать. Выдыхает и уже тише продолжает говорить: — Ты только подумай над этими словами. «С твоими. Этого. Не должно. Произойти». С твоими, понимаешь? То есть, если они не станут твоими, глупый мой брат, с ними случится то же. А Дом этого совсем не хочет. Слепой думает, и правильность такого вывода ровными рядами раскладывается перед ним, как пластинки на полочках. Если не он станет вожаком, значит либо Волк, либо Спортсмен. И ни один из них не уступит первенства. Значит, история повторится — долгие годы соперничества, а потом что? Новая бойня? — Но мне придётся постоянно держать их рядом, обоих, — он слизывает с губ соленую корочку. — Не спускать с них глаз, — хмыкает Призрак и добавляет: — Извини. Но теперь, когда Слепому открылась правда, мозг снова лихорадочно работает. — Да, — бубнит он под нос, — да, придётся жить вместе с ними. Тогда мы оба точно чокнемся. Я — от Волка, а Кузнечик — от Спортсмена. — Он очень умный, — уверенно говорит Призрак. — Он поймёт. «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе». Этой мудрости сотни лет, но ты сам додумался. Ты такой молодец. Дом сделал правильный выбор. И, как всегда, без перехода: — Дверь закрывается. Мне надо идти. Слепой молниеносно хватает ее за руку — пока не убежала и спрашивает: — Когда-нибудь ты расскажешь мне, откуда приходишь? Она освобождает руку и молчит. Он думает, что она ушла, как обычно, неслышно. Но через пару долгих минут она говорит: — Когда-нибудь расскажу. — Да мне всё равно, — поспешно уверяет он, но ее уже нет, и он тихо добавляет: — Ты же мой брат. По дождю. Больше они об этом не говорят. И ни разу после того вечера не упоминают нечаянную истерику Слепого. Спустя несколько месяцев, в ночь выпуска, Слепой уходит в Лес и возвращается лишь через три дня, когда всё, что могло случиться — случилось. В Доме царит жуткий хаос. Воспитатели на грани нервного срыва, директор в предынфарктном состоянии, а по Дому расхаживают люди в форме. Слепой прячется от них на чердаке, и когда бывших Младших отправляют на лето из Дома, его не находят. Да, наверное, никто и не ищет. Лося больше нет и никого не волнует судьба Слепого. Он лежит в шалаше на старых матах и старательно гонит от себя эту мысль. Но она всё равно возвращается. Лося больше нет Больше нет Нет Он не воет и не плачет, он пережил всё это ещё тогда, несколько месяцев назад. А сейчас просто ждёт, когда Дом опустеет, и неприятный запах Наружности выветрится из его коридоров. Ест, что придётся, пьёт воду из бутылок, приготовленных ими для кофе. Почти не спит и не уходит в Лес, потому что ждёт Призрака, но её всё нет. Нет ни через неделю, ни через три, и в конце концов, Слепой выползает из своего логова, грязный, худой настолько, что его тут же отправляют в Могильник. И там он, наконец, понимает, что никогда не примет смерть Лося. Боги не умирают от простого куска железа. Лось наверняка где-то на одной из Изнанок, осталось только его отыскать. И рано или поздно Слепой это сделает. Это решение успокаивает его, и волнуется он только за Кузнечика, застрявшего с Той Стороны. Он лежит в соседней палате, холодный и безжизненный, и Слепой навещает его по ночам, когда Пауки не видят. Рассказывает шёпотом последние новости, старые истории Призрака, или просто молча ложится рядом и слушает ровное дыхание друга. Он говорит, что Кузнечик должен найти дорогу. Что он обязательно справится. Что он нужен ему, Слепому, очень нужен. Но Кузнечик не слышит, и тревога за него растёт с каждым днём. Однажды ночью он просыпается от знакомого цветочного запаха и чуть не падает с кровати от нахлынувшего приступа радости. — Тише, — шепчет ему Призрак. — Пауков разбудишь. Обнимает, как обычно, крепко-крепко и долго не отпускает, но на этот раз Слепой тоже держит её, жадно вдыхая смесь ароматов, которую приносит с собой только один человек в мире. — Каждый раз я боюсь, что ты больше никогда не вернешься, — шепчет он в копну мягких волос. — Если бы ты знал, как я сама боюсь этого. Он отстраняется и замирает, в своей извечной манере повернувшись вполоборота. — Это от тебя совсем не зависит? — Совсем, — признаётся Призрак. — Дверь открывается и закрывается сама собой, я никак не могу на неё повлиять. Для Слепого это не новость, ведь не зря она всегда бежит от него с одной и той же фразой: «дверь закрывается». Но догадываться — это одно, а услышать правду, как она есть, совсем другое. Он садится на кровати и трёт лицо. — Раз так, — говорит он, — ты должна рассказать мне всё. Кто ты и откуда приходишь. Чтобы в случае чего я мог тебя отыскать. — Ты так быстро превратился в вожака, — грустно смеётся она, — я бы ни за что не смогла отказаться. Только ничего не поможет, миров слишком много, а мой так далёк от вашего, что я сама никогда не найду его без Двери. Понимаешь? А она открывается, когда ей заблагорассудится. Поэтому я просто жду по ту сторону и всё. Больше ничего не могу сделать. — Значит, ты всё время торчишь у этой двери, чтобы не упустить момент? — Ну да. Он честно пытается понять. Взвешивает эту мысль и так, и этак. Не выходит. Тогда спрашивает: — Зачем? Тебе так нравится Дом? Мы ведь даже в Наружность не ходим. Ты же ничего не видишь здесь, кроме… — Хватит! — резко обрывает Призрак и закрывает ему рот ладонью. — Не хочу говорить об этом. Не сегодня. Этой вспышке Слепой удивляется ещё больше, но послушно молчит. Она отдёргивает руку и уже тише добавляет: — Когда-нибудь, ладно? Не сейчас. — Ладно, — соглашается он. И решает, что, пожалуй, не стоит ей говорить, что кое-что он знает и так. Он давно уже окончательно убедился, что она не настоящий призрак, как он думал вначале. Случилось это просто — в коридоре второго этажа, когда его чуткий нос уловил еле слышный знакомый запах, а пальцы, не дожидаясь, пока хозяин сообразит, что делать, цепко ухватились за тонкую ткань чьей-то майки. Хозяйка майки ойкнула и попыталась вырваться. — Призрак? — удивился он, потому что шаги и голос были чужие. Но запах слабый, еле уловимый, бесспорно был её, Призрака. — Нет, — прошелестел в ответ чужой голос. — Я Лапуля. Пальцы разжались, но только для того, чтобы пробежаться по лицу и волосам Лапули. Быстро, почти не дотрагиваясь, но та крикнула: «Дурак!» — и убежала прочь. А Слепой остался на месте в глубокой задумчивости. Потому что и лицо, и волосы, и запах, точно принадлежали Призраку. И это точно была не она. Близнецов в Доме, кроме Сиамцев, не было, да и пальцы успели нащупать шрам над бровью Лапули. От раны, которую получила Призрак, когда они устроили бои на чердаке и она упала, ударившись об острый угол ящика. Перепугались тогда оба. Слепой, наученный опытом умывания Кузнечика, рану кое-как обработал, Призрак шипела сквозь зубы, как кошка, но не плакала, а только повторяла то и дело: «Мне так жаль. Так жаль» А когда Слепой спросил, чего ей жаль, плачущим голосом ответила: «Лицо. Надеюсь, шрама не останется». Но шрам остался. И благодаря ему, сомнений у Слепого больше не было — она жалела лицо, потому что оно было не её. Чужое. Заимствованное. Тогда чутьё подсказало, что не нужно расспрашивать детали у неё самой. Он с чутьём согласился, но и оставаться в неведении тоже был не намерен. К счастью, в Доме тогда еще жил тот, кто больше других знал и чувствовал. Шаман Леса, Сиреневый Крысун, Белый Дух Дома. Седой. Он вскоре покинул их, сбежал от будущей катастрофы, и Слепой совсем не винил его за это. Но тогда он ещё обитал в своём тёмном душном мирке, пытаясь спрятаться за старым заклинанием: «Не стучать. Не входить». Заклинание работало, но не для на всех. Для Слепого все двери Дома были открыты. Он не хотел ничего рассказывать, но Слепой был настойчив, и в конце концов, желая избавиться от него, Белый Дух рассказал всё, что знал. О том, что Дом не только выпускает своих жильцов на Изнанку, но и кое-кого впускает оттуда. Обычно это жители ближайших слоёв, которые появляются и ведут себя так, словно жили здесь годами, и многие домовцы часто даже не подозревают, что видят этих людей впервые. Гораздо реже, совсем иногда, приходят Гости из нижних, неведомых далей. Они появляются только в том случае, если в Доме есть Дверь. — Дверью, — монотонно рассказывал Седой, — может стать не кто попало, а только человек, для которого грань реальности настолько тонка и зыбка, что то и дело исчезает вовсе. Тогда «Дверь» открывается, и в тело человека на какое-то время заселяется Гость. Куда при этом девается истинный его владелец, никто не знает. Говорят, однажды он может исчезнуть совсем и больше никогда не вернуться. Слепой делит в голове полученную информацию на три части: «важно», «не важно» и «может пригодиться». — Кто говорит? — интересуется он. Седой оставляет вопрос без ответа, но Младший на него и не рассчитывал. Он вообще на столько ответов сразу не рассчитывал. Еще Седой рассказал, что Гости из нижних миров очень любопытны. Что дважды в одну дверь не проходят, им это скучно. Но Дверь никогда не пустует, и человек, ставший ею, часто долго не живёт, потому что каждое открытие и закрытие её отнимает уйму жизненных сил. Слепой ещё долго раздумывал над этим, вспоминал, складывал, систематизировал и пришёл к выводу, что Призрак совершенно точно — всегда один и тот же Гость. Или всё-таки Гостья? Да какая разница. И, выделив из всей информации то, что для него действительно важно, остальное отправил к тому, что «может пригодиться», и успокоился. И вот они сидят на полу у кровати Могильника и молчат каждый о своём. Такую особенную тишину нельзя прерывать ерундой, поэтому Слепой говорит то, что мучает его больше всего: — Лось ушёл. Тишина превращается в вату и заполняет всю комнату. Комки её лезут в уши, нос, набиваются в горло и не дают дышать. Мир исчез, теперь всё вокруг — только она, тишина. Тишина Могильника. Слепой чувствует, что чуть-чуть — и он в неё провалится. Окончательно, бесповоротно, на веки вечные. И никогда не выберется обратно. Воздух вырывается через сжатые зубы, и наваждение пропадает. Это Призрак выдохнула, не он. Он, кажется, вообще разучился дышать, пока был в тишине. Пальцы её крепко цепляются за его ладонь, носом сопит в плечо. Когда она успела оказаться так близко, Слепой не помнит: время тоже утонуло в комковатой тиши и оставило где-то в ней целый кусок. — Кузнечик тоже, — говорит он ей в волосы. — О чёрт, — она отстраняется и смотрит — он чувствует этот взгляд. — Как?! — Не полностью, — поясняет он. — Но очень далеко. Мне не достать. — Где он? — Здесь рядом. — Идём, — она отпускает его руки и встаёт. — Мне надо взглянуть на него. Могильник никогда не был частью Дома. Как приёмный, но нелюбимый сын, он, хотя и существует с Домом на одной территории, но совсем на него не похож. Здесь свои законы, свои правила. Слепому они не нравятся. И ещё больше ему не нравится, что здесь, оплетённый паутиной небытия, лежит застывший Кузнечик, и он, Слепой, совершенно ничего не может с этим поделать. В соседнюю палату они входят на цыпочках, чтобы не разбудить Пауков. Призрак отпускает его руку и исчезает. Слепой давно знает, что иногда она движется совершенно бесшумно, так, что даже его чуткие уши не улавливают ни единого звука. Поэтому он сразу идёт к кровати Кузнечика и здесь слышит дыхание их обоих. Призрак стоит у кровати, не шевелясь, Слепой ложится рядом с другом и прислоняется лбом к его плечу. Так кажется, что Кузнечик спит. Так они спали вдвоём, защищаясь от орды Хламовника. «Если бы я только мог, — в очередной раз думает Слепой, — я сейчас же слез бы с любого дерева и спас тебя». В его мысли врывается возглас Призрака. Она выплёвывает целую череду ругательств, затем садится рядом и замирает. Нехотя говорит: — Он в очень плохом месте. В очень плохом. Я была там однажды. Тот мир жаден, просто так не выпускает своих пленников. Ох, Кузнечик, ну что же тебе так не повезло… Обнимает себя за колени, утыкается в них носом и шумно дышит. — Ты искал его? — спрашивает спустя минуту задумчивого сопения. — Конечно. Слепой садится на кровати, трёт уши и лоб. Почему-то хочется спать. Это она так успокаивающе действует. — Конечно, — повторяет сквозь ладони. — Не представляю, где он. Если б хотя бы он помнил меня, я бы нашёл… — Больше не надо, — резко перебивает она. — Не надо искать, а то и тебя ещё… И умолкает. Потом вздыхает, решаясь, и шепчет: — Я лучше сама. Однажды я поклялась, что в жизни не пойду туда больше и постаралась понадёжнее забыть туда дорогу. Но… Сам он не выберется. Это мерзкое место любит жертвы. Понимаешь? Если бы Кузнечик догадался дать ему что-то взамен, он смог бы уйти. Только догадаться очень сложно. Оно поглощает все силы, все мысли, всего тебя целиком, остаётся одна оболочка. Она дрожит. Слепой улавливает эту дрожь и новые нотки в её голосе — страх. — Ты боишься тоже застрять там? — спрашивает он. — Нет-нет, — прерывает его Призрак. — Я боюсь не этого. Мне страшно от мысли, что пока я буду искать ту Дверь, я могу потерять эту. Они возвращаются в палату Слепого и долго лежат на кровати вдвоём, пока он не начинает проваливаться в сон. Тогда, через силу ворочая языком, он бормочет: — Не ходи туда. Если и ты пропадёшь, я останусь один. — Всё будет хорошо, — шёпот, убаюкивающий, тихий доносится сразу со всех сторон. — С тобой всегда Дом. И Лес. Ты никогда не один. Наутро её уже нет, а через два дня Слепого выписывают. Он живёт один в старой комнате Чумных Дохляков и, стараясь отвлечься, думает, что делать дальше. Когда остальные вернутся. Особо ничего не придумывается — слишком много различных факторов. Он обдумывает каждый подолгу, лишь бы хоть на время забыть о том, что мучает больше всего. Призрак возвращается через две недели. Слепой снова ни о чём её не спрашивает. Многое понятно и так. Судя по тому, как судорожно сцепляются её руки у него за спиной, вернуться ей было непросто. Судя по тому, что Призрак всё-таки вернулась, а Кузнечик — нет, она не нашла его или нашла, но не смогла помочь. А Слепой слишком рад её возвращению, чтобы мучить лишними расспросами, когда и так всё ясно. Но кое-что она всё же говорит. — Теперь только ждать. И Слепой ждёт. Утро будит его стуком открытой форточки и брызгами воды в лицо. Первая мысль: «Они приехали, проспал». Вторая: «Кузнечика выписали». И только потом доходит, что брызги — дождь. Он захлопывает форточку и долго лежит, пытаясь по далёким звукам определить который час. Лето растворяет время для незрячего. Утро, день, вечер — всё превращается в бесконечно длящееся лето. В могильнике с этим было проще: Пауки будили его, ходили по коридору, убирали палаты. Делили день на части завтраками, обедами и ужинами. Процедурами, осмотрами, обходами. В Могильнике Слепой мог до минуты угадать время суток. Здесь совсем другое дело. Летом Дом засыпает. Без гвалта полусотни голосов, без звонков к обеду и уроков, он стоит, погружённый в дрёму, и для Слепого лето — время ночи. Любимое время. Но сегодня приедут они и надо приготовиться к встрече. Физически и морально. Дождь прекращается, и он снова открывает форточку. Садится на подоконник нового жилища, закуривает, дышит сырым утром, слушает недовольный гвалт воробьёв. Это лето не скупится на дождь, на радость Дому, но к большому неудовольствию птиц, вынужденных мокнуть в ветках деревьев. Птичий гвалт прерывает гудок старого автобуса и скрип открываемых ворот. Запах выхлопа, бряцанье дверей и голоса. Такие знакомые и чужие. Шум, гам, крики. Табаки командует разгрузкой, Сиамцы делят сумки и костыли, тренькает гитара Волка и тут же раздаётся Волчий рык — гитару кто-то неловко толкнул. Они все там: бывшие младшие, сделавшие во взрослую жизнь шаг длиной в два с половиной летних месяца. Перекрывая детские голоса, звучит уставший, но всё тот же громогласный голос Чёрного Ральфа: — Можете сами расселиться по комнатам. Слепой выкидывает в форточку окурок, стекает с подоконника и идёт встречать гостей. Дом, почти проснувшийся при первых звуках въезжающих автобусов, стряхивает с себя последнее сонное оцепенение. По коридорам несётся, катится, бежит и ковыляет волна вновь прибывших. Всем не терпится первыми занять лучшие комнаты, поселиться со своими. Никто не хочет остаться на отшибе, жить там, где достанется место. Волна несётся, сметая всё на своём пути, и вдруг разбивается о порог Четвёртой, где, опираясь спиной о притолоку, молча стоит Слепой. Волна немного откатывается и превращается в стаю мальчишек, которых Кузнечик непременно назвал бы поломанными. Слепой слушает перешёптывания, склонив голову, завесив глаза длинной чёлкой. За время своего отсутствия они все как будто забыли про него и теперь, снова увидев, оторопели и удивились. Он стоит, не шевелясь, в старой майке, рваных джинсах, всё тот же — маленький, худой, в отличие от них внешне не повзрослевший ни на день. Почему тогда они застыли перед ним, как кролики перед удавом и не решаются сделать следующий шаг без его позволения? Они стоят. Удивляются сами себе, но стоят и ждут. Слепой удивляется не меньше, но где-то внутри, внешне оставаясь всё тем же равнодушно-спокойным. Дав им возможность как следует себя рассмотреть, он поднимает голову и говорит: — Здесь живём я и Кузнечик. Перешёптывания стихают. Не встречая возражений, Слепой продолжает: — Волк и Горбач. Табаки… Долгая пауза. — И Спортсмен. Такого не ожидал никто. С них спадает оцепенение, переговоры возобновляются, шёпот перерастает в гомон. Перекрикивая всех, общую мысль выражает Пышка: — А чего это ты тут раскомандовался?! Слепой не отвечает. Внешне он всё тот же равнодушно-расслабленный, но склонённая набок голова медленно начинает поворачиваться на голос. Мёртвый взгляд белёсых глаз безошибочно выделяет в толпе Пышку и впивается в него, выдавливая волю к сопротивлению. Слепой сам не понимает, насколько жутко он выглядит сейчас, но Пышка мигом скрывается за спинами, опускает голову, прячась от страшного немигающего взгляда. Он, этот взгляд, еще долго потом будет преследовать его в кошмарах, заставляя просыпаться с воплями в холодном поту. Сейчас же, к счастью, он, добившись желаемого, движется в обратную сторону, выискивая на этот раз в толпе Спортсмена. Странно, но тот до сих пор молчит, и все с напряжением ждут, что он скажет, как отошьёт зарвавшегося слепца. Но не дожидаются. Переложив спортивную сумку из одной руки в другую, бывший вожак Хламовника буркает: — Я теперь Чёрный. И первым входит в спальню. Признавая таким образом власть нового вожака. Остальные переминаются с ноги на ногу, в растерянности не понимая, что делать дальше. Паузу, как всегда, целиком и полностью заполняет собой Табаки. С воплем: — Р-р-р-разойди-и-ись!!! — он берёт разгон и кавалерийским галопом влетает на своём Мустанге в Четвёртую. Слепой еле заметно улыбается краешком губ и отходит в сторону, пропуская новых состайников. Остальные тянутся дальше по коридору, переговариваясь полушёпотом, разбредаются по новым спальням. Бежать сломя голову желания у них больше нет.

* * *

— Он как будто не он. Как будто вернулся наполовину. Он ничего не хочет, ничего не делает. Почти не говорит. От прежнего Кузнечика только ненависть к Чёрному. Ты не поверишь — я боюсь оставлять их наедине. И боюсь не за Кузнечика. Совсем наоборот. Призрак сидит на полу, тихонько перебирая струны гитары. Сегодня весь день «наоборот». Она молчит и слушает. Слепой не умолкает. Расхаживает по чердаку, возмущается и психует. Совершенно на него не похоже, но волнение за друга требует выплеска эмоций. Призрак это понимает и молчит. — Кличка ещё эта идиотская: «Тутмос». Кто её придумал? Что это значит вообще? Останавливается напротив неё, требовательно задрав лицо и уткнувшись невидящим взглядом в потолок. Ждёт ответа. Призрак попадается на удочку и отвечает: — Был такой египетский фараон. Вроде даже не один. Зря. — А ты у нас всё знаешь, да? Рычит и бьёт кулаком по стене. Вопреки ожиданиям, легче не становится, только пальцы начинают болеть. Останавливается чуть в стороне, опустив голову. Завешивается волосами, пытается себя успокоить. Призрак ведь ни в чём не виновата, зачем на неё-то срываться? Не помогает. Злость бурлит внутри, разгоняя застоявшуюся кровь. Надо уйти в Лес. Только там ему полегчает. Она подходит, берёт за руки. Дует на пальцы, вытягивает его злость. Буквально — Слепой чувствует, как раздражение уходит, вытекая из ладоней. Непонятно, как она это делает, но уже несколько раз ей такой трюк удавался. Он вздыхает и садится на пол, увлекая её за собой. Жалобно тренькает гитара. — Я не понимаю, — жалуется невнятно, облизывая ушибленные костяшки, — не понимаю, как вести себя с ним. Не понимаю, почему он такой. Скажи мне, Призрак, это точно он? Может, вместо него с той стороны вернулся кто-то другой? — Это он, конечно, — Призрак кладёт ему голову на плечо, достаёт из кармана платок и оборачивает раненую руку. — Просто он вырос. Это… Имаго, настоящий Кузнечик, понимаешь? Он прожил там много лет и гораздо старше вас теперь. Ему нужно немного времени, чтобы вернуться окончательно. Чтобы поверить, что он и правда здесь. Что это не сон. И потом это дурацкое имя отпадёт, как засохшая корочка, вместе с его тоской. Так и будет. По крыше опять начинается перестук капель. С улицы раздаётся кошачий вопль. Слепой прислушивается. Нет, не кошачий — это Табаки распевает дождевую песню. — А как ведут себя… остальные? — Призрак пытается увести его от волнующей темы. — Тишина и покой, — зло усмехается Слепой. — Любовь и взаимопонимание? — поддерживает Призрак. — Скорее стойкий нейтралитет. Ладно Волк, он пока затаился, но вот от Спортсмена… То есть Чёрного, я такого не ожидал. Пока их не было, я подготовил уйму вариантов и всё равно не смог предугадать, как получится в итоге. По-любому выходило, что без драки не обойтись. Но чтоб вот так, просто… Понятия не имею, что на него нашло. Слепой пожимает плечами. Пути Дома неисповедимы. — Он повзрослел, — Призрак сегодня на редкость спокойна и рассудительна. — История с прошлым выпуском тоже оставила на нём след. — Думаешь? — Ага. —… Куснём муравья!!! Табаки за окном берёт какую-то небывалую высоту и закашливается. Тоже ещё, великий певец. Чувствуя, что раздражение вот-вот вернётся, Слепой облокачивается о спинку старой кровати и просит: — Сыграй что-нибудь. Музыка рождается словно сама собой. Это одна из тех незнакомых мелодий, которых у Призрака целый вагон. Слепой расслабляется, стекает-укладывается на пол, обмотанные платком пальцы начинают выбивать ритм. Очередной проигрыш — и Призрак начинает петь. Нежно и обволакивающе чужие незнакомые слова. — О чём ты поёшь? — спрашивает Слепой. Это один из тех вопросов, которые ему можно задавать и на которые Призрак обычно всегда отвечает. — О весне. О лесе. «Можно было догадаться», — хмыкает он. И тут неожиданно она продолжает: — Дверей больше всего среди людей творческих. Пальцы Слепого сбиваются с ритма и тем выдают волнение. Да и что толку его скрывать? Он снова садится, облокачиваясь о решётку кровати, и скорее, пока оба не передумали, кидает в неё новым вопросом: — И ты знаешь всё, что знают они? В ответ — новый куплет и длинный проигрыш. «Переборщил, — думает Слепой. — Ну, что поделать». — Память человека остаётся при нём. Я ничего о нём не знаю, никаких, понимаешь, сокровенных тайн или мыслей. Да они мне и ни к чему. Вот тело охотно делится своей памятью, ему не жалко. Эту память я забираю с собой. «Вот оно, — внутренне оживляется Слепой. — Вот оно «когда-нибудь». И вдруг сквозь музыку и барабанящий дождь начинает звучать призывный шелест листьев. В чердачный пыльный воздух врываются запахи прелой травы и мокрых веток. Там тоже дождь… Отлично. Слепой теряет мысль, потихоньку утекая туда, где его ждёт… — Ты что, вызвала Лес? — По-твоему, я шаман? — смех раздаётся сразу со всех сторон. — Как я могла его вызвать? Он сам пришёл за тобой. Беги, чертовски трудно сдерживать твой гнев. «Так я тебе и поверил», — успевает подумать Слепой и падает спиной в мокрую листву. Чтобы подняться, ему хватает одного прыжка.