Братья по дождю

«Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание…»

В низине, за болотом Саары, есть идеально круглое озеро. Специально туда ни за что не дойти: заплутаешь, запутаешься в тропках, даже если был там тысячу раз. Нечего даже пытаться запомнить дорогу, она всегда разная. Находились такие умники, что, не полагаясь на собственную память, придя к озеру, скорее рисовали свой путь. Усеивали карту разными приметными знаками, проставляли ориентиры и метки. Довольные прятали карту, а в следующий раз, идя по ней, забредали в самую топь, откуда выбраться еще постараться надо. Плакали, плевались, а выбравшись, клялись, что дойти туда невозможно в принципе. Очень даже возможно. Если знать способ, можно приходить к озеру так часто, как только пожелаешь. Способ такой: очутившись в Лесу, первым делом пробежаться по знакомым тропкам, проверить все гнёзда и тайники. Нацеплять колючек в кустах, распугать уток в затянутом ряской пруду, разрыть лисью нору. Наткнуться на лисят, раскаяться и прикопать обратно. Поохотиться, кого-то поймать и съесть. Зарыться в песок, случайно откопать в нём змеиное яйцо и съесть его тоже. Сунуть нос в паутину, обмотаться ею, скулить от вселенской несправедливости. Отдирая от морды липкую дрянь, мельком вспомнить про озеро и побежать сломя голову. Не зная куда — это важно. Тогда добежишь обязательно, проверено неоднократно. Главное — не думать об озере, а быть занятым своими делами. Он лежит под деревом на берегу и, умостив голову на лапы, смотрит на воду. Дождь уже почти закончился и, пополняя водоём, каждая редкая капля заставляет гладь воды разбегаться кругами. Очередной круг — новый виток. Завораживающее зрелище. Он приходит сюда часто, почти каждый раз, когда бывает в Лесу. На противоположном берегу домик. Там живёт старичок — Хранитель Озера. Говорят, его тоже очень трудно найти и почти невозможно застать дома, но, когда оборотень приходит сюда, домик всегда на одном и том же месте. Калитка гостеприимно приоткрыта, жёлтый свет в окнах приглашает войти. Однажды он так и сделает. Когда придумает, что сказать старичку. Шебутной порыв ветра срывает десяток листьев и отправляет их плясать по воде. Кружит по водной ряби, взвихривает и отпускает. Для него это просто игра, для листьев же — полёт в один конец. Время — паршивый танцор. Начинает неловко и неуклюже, медленно переставляет ноги, усердно считая про себя: «ра-а-аз-два-а-а-три-и-и… ра-а-аз-два-а-а-три-и-и… ра-а-аз…». Ты ждёшь-не дождешься, когда он уже раскачается, подгоняешь, пытаешься считать за него, ускоряя ритм. Он сначала совсем останавливается. Потом прислушивается, кивает: понимаю, мол. И припускает хоть резво, но всё же неумело и кое-как, зато счёт ведёт гораздо быстрее: «раз-два-три-раз-два-три-раз…» Ты сначала доволен, смеёшься над глупым неумехой, кружа вместе с ним. Потом начинаешь уставать, задыхаться. Говоришь: «Погоди». Говоришь: «Да постой же, давай отдохнём». А партнёр твой хохочет вовсю, разгоняясь быстрее и быстрее, швыряя тебя, как куклу, в немыслимые па, оттаптывая ноги. И ритм скороговоркой: «раздватрираздватрираз». И вот ты совсем обессилел, повисаешь неловко в его руках, нет никакой возможности больше шевелить ногами. Он ахает, запоздало раскаиваясь, опускает тебя на пол. Который на поверку оказывается озёрной гладью. И ты сам не замечаешь, как погружаешься в неё целиком. Оборотень фыркает и мотает головой. Эти мысли не отсюда, он зачем-то притащил их с собой с Той Стороны. Жалкие, глупые мысли. Словно в ответ на них ветер взвихривает воду и швыряет оттуда в оборотня жёлтым листом. Он приминает лист лапой и улыбается, свесив язык. Выходит, тонут не все.

* * *

День, когда стая подросла на одного Македонского, Слепой провёл в полудрёме. Он с неделю температурил, болела голова и заложенный нос. Мир, лишённый красок, утратил и запахи, остались только звуки, да и те исказила болезнь, безжалостно фильтруя и перемалывая действительность в угоду воспалённому разуму. Голоса доносились, как через вату, путаясь и мешая друг другу. Дважды Слепой назвал Лорда Сфинксом, Табаки принял за кота, а Горбача за Лэри. После того, как дождь за окном явно превратился в морской прибой, Слепой решил, что лучше бы ему заткнуться от греха подальше и не пугать народ. Отвернулся к стене и умолк. До сегодняшнего дня ему было получше, и болезнь для стаи прошла почти незамеченной, поэтому все необходимые для выздоровления меры были предприняты только этим утром, когда поднявшегося с кровати Слепого так повело в сторону, что он позорно мешком свалился на пол, больно ушибив рёбра и переполошив всю стаю. И вот сейчас он лежит в колючем свитере с водочным компрессом на груди, и каждые полчаса сердобольные состайники предлагают ему на выбор всё новые способы выздоровления. Слепому хочется только одного — спать, но Табаки почему-то решил, что его одолевает скука и миссию по развлечению больного вожака мужественно взял на себя. Развлечения Табаки — вещь довольно специфичная и подходят не каждому. Сегодня это зачитывание вслух наиболее интересных с точки зрения Шакала сцен из Кама-Сутры и длинное нескончаемое пение. Спустя пару часов таких медицинских процедур Слепой всерьёз начинает подумывать о том, что скончаться от простуды — не самый плохой исход. К счастью, Лорд не выдерживает первый — на слишком уж затянувшейся песне кидает в Табаки подушкой и «случайно» ложится сверху. После того, как извергающий дым и пламя Шакал спихивает-таки Лорда и вылезает из-под горы одеял, в которые до этого каким-то образом умудрился завернуться, ему, к тихой радости Слепого, уже не до больного. Громогласно клянётся, что колеса его Мустанга не будет в этом «вертепе чёрной неблагодарности» больше никогда в жизни или, по крайней мере, пока «вот этот эльфоподобный» не принесёт ему свои глубочайшие извинения. Трижды. После «эльфоподобного» Лорд снова хватается за подушку, Шакал немедленно ретируется в коридор и, наконец, наступает блаженная тишина. Постепенно она заполняет комнату до краёв, подкрадываясь ото стен всё ближе и ближе к Слепому. Стихают голоса и шум дождя за окном, прекращается возня кошки в ногах и умолкает шёпот Горбача. Тишина свивает кокон на груди Слепого и обнимает его за шею ватными лапами. От неё трудно дышать и, хотя он то и дело проваливается в полудрёму, заснуть полноценным сном всё равно не получается. Табаки возвращается примерно через час. Но не входит, а выманивает в коридор Сфинкса, где долго с ним о чём-то шепчется. Слепой делает над собой усилие и гонит ватную соседку, разлёгшуюся у него на груди. Прислушивается, но никак не может разобрать, о чём идёт разговор. Вроде бы понятные по отдельности слова вместе никак не желают складываться хоть в какое-то подобие смысла. Кажется, что-то про дракона. Наверное, Шакал всё ещё лелеет свои обиды и жалуется Мудрому на Лорда, хотя это и не в его духе. Через какое-то время они возвращаются оба. И хотя Табаки делает вид, что никакого Лорда не существует, но всё же милостиво справляется у Слепого о его здоровье. Ответа, впрочем, не получает — мигом сообразив, что Шакал может отринуть обиды во имя выздоровления вожака и продолжить «лечение», Слепой притворяется спящим. А ещё через полчаса приводят новенького, и комната сразу наполняется таким нестерпимым жаром, что хоть в окно прыгай. Слепой и прыгнул бы, да сил не хватит не только на сам прыжок, но даже на то, чтоб доползти до подоконника. Он лежит и плавится на кровати, тихонько превращаясь в лужу самого себя. Он теперь понимает, о чём говорил Табаки — дракон. «Красный Дракон», — говорил он и был совершенно прав. Не учуять в новеньком Дракона Слепой не может даже в таком плачевном состоянии, как сейчас. Сфинкс что-то говорит, новенький ему отвечает. О чём идёт разговор, Слепой не вслушивается — Сфинкс знает, что делает. Воздух дрожит от жара, а никто будто не замечает, что этот парень сотворил с их комнатой. Он сам, впрочем, не замечает тоже. «Бедный, бедный дракон, — в полудрёме думает Слепой. — Выросший на цепи среди цепных псов и искренне считающий себя таким же. Бедный измученный зверь, что же ты так поздно попал сюда. Все дороги могли быть перед тобой открыты, а сейчас у тебя здесь только два пути, и первый из них — собственноручно намотать на себя новую цепь и раствориться в чужой боли — самый вероятный. Если только…» — Если хочешь остаться с нами, — говорит Мудрец, — то никогда — слышишь? — никогда никаких чудес, ни плохих, ни хороших, ни средних. И тот соглашается, будто и правда веря, что у него нет выбора. Будто понимая, что Сфинкс придумал это правило только для него одного. Может, и понимая… Безымянному пока новенькому показывают его кровать. Табаки принимается рассказывать, что и как происходит в Доме, жар в комнате слегка утихает, и Слепой погружается было в дрёму, но дверь в коридор снова открывается и звучат до боли знакомые шаги. — Что? — шепчет Слепой и пытается сесть, но сил хватает лишь кое-как приподняться на локте. Ему приходит в голову, что шаги — наверняка снова выверт больного сознания, ибо человек, их оставляющий, никак и ни за что не может находиться сейчас здесь. Они виделись совсем недавно, а так часто Дверь не открывается. Да и что бы ей делать тут, в Четвёртой? Мысль эта проносится в голове мгновенно, и этого мгновения ему хватает, чтобы убедить себя в собственной правоте. Но вот открывается дверь в спальню, а за этим звуком — могильная тишина и странный сдавленный голос Сфинкса: — Лапуля? Слепой падает обратно на подушки и обессиленный, но счастливый хрипит вместо вошедшего: — Нет, это Призрак. Непривычно не чувствовать её запах, но Слепому хватает и звуков. Лапуля ходит тихо, аккуратно, почти как кошка. Она предпочитает платья, шурша юбками при каждом шаге, носит распущенные волосы и мягкие туфли. Призрак тоже может двигаться бесшумно, но только когда ей это нужно, обычно же она чеканит шаг, как генерал на плацу. Волосы она собирает в хвост, носит джинсы, мужские рубашки или свитера. Ходит босиком или в кроссовках и даже странно, как в такой обуви можно оставлять столько шума. Две девушки в одном теле отличаются, как небо и земля, и сейчас в их комнате определённо не Лапуля. Оставив Сфинкса без внимания, Призрак чуть не бегом направляется к койке Слепого. Стая ошарашенно молчит вся целиком, даже у Табаки нет слов. Но молчание такое громкое, что лучше бы ему прерваться. Мысли каждого из них, наскакивая друг на друга, взрываются в больной голове Слепого, как петарды, превращая её в огромную погремушку. «Кто это???» «Как она здесь оказалась?!» «Почему?!» «Нарушение закона!» «Ай да Слепой!» Последняя явно принадлежит Шакалу. Вожак пытается быть вежливым, но в голове полная каша. — Знакомьтесь, это мой брат. «Чего?!» — чуть ли не хором. «Нехорошо», — думает он и поясняет: — Брат по дождю. Не понимают. Думают, что он чокнулся. Да и чёрт с ними, устало решает он и шепчет Призраку: — Представляешь, в стае теперь ещё один дракон. Красный. — Да он бредит, — говорит Лорд вслух, и все облегчённо вздыхают. Бред — это понятно, это из-за болезни. С каждым может случиться. Призрак опускается на кровать рядом с ним, наклоняется, трогает прохладной щекой кипящий лоб. — Какой у вас интересный способ измерять температуру, — сладко поёт Табаки. «У вас», гляди ты. Призрак резко отшатывается и пробегается пальцами по лицу слепца. Быстрыми, легкими движениями по щекам, губам к шее и груди. — Смотрите, смотрите, точно, как Слепой, даже глаза закрыла! — шёпотом восхищённо комментирует Табаки. До чего насыщенный день у него сегодня. Наверное, уже подсчитывает, сколько из этих событий можно песен сложить. Призрак сдирает с него идиотский колючий свитер и компресс, и дышать становится намного легче. Зато начинает бить дрожь. Ругается сквозь зубы, кладёт ладони ему на грудь. Что-то шипит, как разъярённая кобра. Прикрывает одеялом и убийственно спокойным голосом говорит: — А у вас что тут, государственный переворот намечается? Решили от старого вожака под шумок избавиться? А что, хороший план, может сработать быстро и без напряга. «О чём это она», — тупо думает Слепой, а потом доходит: да она же злится. Кипит не меньше него, как бы паром голову не сорвало. Или чьи-то чужие головы. Становится интересно. Никогда ещё Призрак при нём так не злилась. — Что ты несёшь? — грубо говорит Сфинкс. «Да сегодня день откровений», — решает Слепец. Мудрый хамит в двух случаях: когда дико нервничает или когда боится. А сейчас-то что? — Я не несу, — из Призрака летят ощутимые искры, но голос по-прежнему тих, — я вежливо спрашиваю, какого хрена он с воспалением лёгких лежит тут, а не в Могильнике? И вдруг резко орёт так, что подпрыгивает даже обувь в коридоре: — БЕГОМ ЗА ПАУКАМИ!!! Кто-то, кажется, Горбач, кубарем слетает с кровати и так быстро скрывается за дверью, что Слепой не успевает расслышать шаги. Зато отлично слышит, как дышит Сфинкс, и пугается, что они с Призраком сейчас подерутся к невероятной радости Табаки. — Эй, — хрипит он и тянет на себя прохладную ладонь, — почему дверь открылась так рано? — Она не открылась, — мрачно говорит Призрак. — Я её взломала. — А что, так можно было? — Нельзя. Ни в коем случае, — ещё больше мрачнеет она. Вздыхает и добавляет: — Меня за это совсем не похвалят… Но и иначе я не могла. Последние два дня у меня было какое-то жуткое предчувствие. Не могла найти себе место, понимаешь? Конечно, понимаешь… Вдруг ойкает и стискивает его руку. Наклоняется и шепчет в ухо: — Меня поймали. Не знаю, что теперь будет, но ты не беспокойся, что-нибудь придумаю. Главное выздоравливай, ладно? — Ладно, — говорит Слепой. Она проводит ладонью ему по лицу, сверху вниз — любимый жест самого слепца — и резко встаёт с кровати. Бежит к выходу, но на миг замирает возле Сфинкса и что-то шепчет ему так тихо, что ни слова не разобрать. Потом вслух, всей стае: — Никому ни слова обо мне. Не надо, чтобы кто-то узнал, что она здесь была. Знаете, как это бывает, пойдут разговоры. И уходит. Сразу становится пусто. — Кого «её» она имела в виду? — тупо спрашивает Лэри. — Лапулю, конечно, — поясняет Табаки и добавляет мечтательно: — Прилетела, устроила переполох и улетела. Фурия. По-моему, я влюбился. Пробует было запеть, но сам себя обрывает и быстро перелазит на кровать к Слепому. Укладывается рядом, обнимает его поверх одеяла и горестно восклицает: — Прости, дорогой вожак! — За что ещё? — интересуется Слепой. — Я ведь всегда думал, что она твой вымышленный друг. — Всем бы таких вымышленных друзей, — фыркает с окна Волк. А Сфинкс молчит. Молчит, когда в коридоре раздаётся паучиный топот. Молчит, пока пожилая добродушная Паучиха осматривает Слепого и непрестанно охает. И пока два полупьяных Ящика перегружают его на носилки, молчит тоже. И также молча провожает его до Могильника. У самых дверей шепчет в ухо: «Завтра зайду» — и отправляется обратно. И пока Слепого окружает стая Пауков, раздевает холодными лапками, слушает, заглядывает в рот и уши, фотографирует, подключает капельницу и ещё какие-то пикающие аппараты, он совершенно безучастен и думает об одном. Что такого она шептала Сфинксу перед уходом?

* * *

Храм Единения — это свет. Это зелень травы и прохлада камня. Храм — это два солнца, застывшие в вечном зените по правую руку, и бледные капли звёзд по левую. Это сияющие светом души Единых и серые в своём одиночестве души Теней. Храм — это тела на траве и Двери, ждущие их обитателей. Храм — не дом приходящим. Но, как и Дом, он впустит каждого, кто готов подчиняться Законам. — Мы не осуждаем тебя, — участливый голос Верховной Жрицы бесплотен и беспол — она одна из самых древних Единых Храма. — В поисках своей Тени кто из нас не совершал ошибок? Поверь, мы совсем тебя не осуждаем. — Мы только не понимаем… — продолжает другая жрица, как будто они пьесу по ролям читают. Каждая из них о себе говорит «мы» как дань Теням, которыми они являлись когда-то. Хотя никто из них уже не помнит, каково это — быть разделёнными надвое. — Почему вместо того, чтобы привести сюда Тень, ты входишь в Дверь снова и снова. Ведь ты говоришь, сомнений больше нет? — Никаких. Все знаки указывают на то, что мы целое. — Однако ты не ведёшь Тень сюда, а вместо этого ломаешь Дверь в попытке сохранить его оболочку. Поясни. — Тогда… Раньше у меня тоже сомнений не было. Единые вспыхивают и начинают мерцать, изменяя цвета от лазурного до золотого. — Ах! Ах! — восклицает Верховная. — Бедняжка, ты так чувствительна. Пойми же, ошибки не запрещены. Они необходимы тебе, чтобы добиться результата. Пытаясь избежать их, ты ломаешь свою природу. А тем двоим, которых ты приняла за свои Тени, мы открыли лучшие Двери из возможных. Они получили прекрасные жизни, они теперь счастливы. Зачем ты мучаешь себя? — Я прервала их старые жизни в угоду себе ложными обещаниями. Они верили, что они мои Тени, только поэтому ушли со мной. Я обманула их. Больше так не хочу. — Упрямая… Ты же знаешь, у каждого из нас было не меньше десятка, а у некоторых сотни попыток перед настоящим Единением. Тут ничего не поделаешь, увы. И ты преувеличиваешь степень своей вины, в итоге для них всё сложилось гораздо лучше, чем прежде. Почему же ты несчастна?.. Что? Скажи громче. — Я не чувствую себя вправе распоряжаться ими. — Аа-ах, Лентишшшвантесаам, хотели бы мы облегчить твои страдания. Но каждый сам несёт ту ношу, что взвалил на себя. Тебе только стоит сбросить её и станет легче. Ну хорошо. Как же ты планируешь поступить? Ведь сейчас ты только кусаешь себя за хвост. — Я хочу привести его полностью, целиком. Если он окажется не Тенью, мы вернём ему оболочку и отправим назад. Эхо от дружного возгласа удивления и ветер в долине стихают одновременно. — Ты напрасно пользовалась этой Дверью так часто, — в голосе Верховной слышатся недовольные нотки. (Что ж, дорогая, время вспомнить, что в мире существуют настоящие эмоции). — Ты слишком привязалась к нему. — Как же я могла не привязаться, если мы — одно? — Ты сама себе противоречишь, — парирует Жрица. — Если ты уверена в нём, то терять тебе нечего. А то, что ты задумала — глупость несусветная. Он никогда не найдёт дороги. — Найдёт. Нет закона, запрещающего ему прийти. «Нет-нет-нет-нет-нет…» — повторяют они одна за другой. — Действительно, нет, — после раздумий говорит Верховная. — Но ты забываешь, что уже нарушила один закон. Ты силой вошла в Дверь и поэтому мы тут. Двери священны. Если мы не будем заботиться о них, всё рухнет. То, что ты сделала, недопустимо. Для тебя эта Дверь теперь закрыта навсегда. — Что?! — Да-да. И кроме того, её вообще теперь много лет нельзя будет использовать, пока не восстановится целостность. Для неё это очень опасно. — Нет… Нет, пожалуйста, не запирайте её. — Не плачь. Слёзы не смогут исправить того, что ты натворила. — Но я потеряю его теперь! Я столько сил приложила… Нет, прошу вас! Шелест, звон, шёпот. Они совещаются. — Хорошо. Мы пойдём навстречу и откроем эту дверь для тебя. Но только один, последний раз, чтобы у тебя была возможность забрать сюда твою Тень. И когда баллен-раш-би снизойдут на вас, ты поймёшь, что всё прежнее не имело значения. Ты видишь, мы понимаем и ценим тебя, Лентишшшвантесаам. Приходи, когда будешь готова. Вспышка, сияние и россыпь звенящих звуков. Девушка на траве вздрагивает и садится. Обнимает себя за трясущиеся плечи, утыкается носом в колени и так застывает.

* * *

Шлёп-шлёп-шлёп ходят Пауки по коридору. Кап-кап вливается жизнь через вены. Вопреки названию, в Могильнике жизнь повсюду. Размеренная, упорядоченная. Не гремит, не бьёт ключом, как в самом Доме, но окружает всё время, тихо и заботливо, постоянно напоминая — эй, не забывай, я здесь. Она кружит над тобой наяву — мягкими руками поправляя подушки, смачивая пересохшие губы, уговаривая потерпеть очередной укол, словно ты собирался удрать. Она с тобой и во сне: гладит по голове, пахнет лавандовым мылом, называет бедняжкой и обещает откормить, пока ты тут, в лазарете, потому что «вы только посмотрите, до чего довели ребёнка!» Слепой постоянно спит. Умудряясь во сне каким-то образом отсчитывать часы, проведённые в Могильнике. Он просыпается ненадолго, чтобы послушать чьё-то дыхание рядом, понять, что он всё ещё здесь, и снова провалиться в беспамятство. Возвращается в явь через двое суток, ночью, чувствуя себя если не полностью выздоровевшим, то точно новорождённым — слабым и каким-то обновлённым, будто через капельницу в кровь залили кого-то другого. Этот другой снова чувствует запахи и, хотя дышать всё ещё тяжело, хочет зачем-то немедленно встать и уйти. Говорит, ему срочно надо. Его ждут. Кто ждёт и где, не говорит, но рвётся из мягких удерживающих рук, пока не получает новую порцию дурмана и снова не проваливается в сон. А наутро возвращается окончательно. Ночные события вспоминаются смутно, словно в тумане. Он решил бы, что ему всё приснилось, если бы добрая лавандовая Паучиха не упрекнула, обтирая его влажной тряпкой: «И наделал же ты сегодня шороху, всех перепугал. Куда идти-то собирался, помнишь?» Он не помнил. Только одну неимоверную тягу, какой-то внутренний зов, не оставляющий сомнений. Сейчас его, к счастью, не было. Температура тоже прошла, но в груди всё ещё стоял ком, и Янус, явившись с обходом, строго приказал не вздумать вставать, или к кровати привяжет. Слепой и не встаёт. А так как выспался на два дня вперёд, просто лежит, слушает и думает. Подумать есть над чем. Например, о том, как Призрак узнала о его болезни и куда он пришёл бы ночью, если бы его не остановили. Он почти жалеет, что не успел добраться, но понимает — Дом его не отпустил бы тоже. После обеда приходит Сфинкс, всё такой же тихий и задумчивый, как два дня назад, когда провожал его в Могильник. Садится на пустую соседнюю кровать и молчит так красноречиво, что Слепой не выдерживает первым и спрашивает, как дела у стаи. Тогда Мудрец встряхивается и начинает бодро рассказывать о том, что новенький хороший парень, что Табаки окрестил его Македонским, что он стал для стаи родной матерью и всем стремится угодить и помочь. И что Табаки сложил о событиях «того дня» уже три песни, но поёт их шёпотом и только для состайников. — Играет в заговорщика и доволен, как слон, — усмехается Сфинкс и тут же без перехода, совсем другим голосом продолжает: — Янус говорит, ты был совсем плох. Говорит, едва всё не закончилось плачевно. Не верит, что о твоей болезни мы понятия не имели. Он скандалил со мной, представляешь? За то, что мы не привели тебя сюда раньше. Почти как та твоя… Молчит, подбирая новые слова. Слова должно быть не подбираются. По крайней мере цензурные, и Сфинкс встаёт и начинает ходить по комнате туда-сюда, как маятник. Слепой устаёт о этого мельтешения быстро, хотя и не видя его, но чувствуя каждой клеткой своего больного тела. Просит: — Давай, говори уже. Мудрец усаживается на кровать, на этот раз прямо к Слепому, забирается с ногами и яростно шепчет: — Ты хоть понимаешь, с кем ты связался? Ты идиот, Бледный. Ты понятия не имеешь, кто это, но называешь это существо своим братом! — А ты, значит имеешь? — недобро усмехается Слепой. — Представь себе, имею! Наклоняется совсем близко, дыхание тёплым облаком ложится на щеку Слепого: — Это же паразит, пиявка. Её нельзя считать человеком, потому что ничего человеческого в ней и близко нет! Она живёт чужой жизнью в чужом теле, высасывает всю его энергию, пока она совсем не заканчивается. Она пользуется тобой, она — само зло, вожак, опомнись. Не ведись на её разговоры, не встречайся с ней больше. Прошу тебя, подумай об этом. Слепой думает. Думает долго, вспоминает, как все эти годы он ждал встречи с Призраком и сколько радости они ему приносили. Он пытается представить ситуацию с позиции Сфинкса, но не может припомнить ни одного момента, когда встречи эти принесли бы ему вред. Он всегда получал от неё только поддержку, доверие и уверенность в собственных силах. Когда ему было плохо, она утешала. Когда грустно — развлекала и пела весёлые песни, пока он не начинал улыбаться. Она дала ему больше, чем кто бы то ни был в Доме, и теперь считать, что у неё были злые намерения, просто ересь и бред. И когда Пауки в коридоре начинают щёлкать выключателями, Слепой наконец говорит: — Ты ошибаешься. Всё было наоборот. Это я ею пользовался все эти годы, ничего не давая взамен. — Годы?! — ужасается Сфинкс. — Сколько же вы знакомы? — Давно, — туманно отвечает Слепой. — И я тебе точно говорю, насчёт неё ты не прав. Ты ничего о ней не знаешь. Сфинкс порывается было сказать ещё что-то, но вовремя тормозит, и невысказанная гадость повисает в воздухе. В палату заглядывает один из Пауков, включает свет и тихо исчезает. Сфинкс поднимается с кровати и какое-то время молча стоит рядом. — Ладно, — наконец говорит деревянным голосом. — Ты думаешь, что из нас двоих прав ты, а не я. Но как Хозяин Дома ты должен думать не только о себе, но и о тех, кто живёт с тобой рядом. Порывается уйти, но Слепой мигом хватает его за майку и заставляет наклониться. — Я и думаю только о вас, ты, скотина, — шипит он. — Мы оба думаем о вас. Когда тебя лупили в детстве, благодаря кому, ты думаешь, я стоял за тебя насмерть? Лосю? Да, но лишь поначалу. Это не Лось говорил мне всё время: «Кто-то ещё поможет ему?», и я бросал всё, потому что знал — никто больше. Лося давно с нами нет, и это не он, в конце концов твердит, постоянно: «Сфинкс же твой лучший друг, он всегда на твоей стороне». Ни разу о тебе дурного слова… А ты… Он закашливается и отпускает майку. Мудрец дожидается, пока приступ проходит, и тихо говорит: — Ладно, пусть так. Тогда скажи мне, почему в соседней с тобой палате сейчас лежит Лапуля? Она недалеко ушла от Четвёртой тогда, упала в коридоре и до сих пор без сознания. В очень плохом состоянии. Хлопает дверь. Он уходит, оставив Слепого в полном раздрае и жуткой необходимости сбежать от всего этого в Лес. Необходимости и невозможности.